𝕲𝖔𝖉𝖘 𝖊𝖙 𝕸𝖔𝖓𝖘𝖙𝖊𝖗𝖘

In the land of gods and monsters, I was an angel Living in the Garden of Evil Screwed up, scared, doing anything that I needed Shining like a fiery beacon Lana Del Rey — Gods & Monsters

      В той войне — кто теперь вообще о ней помнил — не было победителей. Волан-де-Морт просто забрал с собой магическую Англию и весь остальной мир. Как потом разобрались оставшиеся теоретики Тёмных Искусств — навёл на свою изодранную душу сложную связку разрушительных проклятий. Дремавшую до тех пор, пока хоть какая-то часть его была жива. Но он умер вслед за Гарри. И начался хаос. Рванули почти все запасы бомб и ракет. В мгновение ока заполыхали оба мира. Города рушились, миллионы погибли сразу же. Но впереди было ещё кое-что, от чего не убежать и не скрыться, не защититься никакой магией — ядерное оружие. Уцелевшие снаряды маглы запустили сами — каждый думал, что эту войну начал его сосед. На уничтожение цивилизации потребовалось немногим больше двадцати минут. Наверное, победу всё-таки можно было отдать Тёмному Лорду. Власть не досталась никому — потому что властвовать было больше не над чем. Гермиона хорошо помнила, как стояла на развалинах Хогвартса, а вдалеке, на горящей полосе рассвета, с диким рёвом разрывались снаряды. Потом МакГонагалл тащила её за руку в наспех созданное кем-то карманное измерение, пока за спиной разрастались ядерные грибы. Чары Расширения пространства спасли множество жизней. Крохотные проходы, карманы в реальности — удалось даже спрятать тех маглов, которые не успели добраться до своих бомбоубежищ. Никто не думал о Статуте секретности, не до того было. Особо ушлые маги ещё тогда начали создавать среди них культы имени себя. Когда стало возможным выходить на поверхность дольше, чем на пару часов в поисках пищи, многие принялись колдовать, очищать землю и восстанавливать города. Поначалу даже получалось, по крайней мере, удалось нейтрализовать большую часть радиации — спасибо месяцам осадного положения. Но о масштабных чарах они забыли. Постепенно, день за днём прежние заклинания становились всё слабее. Пока для установки даже банального защитного купола не потребовалась целая группа. Тогда уже было поздно бить тревогу. Первыми стали погибать эльфы убежищ. Домовики не получали необходимой для существования энергии и исчезали, а новым завестись было негде. Магия просто уходила из мира. Неравномерно, не поддаваясь никакому анализу. Возрождать цивилизацию быстро теперь было нечем. Заклинание за заклинанием — сначала пришлось попрощаться с монументальными чарами. Кому-то — с энергозатратной боёвкой. Ещё кому-то послабее — со всем сразу. Кроме тех, кто ушёл к маглам. Там было достаточно уметь колдовать хоть что-то. Новые божки дикарских племён. Работорговцы, рейдеры и садисты. Причём не угадать — бывший аврор мог возглавлять банду ублюдков, а бывший Пожиратель — править процветающей и слегка фанатичной деревушкой. Тотальный пиздец расставил всех по своим местам. Странствовали совсем небольшой группой — прежний седьмой курс. Кто-то присоединялся к общинам и племенам, кто-то погибал. В конце концов они с Роном оказались в одиночестве. Что добавляло неловкости и убавляло способность работать в команде — он настолько сильно выводил её капризами и жалобами, что их отношения закончились, даже не начавшись. Остановились тогда в довольно обжитом городке. Гермиона была не против подзаработать у местных на помощи по хозяйству, но хотела поскорее двинуть дальше. Было в том спокойствии и сонной дремоте что-то зловещее. Рон снова ушёл. Как и в тот памятный день, пока они партизанили в лесах. Сказал, что с него хватит и он останется, — что бы она там ни говорила. Поселение было богатым, только вот Гермионе сразу не понравились его вожди. Оказалось, неспроста — Рон пополнил собой ряды простаков-новобранцев, которых втихаря пускали на тёмномагические ритуалы во имя урожая. Так она и осталась одна. А потом случилось много всякого дерьма. Зельеварение, отчаянно цеплявшееся за жизнь, из-за отсутствия ингредиентов приняло откровенно гротескные и уродливые формы. Кто-то предприимчивый (или просто ненавидевший