Wrecked

      Зима - это что-то волшебное, наполненое счастьем и яркими огоньками на улицах. Улыбками, заливистым смехом и верой в лучшее. Это было его любимым временем года. Пока Юнги не бросили накануне рождества, даже правильнее сказать не бросили, а выбросили, как уже залежавшийся мусор. Теперь зима на вкус отдаётся горьким дымом сигарет, таким же горьким как и вино, которое он берёт довольно часто с того момента, солёностью слёз и горечью утраты. Утраты счастья.       Расставание стало пиковой точкой для его внутреннего распада.       Иногда боль не приходит с громом и криком. Иногда она подкрадывается тихо, как вор, и крадёт тебя по кусочкам, пока не останется лишь пустая оболочка. Именно так и случилось с Юнги.       Его отношения с Хосоком начались как мечта. Яркий, уверенный в себе альфа, казавшийся воплощением всех тех мечтаний о любви, что таились в сердце Юнги. Первые месяцы были наполнены огненной страстью и обожанием. Хосок говорил постоянно прекрасные слова, те, что, казалось бы, каждый омега хотел услышать, настолько правильно подобранные, дарил дорогие подарки, о которых, такой как Юнги, не мог даже и мечтать, представлял его своим друзьям, проводя весело совместное время. Юнги, молодой и наивный, не мог не поверить, что нашёл свою вторую половинку, такого замечательного альфу.             Но постепенно всё изменилось. Комплименты сменились лёгкими, почти незаметными уколами. «Ты сегодня в этом? Мило, конечно, но... не думаешь, что это слишком ярко для тебя? Тебе вроде не пять лет Юнги». «Опять читаешь эти глупые романы? У меня даже младшая сестра читает книги посерьёзнее». «Может, не стоит заказывать десерт? Ты же, вроде, следишь за фигурой». «Юнги, у тебя слишком разыгралась фантазия, сними розовые очки, мысли приземлённее».       Юнги сначала отшучивался, списывая всё на плохое настроение Хосока, потом молчал, но фразы копились, как пыль в углах, и скоро он начал замечать, что стал становиться другим, а через полгода вовсе поймал себя на том, что постоянно извиняется — за свои мысли, за свои желания, за то, каким он был. Он перестал носить яркую одежду, перестал делиться мечтами, убрал книги с полки, отказывался от десертов, даже когда очень хотелось. Старался занимать меньше места — в квартире, в разговорах, в жизни Хосока.

