Птица в клетке

Est-ce que je t’aime? J’sais pas si je t’aime Est-ce que tu m’aimes? J’sais pas si je t’aime (С фр. Люблю ли я тебя? Я не знаю, люблю ли я тебя. Любишь ли ты меня? Я не знаю, люблю ли я тебя.)

Mein Herz in Flammen Will dich lieben und verdammen (С нем. Мое сердце в огне Я люблю и проклинаю тебя.)

Топот военных сапог был повсюду. Пусть это и был штаб, где все считалось донельзя безопасным, но было все равно не по себе. А может так казалось именно тому человеку, который не принадлежал этому месту. Несмотря на плен, комната казалась довольно прибранной, будто бы для пленных высшего класса. Шатенка никогда не была стеснительной и считалась со своим статусом воплощения страны. В таком положении дел ощущаешь своё место в политике лучше всего. Воплощения было не так просто убить, но если бы она не была нужна, её бы не поместили в таких размеров комнатушку, приковав на железный стул. Стальную дверь приоткрыли. Девушка на стуле дернулась, ожидая худшего исхода. А ведь и вправду, пожаловало само местное начальство, даже без сопровождающих. Голубые, как самые холодные ледники в Антарктиде глаза виднелись из-под коротких волос, а взгляд впивался точно сотнями игл, ища в чужих последние остатки уверенности. Прошагав ближе к стулу, чеканя каждый шаг, второе воплощение в комнате заговорило: — Это было даже слишком просто. — с толикой хитрости выдала девушка в чёрной форме. Вороний плащ был аккуратно сложен и поставлен на хлипкий стол, а фуражка с серебряным орлом была снята и зажата в бледной руке без перчатки. — А меня предупреждал Италия о вашей с Великобританией историей на несколько веков. — Статная фигура в тёмном начала приближаться, пока не оказалась за спиной кареглазой. — Может попробуешь оправдать свой проигрыш, Франция? — ногти, точнее когти впились в плечи француженки. Ещё чуть-чуть и потечёт кровь. Несмотря на запугивание, страна не была настолько слабой, что знала и коротко-стриженная. — Германия, твои действия непозволительны и неприемлемы! Ты представляешь последствия своих поступков?! Или ты правда думаешь, что моя семья не сдерет с тебя три шкуры?! — английский был для неё как родной, но он не казался француженке подходящим для показания своей невероятной ярости. Возможно, на иностранном языке её слова не звучали столь угрожающе, но Франция знала, что ни за что не дастся воплощению нацизма, даже если бы её пристрелили здесь же, как последнюю собаку. — И опять ты заладила про этого чопорного англичанина. А насчёт твоих сыновей — у них слишком много проблем. Могу даже сказать, что твой великолепный муж пока не предпринимал попыток твоего спасения. — со злорадством сказала немка. И с чего она с таким пренебрежением говорит о Великобритании? Франции это не нравилось. По сути, как ей может нравится подобное обращение к мужу?! — Думаешь, меня этим можно разозлить? Меня больше раздражает то, как ты обращаешься к нему! — прошипела француженка. — Имею полное право, и к тому же, это обоюдная ненависть. — ответила Третий Рейх, затем опёрлась плечом об стену. — С чего бы тебе ненавидеть моего мужа? — ненависть Великобритании с точки зрения страны понять можно было, а вот немки… На этот вопрос холодные глаза метнулись в сторону Франции, как пуля пронзая. В глазах ясно читалось: «из-за тебя». Вообще, француженка заложила именно политическую сторону вопроса, но видимо Нацисткой Германии хватало и личного, чтобы до глубины своих же голубых глаз (Франция не могла думать про душу коротко-стриженной, думая, что таковой просто не существует) ненавидеть кого-то. И эта ненависть пала на возлюбленного шатенки. Отношения Британии и Франции никто из стран не мог описать. Воевали они будто всю жизнь, но было и ощущение, что они имели уют, семью и были для всех примером лучшей династии тоже всю жизнь. Их любовь была нежная, а их поместье будто пахло стариной, элегантностью и классикой. Они считались поистине самой роскошной парой среди государств всех времён и народов, создавая тандем сильных держав. Сыновья — самые известные, Соединённые Штаты Америки и Канада и больше родственники, нежели родные, Австралия и Новая Зеландия. Штаты и Канада