человечество) догадался гнать Дурманящее зелье из магловских прекурсоров, наводнив уничтоженный мир новой дрянью. Тот же результат, но с сильнейшей зависимостью и моментальным некрозом конечностей. Новые наркоманы ещё больше походили на живых мертвецов, чем в прежние времена. Такие упыри и попытались разграбить её неприметное убежище. Зрелище для середины ночи было то ещё, Гермиона шмаляла на любое движение в темноте, растратила почти все патроны. Отделалась лёгким испугом и тяжёлыми кошмарами. Ушла из поселения в тот же день, бросив едва ли не половину собранных припасов. В соседней деревне познакомилась с новой версией старой доброй «отвёртки» — водка и какая-то синтетическая кислая дрянь, в насмешку названная цитрусовым ликёром, быстро привели её голову в порядок. Оттуда же ей пришлось уйти из-за местных рейдеров. С виду порядочные ребята оказались на короткой ноге с кочующим племенем рабовладельцев. И за щедрое вознаграждение периодически подгоняли тем заплутавших одиночек. Убегать с одним рюкзаком в чистую пустошь, порезав двоих, Гермионе не особо понравилось. Но она справилась, она выжила. Прибилась к каравану, остановилась только через две недели пути. В первый же вечер разменяла остатки трофеев на бутылку самогона. Наверное, уже тогда стоило найти другое средство для починки расшатанных нервов. А лучше — компанию. В тех местах пока ещё было мало селений. Руины прежнего мегаполиса неподалёку хранили много сокровищ. Она там здорово поживилась, если бы не встретила мага из секты Подчинителей. Заслуживших своё прозвище по вполне понятным и омерзительным причинам. Огромный разрисованный урод пытался заклясть её фирменным Империусом, а когда не вышло — взять силой. Наверное, тогда что-то в ней и сломалось. На грязном бетонном полу, в шаге от мучительной смерти. Он не успел. Гермиона оказалась быстрее — воткнула нож в шею по самую рукоятку. Насильник недолго бился, карманное лезвие пробило артерию. Она была с ног до головы в его тёплой и липкой крови, ей было всё равно. Как и на то, кем тот был при жизни. Перед ней лежал труп ебаного Маклаггена. Вот так встреча. Перекошенное лицо потом даже не снилось. Просто поселило в душе усталую подозрительность, временами доводившую до кипения. Иногда она малодушно думала о том, почему её сердце всё ещё бьётся. Гонит кровь по венам, гонит дальше растерянный механизм. Обидно — столько пройти и в конце банально тронуться кукухой от пережитого. Присоединиться к новому бестиарию, представители которого приучили её спать вполглаза и сливаться всем телом с придорожной грязью. Если бы только на этих пустошах был хоть кто-то, с кем можно было уснуть, не боясь чудовищ.

•| ━━━━━━━❪☢❫━━━━━━━ |•

      Когда-то давно она была здесь. Пыльные обломки в косых лучах затенённого облаками вечернего солнца — сколько раз уже видела это. Городишко возглавлял кто-то из прежних Пожирателей — мог сотворить одно Агуаменти, но зато любой силы. Его адепты были ещё сравнительно адекватными. Вряд ли что-то здесь могло её удивить. Зато у них всегда было достаточно дешёвой выпивки. Вывеска бара — пара грубых штрихов белой краской по листу жести. Один из краёв оторван, то и дело гремит и барабанит по стене на сухом пустынном ветру. На худощавую фигурку в выгоревшем дорожном плаще, когда-то военного образца, никто не обратил внимания. Гермиона лишь сильнее одёрнула капюшон толстовки и поправила оборванные, слишком длинные для неё рукава. Понадеялась, что её вид явно говорит о том, что брать нечего, а отхватить можно прилично. На ремне скоро придётся пробивать новые дырки, джинсы висят мешком. Пыльный календарь среди разномастных бутылок. Второе мая. День, когда всё кончилось. Время напиться на руинах — прошёл целый год. За покойного Гарри и за мир, который упорно пытается к нему присоединиться. Походный и сотню раз залатанный рюкзак — всё, что у неё есть. Немного монет, куски какой-то неопределённой аппаратуры. Назначение неизвестно, как и стоимость, — но на выпивку такое меняют охотно. За столом в глубине зала сидит компания торговцев. Говорят о Северном полюсе. Говорят, что отсюда идти слишком далеко, надо двигаться к