nothingness.

      Тарталья устал. Ему надоело постоянно бороться за семью и собственную жизнь, у него уже даже не руки — всё тело в чужой крови, и с каждым днём он всё ближе к тому, чтобы наконец окунуться в неё с головой и захлебнуться. Теперь не получается считать убитых — каждый день прибавляется по десятку новых, и Тарталья уже не запоминает ни лиц, ни имён. Тихое мамино «Аякс», постоянно являющееся в ночных кошмарах, заставляет сердце Тартальи болезненно сжиматься. Нет, он — не Аякс, он — кто-то другой, некачественная копия, ведь Аякс был простым добрым мальчиком, любившим семью.       Лезвие уже привычно зажато между пальцами. Облегчения почти не приносит, но Тарталья продолжает резать бледную кожу ради того, чтобы увидеть кровь. Чтобы почувствовать, что он всё ещё человек, совсем как те сотни людей, которых он уже убил. Тарталья никогда не режет глубоко, — у него есть другие способы умереть, — только поверхностно, зато много. Тарталья вновь наносит порезы поверх только-только затянувшихся, наблюдает, как капельки крови выступают на поверхность. Совсем не больно, и Тарталья наносит ещё порез. И ещё. И ещё.       Тарталья приходит в себя лишь тогда, когда на руках, бёдрах и животе не остаётся живого места, а кровь собирается в лужицы на полу. Неприятно, но сил, внезапно, не хватает даже на то, чтобы встать и найти, чем можно обработать это уродство.       Тарталья уродлив. Его тело и душа испещрены незаживающими шрамами. Он ничтожество.       Тарталья прикрывает глаза, чтобы справиться с головокружением, а потом вдруг просыпается от того, что его встряхивают за плечо. — Чайльд! Чайльд, ты слышишь?       И как Тарталья мог забыть, что Чжунли обещал вернуться в этот день?       Ничтожество. Сейчас он оставит тебя.       Но Чжунли не оставляет. Подрывается, достаёт из шкафчика бинт и перекись и опускается на колени, начинает обрабатывать порезы, пока Тарталья в недоумении наблюдает.       Не ушёл?       Перекись останавливает кровь, и после обработки Чжунли остаётся только наложить повязки. Тарталья вновь выпадает из реальности. — Чайльд, ты опять задумался? — Чжунли легонько поглаживает Тарталью по плечу до тех пор, пока его взгляд не становится осмысленным. — Слышишь меня? — Да. — Нужно встать. Сможешь? — Нет, — честно отвечает Тарталья. Чжунли садится поудобнее — даже не обращает внимания на то, что его штаны давно пропитались чужой кровью. — Голова кружится. — Здесь душно, тебе может стать лучше на свежем воздухе. Позволишь помочь?       Дождавшись кивка, Чжунли поднимает Тарталью на руки и несёт на кухню, усаживает на подоконник и открывает окно; Тарталья становится заметно бодрее, когда прохладный свежий воздух начинает проникать в комнату. — Могу сделать сладкий чай, хочешь?       Чжунли пропадает из поля зрения Тартальи буквально на минуту, — младший не любит крепкий чай, поэтому долго заваривать его не нужно, — но когда возвращается, видит взволнованного Тарталью, старающегося сдерживать слёзы. Чжунли держит кружку, пока Тарталья делает глоток, а затем отставляет её на стол. — Сейчас тебе лучше? — Тарталья кивает. — Почему плачешь? — Я думал… думал, что ты уйдёшь. — Ты плачешь из-за этого?       Тарталья кивает ещё раз. — Чайльд, разве я не обещал не оставлять тебя? Что бы ни случилось, Чайльд, я буду рядом. Я ведь люблю тебя, ты это знаешь. Ты веришь мне? — Как ты всё ещё терпишь меня? Я столько проблем приношу, я убийца, я убиваю твой народ! Я уродлив, посмотри, сколько на мне шрамов. Чжунли… я так люблю тебя, ты должен быть счастлив! Зачем ты меня терпишь? — Чайльд, родной, я люблю тебя. С твоим прошлым, с твоими проблемами, с твоими шрамами — я люблю тебя всего. С чего ты взял, что мне нужно тебя «терпеть»? Твои шрамы не делают тебя уродливым, они значат, что ты продолжаешь бороться. Разумеется, я не могу быть рад тому, что жители Ли Юэ погибают, но убивать — не твоё желание. Ты делаешь это, чтобы выжить. Так за что ты постоянно пытаешься себя винить? — Тарталья смотрит с лёгким недоверием, поэтому Чжунли опускается на подоконник и пересаживает Тарталью на свои бёдра. Тот устраивает голову на плече Чжунли, и старший продолжает говорить шёпотом, рядом с ухом Тартальи: — Я счастлив, потому что ты со мной. Скажи, мне не стоило оставлять тебя на эти две недели? Бай Чжу упоминал, что тебе было непросто. — Ну почему Бай Чжу такой внимательный, — бурчит Тарталья. Ему потихоньку становится стыдно за своё поведение: вроде, оба взрослые люди, а Тарталья ведёт себя хуже Тевкра — требует внимания и любви, так ещё и привязать партнёра к себе пытается! — Не беспокойся об этом, произошедшее не связано с твоим отъездом. Ты не можешь вечно сидеть рядом со мной и вытирать мне сопли по первому требованию. — Ну, почему же не могу, — усмехается Чжунли, обнимая Тарталью крепче. — Я — архонт, мне есть на кого повесить дела. — Но я сомневаюсь, что именно так ты хочешь проводить время! — Тарталья явно успокаивается и возвращает свой обычный настрой, что не может не радовать Чжунли. — Это не значит, что я не могу, Чайльд. К тому же, может, я смогу найти в этом занятии плюсы. — Ты!.. — Тарталья отстраняется и меняет позу: оседлав Чжунли, он удобно упирается коленями в подоконник и кладёт руки на плечи партнёра. — Ты невыносим. — Этому я научился у тебя.       Мужчины, столкнувшись лбами, смеются. За то время, что они живут вместе, они действительно переняли некоторые привычки и черты характера друг друга, и если знакомые Тартальи были рады, что тот стал менее буйным, то коллегам Чжунли Тарталья не завидовал. — Чайльд, они болят? — смех затихает. — Не болят. Меня ранили множество раз, ты правда думаешь, что меня можно пронять этим? — отшутиться не удаётся, Чжунли всё ещё смотрит тревожно. — Саднят, когда я о них думаю, но боли нет. Честное слово. Не беспокойся об этом. Да, я… Спасибо, что помог сегодня. Сомневаюсь, что нашёл бы силы справиться с последствиями самостоятельно. — Пожалуйста, но я умоляю тебя: если захочешь устроить такое снова — потерпи до моего приезда. Так я хотя бы буду уверен, что смогу помочь, если что-то пойдёт не так. Я не хочу потерять тебя. — Не потеряешь, я от тебя так просто не отстану!       Чжунли знает.