набирали силу на мировой арене, готовясь стать новыми державами, а Новая Зеландия и Австралия довольно стабильные и хорошие государства для проживания. В общем, идеальная семейка. Не заметить этакой ревности Третьего Рейха Франция не могла ни в коем случае. Ей даже льстило такое. Но это не была такая же ревность, которая описывается в романах о любви. О, нет. Немка скорее прострелила бы себе голову, чем назвала бы это ревностью от неразделенной любви. И это точно не любовь. Это то, от чего у француженки могла застыть кровь в жилах, то, что страшно настолько же, какие пытки здесь её ждут. Желание присвоить себе. Как предмет. Как красивую статуэтку в самом лучшем и дорогом магазине. Желание владеть и властвовать, упиваться болью красивой статуи. Третий Рейх была воистину сумасшедшей. Сумасшедшей до мозга костей, от головы до самых пяток. Франция сомневалась, что такой человек способен на любовь в принципе. И она ненавидела тех, кто мешает ей овладеть своей самой желанной статуэткой. — Посуди сама. Будто бы он будет лезть на рожон и атаковать меня сразу после твоей поимки. Нет, они будут разрабатывать план, и составлять его тщательно. У меня есть примерные наброски их идей. На это уйдут месяцы, а то и годы. А пока ты тут… — немка снова подошла ближе, только теперь она смотрела в лицо Франции, ставя свои руки на конец верхней части стула, по бокам от головы шатенки. — Ты являешься моей пленницей. А своих пленных мы пускаем либо на колбасу, либо в газовую камеру. — стул хоть и был железный, но он все равно чуть качнулся от напора и возможно бы упал, если бы его вовремя не словили. Нацистская Германия никогда не отличалась атлетическими способностями, походя на среднюю комплекцию, выигрывая ростом и острым умом, с повадками на хитрость. И это было заметно по её напрягшимся мышцам лица и всего тела во время падения стула. Тот факт, что она его, пусть еле как, но словила и поставила на место дал четко понять француженке — черта с два она позволит хоть кому-то пустить её на мясо, даже самой себе! Все таки слабость. Холодные глаза на момент смягчились, осматривая шатенку на наличие каких-либо ранений. Затем, тонкая рука схватила подбородок Франции, притянув к себе. Девушка уже думала, что сейчас Третья Империя будет воплощать все свои садистские мечты в реальность, но осмотрев лицо, пальцы отстранились. Француженка учла, немку не интересовало тело. Это могло помешать первым мыслям о совращении и побеге. Пользоваться единственной слабостью Третьего Рейха будет тяжелее. Что её увлекало? Трудный вопрос. Особенно учитывая тот факт, что Франция не могла что-либо сказать об отношениях немки и её озабоченностях в принципе. Сродни никому не было известно, какие отношения были у Нацисткой Германии и с кем. На людях она поддерживала связь с Японской Империей и Фашисткой Италией, а на личном, так сказать, фронте, не находился ответ. Многие заметили на собраниях стран, как Третий Рейх и Советский Союз могут переглядываться и мимолётно улыбаться друг другу. Ходили слухи об их дружбе с детства. Но что никто не мог не подметить для себя — это едкое желание нацистки сделать что-то с Францией. Причём вслух это не проговаривалось. Все присутствующие будто чувствовали эту энергетику от Третьей Империи, которая становилась более острой и пылающей, стоило француженке не просто сидеть и заполнять бумаги. Семейные переговоры, переговоры с мужем и другими странами, выступления, на это все у Нацисткой Германии была особая реакция. Великобритания давно заметил это, поговаривают именно из-за собственной жены у этого англичанина выпирают венки на лбе, когда ему приходится пересекаться с Третьим Рейхом. Франция интересовалась этим. Она не находила во внимании немки к себе чего-то отвратительного, считая, что до действий это никогда не дойдёт. А ведь дошло. Да ещё и до каких! Француженка прекрасно понимала свою красоту и грацию, из-за чего сваливала эту увлеченность именно на внешность. Все таки, Третий Рейх писала картины. В этой комнате их не было, но она не сомневалась в том, что коротко-стриженная заставила своими картинами весь свой кабинет, особенно если вспомнить про