***

      Был обычный декабрьский вечер, уже похолодало, весь город, вдоль и поперёк, стал украшаться, готовясь к праздникам, сверкающими огоньками, шариками и ёлками, только вот в их с Хосоком квартире было пусто, ни огоньков, ни ёлки, ни капли праздника, воздух стоял неподвижный, выцветший, будто выдохшийся от долгого молчания и было не просто холодно, а пугающе, что любой заходящий в их квартиру мог это почувствовать - само пространство уже говорило, что у них всё стало плохо.       В квартире витал запах ужина — того самого, что был приготовлен с почти болезненной старательностью. Ужин прошёл в гнетущем молчании. Робкие попытки заговорить разбивались о стену односложных ответов, и тишина сгущалась, становясь почти осязаемой. Спустя час, когда посуда была уже вымыта и расставлена по полкам, в гостиной застыли двое: спина альфы, неподвижно уткнувшегося в телефон, и омега, нервно теребящий край свитера. — Хосок? — тихо позвал Юнги, делая шаг вперёд. Тот медленно повернул голову. Его глаза были пустыми, как два кусочка льда. — Что? — Мне кажется... мы отдалились друг от друга. Мы почти не разговариваем. Ты ко мне даже не прикасаешься. Я не понимаю, что происходит. Хосок тяжело вздохнул, отложив телефон. — Опять это, Юнги? Опять эти разговоры о чувствах? Мы же взрослые люди. Неужели ты до сих пор веришь, что отношения — это вечный медовый месяц? — Я не про медовый месяц! — голос Юнги дрогнул. — Я про то, что ты отворачиваешься, когда я пытаюсь тебя поцеловать! Что ты уже три недели не смотрел мне в глаза! Про секс я вообще молчу! — Ты слишком многого хочешь, — Хосок нахмурился. — Ты слишком многого ждёшь. Это утомительно, Юнги. Невыносимо утомительно. — Утомительно? — Юнги прошептал, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Желать простого человеческого тепла? Это утомительно?! — Видишь? — Хосок развёл руками. — Ты опять всё драматизируешь! Строишь из себя жертву. Я не могу постоянно давать тебе подтверждения, что всё хорошо. У меня своя жизнь. А ты... ты стал невыносимо сложным. И скучным, если честно. Слово «скучный» повисло в воздухе, тяжёлое и ядовитое. Юнги отшатнулся. — Я... скучный? — Да, — Хосок сказал это спокойно. — Ты перестал быть тем человеком, в которого я когда-то влюбился. Ты стал каким-то блёклым. От тебя разит отчаянием, Юнги. Ты не тот, кого я представлял рядом. И мне это надоело. Ты мне надоел. Он поднялся с дивана и быстро прошёл в спальню, через минуту выйдя с небольшим дорожным чемоданом. — Я приду за остальными вещами позже. Напишешь, когда тебя не будет дома. И дверь закрылась с хлопком. Именно от этого громкого хлопка Юнги и рухнул на колени, не в силах держать себя на ногах. Не было криков, не было слёз — лишь оглушающая тишина, в которой эхом отдавались последние слова: Скучный. Сложный. Надоело. Ты мне надоел.       Его выбросили. Стёрли. Как ошибку. Как что-то ненужное. И самое ужасное было в том, что в глубине души он всегда этого боялся.