её завышенное эго и идею высшей расы. А если посудить, то кто был у немки, кроме неё? Можно было бы оправдаться тем, что она выбрала путь полного подчинения себе контроля, как страны и ей совсем не хватало времени на семью, но откуда тогда наследник немецкого рода — Германия? Правопреемник, единственный сын. Были ли у Третьей Империи отношения, причём с мужчиной? Если Франция ещё могла поверить в то, что близость у немки была, то, мужчина? Разве Третий Рейх сейчас не показывает, кем именно она увлечена? Что-то она задумалась. Франция уже успела соскучиться по Великобритании, а цепочка мыслей привела к Нацисткой Германии и её отношениях, вместе с Германией младшим. Конечно, это было полезно знать, чтобы выбраться отсюда, но зашло все на слишком личный манер. А пока каштановолосая задумалась, Третий Рейх уже принесла для себя стул и села напротив шатенки, ожидая от неё хоть какой-то реакции. Пальцы второй руки в белой перчатке щелкнули рядом с лицом девушки, обращая на себя внимание, а лицо скривилось. Не нравилось Третьему Рейху это витание в облаках. — Как ты знаешь, твои земли теперь под моим контролем. Так позволь спросить… — в светлых глазах точно начала плескаться темная магия. — Где твои основные документы? Мои люди перерыли все, но их как след простыл. Может, у тебя есть особый тайник? — пусть это и казалось просьбой, но тон был такой, что если Франция не ответит, это уже будет далеко не вежливый вопрос. — Мы перестраховались и оставили важные документы у Британии. То, что осталось у меня — пустышки. — Франция не могла сказать это не без улыбки. Немецкой скотине не достанутся даже залежи ископаемых и места с плодородной землёй! Бледное лицо немки стало строже и худее, а острые клыки стали выпирать сильнее, чем прежде. А ведь французский народ не верил в свой проигрыш! Думали, что победят, что немцы — никто, по сравнению с ними! А теперь поглядите, воплощение их земель сохранило важные бумаги у союзника! Причём у Британца… В голубых глазах точно нечистая магия бурлила, пока их обладательница резким движением вынула из длинных сапог два стилета, затем вонзив их в кисти рук Франции. Красивая гравировка "Нацисткой Германии от Королевства Италии" испачкалась густой алой кровью, а сама шатенка кричала от боли, дергаясь. Третий Рейх не убирала руки от ножей, смотря на страдания француженки. Франция держалась изо всех сил, чтобы не заплакать и не кричать сильнее, из-за чего получалось только рвано вдыхать и выдыхать воздух с запахом собственной крови. Поняв, что больше криков она не дождётся, немка вынула стилеты, брезгливо положив их на рядом стоящий стол, стараясь не задевать чужую кровь и не замарать белую перчатку. Ну что ж. Не сказать, что она не ожидала подобного исхода. Ведь, если посудить, информацию по поводу французских земель можно будет узнать другим способом, на это просто понадобится время. Не стоит выпускать своих внутренних цепных псов из-за того факта, что Франция передала все бумажки именно Британии. Это того не стоит. Точно не стоит. Нацистская Германия встала со своего стула, чинно прошагав в конец комнаты, ближе к двери на выход. Она накинула длинный плащ на свои плечи, и повернулась спиной к француженке. Из-за этакого застывания на месте, шатенке показалось, что статная фигура уже собирается уходить, оставив её с проткнутыми руками, и знай бог, что произойдёт, если их не обработать, но коротко-стриженная заговорила, причём тише, чем раньше. — Но это было не все, что мне нужно от тебя, — все ещё не поворачиваясь промолвила Третий Рейх. Франция заранее насторожилась, но не подала виду. — Я до сих пор помню вечер оперы, в честь окончания Первой Мировой Войны, — Германия сказала это довольно глубоким голосом, словно видела эти моменты прямо перед собой, ностальгируя. Такой перескок темы озадачил Францию. Она ожидала вопросов, касательно, хотя-бы мужа, её самой, вообще все, но 1918 год… К тому же, француженка имела довольно скудные воспоминания, ведь все случилось так сумбурно и внезапно. Победа, исчезновение нескольких Империй, появление на мировой арене Советского Союза, Версальский договор. Тем временем, немка продолжила. — Тогда я была на фронте. После вестей о землях Российской Империи, которые стали Советскими я осталась на некоторое время у русского и от него узнала о вашем празднике. Союз такие вещи поистине ненавидит, поэтому приглашение он отдал мне, — а вот это заявление было шокирующим, ведь никто не видел немку «без приглашения». — Моего брата вы тогда тоже пригласили, но почему-то мы не виделись. — как поняла Франция, немка имела в виду тогда хлипкого Веймарскую Республику. — Но это не так важно. Я слышала твоё выступление. Третий Рейх назвала бы сам вечер довольно скудным, так как все страны были на износе, а денег на шикарный стол и сами декорации просто не было. В самом начале уже хотелось уподобиться Советскому Союзу и проклясть все это мероприятие в принципе, но нет. Пусть Нацисткой Германии и не нравились лицемерные лица и такие же улыбки на подобных праздниках и встречах, но саму идею она, как аристократ, любила. Плюсом служило то, что те улыбки не были фальшивыми. Все страны поистине радовались окончанию войны, но во многих читалось горе и они не сильно это скрывали. Немке довелось лицезреть эту войну собственными глазами, потому-что Германская Империя захотел отправить именно Третий Рейх на фронт, пока Веймар прохлаждался и продолжал играть роль идеального сынка. А немка была так, расходный материал. Правда, нацистке не удалось хорошо повоевать в бою, она была больше мозгом, сидя в окопах и придумывая стратегии. Но иногда приходилось брать оружие в свои руки и с яростью набрасываться на противников. Выходило из рук вон плохо, но она осталась жива, а сейчас тем более, став лидером и канцлером всей Германии. Поэтому она хорошо понимала тоску в глазах остальных воплощений. После половины времени уже стало не настолько плохо, больше хотелось спать, нежели злиться. Найти Веймара и отца не удалось, а егермейстер во фляжке начинал пустеть. Из-за необходимости наполнить фляжку хоть чем-нибудь, желательно алкогольным, пришлось на середине оперы прерваться и идти в малый зал. Пели неплохо, обычные людишки все же постарались, но это не сильно волновало немку, которая потихоньку попивала уже сухое вино, пытаясь отогнать сон куда подальше. Затем, даже в маленьком зале заиграла музыка, а за мелодией послышался голос. Такого голоса Третий Рейх никогда не слышала, он был бархатистый, без единого намёка на хрипоту, не был слишком низким, или высоким, идеальная середина. Пели плавно, словно желая убаюкать ребёнка, так спокойно, но все же с характером. Будто бы у обладательницы чудесного голоса он был весьма горяч. Желание уснуть стоя улетучилось вместе с остатками вина, пока Нацистская Германия хотела как можно быстрее добежать до главного, самого огромного зала. На ступеньках наверх пришлось пару раз споткнуться, из-за чего острые клыки скалились, а движения становились ещё резче, чем прежде. Какая была по счету дверь?! Хотя, какая разница! Из дурных мозгов полностью ушла мысль, что двери в огромное помещение были, как раз таки, самыми гигантскими на этаже, поэтому красивейшая дверца показалась неплохим вариантом. За деревяшкой оказалось место без каких-либо свечей и других источников света, но можно было и так понять, что это была этакая гримерная. Отсюда звук был слышен намного лучше. А вот уже в конце этой комнаты была видна сама сцена, причём даже не с первых рядов, а ты в прямом смысле оказывался на сцене! — Gottverdammt… (Твою мать…) Тем временем девушка, певшая на сцене совсем не заметила иного за кулисами, продолжая свою арию, которая была великолепной. Отсюда, немка могла ещё лучше уловить все детали шоу. О, как же неизвестная могла перескакивать с высоких нот, на средние, а со средних на низкие, а потом с низких на высокие! У немки скручивало живот и перехватывало дыхание каждый раз, когда эта особа начинала петь громче. Третий Рейх была готова слушать этот голос хоть всю жизнь напролёт без остановок. Неизвестная точно должна была пойти в коллекцию самым лучшим экземпляром, после разгрома Веймарской Республики немка об этом позаботится. Улыбнувшись своим мыслям, коротко-стриженая прикрыла глаза от удовольствия и задумалась. А точно ли это