***

      Первые дни прошли в оцепенении. Он не плакал. Он лежал лицом к стене и чувствовал, как что-то внутри него медленно и необратимо ломается. Хосок ушёл, забрав с собой последние остатки веры Юнги в себя. «Ты слишком сложный», «Ты слишком многого хочешь», «Ты не тот, кого я представлял рядом». Слова, как ножи, вспарывали душу снова и снова.       Лёжа в кровати, Юнги чувствовал не просто одиночество. Он чувствовал физическую пустоту по ту сторону матраса. Он не просто лежал в кровати. Он тонул в ней. И единственным доказательством, что он ещё жив, была та боль, что сжимала его горло каждый раз, когда он переворачивался на пустую, холодную сторону.       Простыни пахли только им, только его запахом - мохом с нотками древесины. Для Юнги этот запах сначала был опьяняющим — он ассоциировался с силой, надёжностью, статусом, сейчас же это был чужой запах, запах от которого хотелось избавиться, но он как назло пропитал всю квартиру, даже не дав и капли запаху омеги на совместное существование. Он лежал на самом краю, съёжившись, стараясь не занимать много места, будто боялся потревожить призрак, спавший рядом. Подушка, которая раньше хранила след чужого дыхания, теперь была просто холодным комком пуха.       Тело помнило всё. Спина ждала привычного тепла другой спины. Рука искала в темноте чужую руку, чтобы переплестись пальцами. Ступня инстинктивно тянулась к другой ступне, чтобы согреться. И каждый раз, натыкаясь на холодную простыню, он испытывал мгновенную, острую боль, будто его столкнули в ледяную воду. Это было крошечное, но ежесекундное предательство тела, снова и снова напоминающее мозгу: «Его нет. Ты один. Ты не нужен».       Иногда он просыпался от того, что ему мерещилось во сне, как рядом кто-то спит, и подрываясь от сна, он вновь натыкался на пустоту. И тогда он лежал, не двигаясь, смотря в потолок, и чувствовал, как стыд разливается по телу жаркой волной. Стыд за свою слабость. За свою потребность. За то, что он всё ещё тоскует по тому, кто его презирал.       Самым страшным были рассветы. Когда сквозь шторы пробивался первый серый свет, и он понимал, что пролежал без сна всю ночь. Что впереди — новый такой же день. Что эта кровать, этот дом, эта жизнь — теперь его тюрьма. И ключ от неё унёс с собой тот, кто однажды ему казалася идеалом.       Он заставил себя встать. Спустя неделю. Пошёл в ближайший супермаркет, движимый лишь инстинктом выживания. Стоя в очереди, он уставился на стойку с сигаретами. Хосок ненавидел, когда он курил. Юнги бросил, стараясь быть «удобным», «правильным». Теперь он купил пачку, ту самую, что всегда брал раньше. На улице, прислонившись к холодной стене, он с дрожащими руками прикурил. Первая затяжка обожгла лёгкие, заставив его закашляться. Горький дым смешивался с горькой реальностью. Это не было освобождением. Это было капитуляцией.       Время шло, но боль не утихала. Она менялась. Острая, режущая боль сменилась тупой, ноющей пустотой. Город ярко сверкал, люди смеялись, держась за руки, а Юнги чувствовал себя призраком, блуждающим среди этого веселья. Он начал работать в кофейне — нужно было чем-то платить за квартиру. Первый рабочий день прошёл в тумане. Его пальцы сами помнили движения, он варил кофе, мыл кружки, а сам чувствовал себя роботом, чью душу вынули и заменили набором функций. Он говорил «здравствуйте» и «спасибо», но слова были пустыми, лишёнными смысла. Клиенты были размытыми пятнами. Единственным якорем служил горький вкус сигарет, выкуренных в перерывах в грязном дворике за кофейней. Дым щипал глаза и горло, и эта боль была хоть каким-то доказательством, что он ещё что-то чувствует.       Постепенно жизнь свелась к новому, убогому ритуалу. Подъём. Работа. Сигареты. Возвращение в пустую квартиру. Бессонная ночь, проведённая в рассматривании потолка. Он перестал готовить, питался тем, что можно было купить в ближайшем магазине, или не ел вовсе. Его собственная внешность перестала иметь значение — он носил то, что первое попадалось под руку. От него, некогда яркого омеги с душистым запахом, теперь пахло пеплом, кофе и тоской, а его омежий запах вовсе сошёл на нет. Он стал невидимкой.       Иногда, обслуживая влюблённые парочки, он ловил себя на том, что его рука непроизвольно тянется к собственному запястью, ища чужого прикосновения, которого больше не было. И тогда он злился. На себя. На свою глупую, неугомонную надежду. И эта злость выливалась в грубость к слишком болтливым клиентам, в холодное молчание в ответ на попытки коллег заговорить. Он выстраивал вокруг себя стену из колючей проволоки, и любая попытка проникнуть за неё встречала оскал. Он был раненным зверем, забившимся в нору, и любое проявление доброты воспринимал как угрозу.       Однажды вечером, вернувшись после смены, он остановился в прихожей перед зеркалом. Из запылённого стекла на него смотрел призрак — бледное, исхудавшее лицо с синяками под глазами, потухший взгляд, губы, поджатые в тонкую ниточку, полностью потерявшие краску. Он провёл пальцами по холодной поверхности, пытаясь нащупать черты того парня, которым был когда-то — того, кто смеялся громко, носил яркую одежду и верил в глупые романтические идеалы.       Внезапно его охватила волна такого всепоглощающего отчаяния и гнева — на себя, на свою слабость, на несправедливость мира, — что перехватило дыхание. И он с надрывным криком изо всех сил ударил кулаком по зеркалу. Оглушительный звон. Тысячи осколков, тысячи его искажённых, уродливых отражений посыпались на пол. Он стоял, тяжело дыша, смотря на кровь, сочащуюся из разбитых костяшек. Он рухнул на колени, не чувствуя боли от впивающихся в кожу острых краёв, и рыдал — громко, безутешно, пока в горле не встал ком, а слёзы не перестали течь. Он был сломлен. Разбит. И за долгое время он окончательно признал это.