была незнакомая для Нацисткой Германии? Немка отодвинула кулисы, мешавшие увидеть артистку, из-за чего её чёрная макушка выглядывала, но этого никто из зрителей не заметил, продолжая наслаждаться волшебным пением. На сцене стояла шатенка с декоративным бардовым шарфом на шее, в чёрной юбочке до колен и в чём-то похожем на свитер в черно-белую полоску. Это был не человек, а воплощение… — Я просто не могла пройти мимо. Даже сама не заметила, как прошло время, а певцы все сменялись друг за другом. Удивительно, что меня тогда никто не заметил, в угоду своей юношеской бестолковости мне приспичило так и застыть за кулисами. — гаденько смеялась Третий Рейх. Франция не знала, стоит ли добавлять свои комментарии к этому, или нет. Чтобы немку заинтересовал именно её голос, когда на сцене выступали и другие профессиональные певцы в опере? Конечно, ещё в колониальное время француженка увлекалась пением и всячески старалась не забывать об этом, тренируясь и слушая самые изысканные голоса в мире. Но этого никто не замечал, кроме её семьи. Третий Рейх продолжает удивлять. — И что тебе нужно, в таком случае?.. — спросила француженка, надеясь на что-нибудь адекватное и не опасное. Руки не переставали болеть, а немка даже бровью не повела на это. — Мы, конечно же, не в огромном зале, с шикарной сценой и толпой зрителей, — намекая на не шибко хорошее состояние комнаты с иронией промолвила она. Немного помотав головой, хорошенько задумываясь над своими словами, немка продолжила. — Спой мне, — после этих слов Нацистская Германия наконец-таки повернула голову к своей собеседнице. — Как тогда, в 1918. Франции даже на секунду показалось, что перед ней не жестокий диктатор и убийца, а обычный обыватель, восхищающийся её талантом. От этого, её рот только и мог, что открываться, да закрываться, как рыбка в воде. Немка посмотрела более проницательно, во взгляде читалось что-то похожее на просьбу, но была ли нацистка способна на такое? Жена Великобритании отвела взгляд, поворачивая голову правее, чтобы не видеть второе воплощение. Она сама не поняла такой порыв за собой. Насколько бы глупа не была идея с песнопениями, но почему-то, не хотелось смотреть в глаза. Но и спеть не позволяла гордость. Третий Рейх прикрыла глаза, ухмыляясь. Горделивая персона, ну надо же. Значит нужно говорить с француженкой по-другому. Причинять боль, пока что, не хотелось. Наоборот, хотелось увидеть её во всей красе, а не страдающую в муках. Немка пусть и считала пытки настоящим искусством и упивалась ими, но на сегодня хватит. Погодите. А кто сказал, что нужно говорить? Нацистская Германия улыбнулась шире своей идее, чуть прокашливаясь. Пусть и получится не так красиво, как это получалось у Франции, но стоило попробовать. Француженке уже хотелось спросить, с чего Третий Рейх замолчала, как она приложила руку ближе к середине груди и начала завывать знакомую мелодию. — Oh ma douce souffrance (О, моё сладкое страданиe) Pourquoi s'acharner tu recommences, (Бороться ни к чему, ты снова начинаешься…) Жена Британии в шоке уставилась на поющую, надеясь, что она бредит. Третий Рейх… поёт? Только потому-что сама Франция не захотела? А пока она была в замешательстве, нацистка начала петь уже громче, пытаясь избавиться от хрипоты нот и мерзкого ощущения, будто она проговаривает строчки с выражением, а не поёт. Немке всегда казалось, что её пение слишком плохое и вялое. — Je ne suis qu'un être sans importance (Я только ничтожное существо.) Sans lui je suis un peu paro' (Без него я немного не в себе.) Франция, если бы могла читать чужие мысли, согласилась бы с немкой. Петь Третий Рейх не умела совершенно. Больше походило на переигрывание в театре, если честно. Можно было ли вообще называть эту трель искусством? Нацистская Германия остановилась из-за высоких нот в припеве. Немка бы их в жизни не потянула бы. Но смог их спеть кто-то другой.

Je déambule seule dans le métro (Я брожу одна в метро.) Pour oublier ma peine immense (Для того чтобы забыть мою безмерную боль.) Je veux m'enfuir que tout recommence (Я хочу убежать, чтобы все началось заново.) Oh ma douce souffrance (О, моё нежное страдание.)

Шатенка конкретно разыгралась со своей арией, поднимая ноты все выше и выше. Звук тоже с каждой строчкой становился громче. Было ощущение, что она не была прикованной к стулу, а летала где-то в облаках, как свободная птица, даря свой голос людям. Но сейчас, все это посвящалось одной немке. Человеку, который запер бедную птичку, не позволяя дарить народу счастье и наслаждение прекрасным. Француженка думала про себя, что начала только потому-что не хотела, чтобы немка испортила всю песню до конца.

Je remue le ciel, le jour, la nuit (Я переверну небо, день, ночь.) Je danse avec le vent la pluie (Я танцую с ветром, дождём.) Un peu d'amour, un brin de miel (Немного любви, чуточку мёда.) Et je danse, danse, danse, (И я танцую, танцую, танцую,) Danse, danse, danse, danse (Танцую, танцую, танцую, танцую.) Et dans le bruit, je cours et j'ai peur (И в шуме я бегу и мне страшно.) Est ce mon tour? (Сейчас моя очередь?) Vient la douleur… (Приходит боль…) Dans tout Paris, je m’abandonne (Во всём Париже, я сдаюсь.) Et je m'envole, vole, vole, vole, vole, vole, vole (И я взлетаю, лечу, лечу, лечу, лечу.)

— Comme si je l'entendais pour la première fois. Tout aussi beau. (Как-будто впервые слышу. Также шикарно.) — прошептала Третий Рейх. Ей казалось, что сердце сожгло, мозги расплавились, а несуществующая душа улетела в облака. — Je ne savais pas que tu pourrais aimer autant quelque chose. (Не знала, что тебе может что-то настолько понравится.) — с усмешкой сказала певица, внезапно чуть покрывшись румянцем. И с чего-бы её могло это тронуть? Это только потому-что она давно не получала комплименты за свои арии, а не из-за Нацистской Германии. Точно, ничего более. Парочка не замечала посторонние звуки за дверью до последнего, пока её не толкнули, почти что не вышибив снаружи. В комнату вошел светлоглазый юноша, лет эдак двадцати, не старше. По напрягшемуся лицу и складочке между бровями можно было понять, что он нервничает и волнуется. Его серая униформа была покрыта грязными пятнами, из-за чего Третий Рейх закатила глаза. Устроит она им выговор, но только потом. Настроение сейчас такое, что хоть на Луну и обратно, нежели орать на своих солдат. — Mein Fuhrer, der UdSSR*. Er ist zu Ihnen gekommen. (Мой Фюрер, СССР. Он к вам пришел.) — быстро пролепетал юноша. Нацистская Германия подошла к нему, понизив тон. Похоже, не хотела, чтобы француженка услышала что-то важное. Но к её возможному счастью, немецкий Франция понимала плохо. Немка посмотрела на неё, потом обратно на юнца, говоря ему еще тише. Парниша кивнул, переведя взгляд на железную дверь. — Du bist frei. (Ты свободен.) — сухо бросила Третий Рейх. Сразу после закрытия двери последовало недовольное бормотание. — Союз, почему ты так не вовремя?! — шикнула нацистка, прищурив глаза. Жене Великобритании не послышалось? Это был русский. Ладно французский и английский, они считаются официальными языками на собраниях стран, но откуда-то немка выучила русский? Причем тон этих слов был похож на обиженного и негодующего ребенка, который узнал, что шоколада больше не будет. Третий Рейх же продолжила, таким же ворчливым тоном, с выделяющимся акцентом, особенно на букве "р". — И что ему понадобилось от меня сегодня? Ума не приложу! Мы даже не договаривались о встрече. Нацистская Германия уже не казалась хладнокровной глыбой. Франции думалось, что немка может снять с себя привычную холодную маску и дать волю более бытовой стороне себя только с ней, но у нацистки было уже минимум два человека в списке, которым это было позволено увидеть. — Вынуждена покинуть тебя, а то мне не хочется слушать бурчание русского. — было сказано на привычном для них английском. Фуражка была надета, а плащ накинут на плечи. Немка, как и сказала, удалилась, аккуратно прикрыв железяку. Выходит, немка может походить на нормального человека с людьми, которые являются что-то вроде слабости для неё. И это не только Франция. Стальную плиту опять открыли. Тот юноша, который приходил несколько минут ранее, держал в руках бинты и несколько маленьких скляночек, взглядом скользя по рукам француженки. Ох, Рейх…