Скандинавии. Океаны здорово обмелели, превратившись в пыльные равнины и многокилометровые болота. Может, растаявшие ледники действительно вдохнули новую жизнь в те территории. Может, хоть что-то среди гонимых безжизненным ветром легенд было правдой. Бармен поставил перед ней рюмку из мутноватого стекла, Гермиона едва кивнула. — Ангелочек, что ты вообще тут делаешь? — раскатистый низкий голос оседает на плечах неподъёмной тяжестью, деликатно затягивается на шее бархатной удавкой. За другим концом стойки — огромная мужская фигура в клубах горького табачного дыма. Тяжёлые потрёпанные ботинки. К высокому стулу невзначай прислонена бита. Грубая надпись на кириллице теряется в багровом пятне. Угрозы не чувствуется. Только скучающе-вежливый интерес. Собеседник ненадолго отвлёкся, хлопнул по карманам пыльно-песочных карго в поисках кошелька. — Могу задать тебе тот же вопрос, — Гермиона перевернула опустевшую рюмку. Янтарные капли бормотухи, натужно претендовавшей на какое-то слабоалкогольное наименование, похожи на упавшие слёзы. Она точно когда-то слышала этот голос. На стойке разномастные монеты и пара жестяных крышек, стремительно завоёвывающих популярность по эту сторону бывшего океана. Бармен слушает его подобострастно и с опаской. Он коротко распорядился и кивнул в её сторону. Перед ней ещё пара шотов. Даже выглядит дорого — разлито в три слоя ровными полосами. Обволакивающие синтетические сливки — в самый раз, чтобы растворить в себе что-нибудь покрепче — какой-то ликёр, вызывающе сверкающий химозной синевой, и сироп на дне, удушающе-сладкий. Гермиона искоса посмотрела на своего алкогольного мецената. Заметила за поясом армейский клинок в жёстких чёрных ножнах. Под стать сильным жилистым рукам. Не то чтобы собиралась с кем-то знакомиться, но если это — приглашение, то она согласна. Всё равно уже ничего не потеряет. Даже если окажется мудаком — знает, что с такими делать. Её не интересуют азкабанские наколки на пальцах. Судим за наёмничество — когда в этом мире ещё были законы. Не интересует чужой и откровенно грубый акцент. Наверное, славянин — когда на этих пустошах ещё были государства. Она сама подсела к нему. Невинность потеряна уже давным-давно. — У тебя проблемы. Я прав? — Прав. Он пил совсем другое. Молча пододвинул к ней сколотую тарелку с закуской. Гермиона опрокидывает щедрую рюмку мутноватого самогона. Горько, будто пинок прямо в горло. Зато крепко — мужик тянет ей сухую гренку, испечённую хер знает из чего, и она благодарна ему, как за спасение мира. По новой режет им шмат сала. Гермиона бездумно следит за ним. Идеально, так голову снесёт гораздо позже. Вряд ли свинина, а что именно — лучше не спрашивать. Его кошмарный нож длиной почти с её предплечье. Обоюдоострая заточка, угрожающий ряд зубьев, кровосток. Это даже не задумывалось хозяйственным инструментом. — До каннибализма я ещё не опустился, — проследил её взгляд, — ешь, не бойся. Алкоголь греет, греют случайные прикосновения. Гермиона больше не пытается вспомнить, где она раньше его видела. Нет своих и чужих. Есть повод выпить за день, когда всё рухнуло. Заливает ещё и ещё — пока не станет готова лечить своё одиночество вот так. Окружающий мир дёргается, как заевшая киноплёнка. Она не может даже сфокусировать взгляд на его лице — это и неважно, остальное интересует её гораздо больше. Широкая раскаченная грудь как раз в поле зрения. С едой у него точно нет проблем. Голова кружится, Гермиона тормозит полёт лбом о тёплые мускулы. Лишь гладит её по плечу. Пытается вернуть на место, но оставляет всё как есть. Объятия лучше любого бункера. — Погоди, русский? — Гермиона оглушительно икнула, наконец сообразив, что не так с его произношением, — далеко же тебя занесло. Усмехается. Он тоже уже хороший. Хотя почему «уже»? Всегда и был. Даже если с ней он только на один вечер. Живёт совсем недалеко — на руинах бывшего завода. Или склада, она не расслышала. Главное, что идти немного — как раз чтобы проветриться. — Я не настаиваю. Всё честно. Всё, что им обоим нужно. Грубоват на вид, но понимает без лишних слов. Ночью на пустоши холодно. Ночью лучше забиться подальше в надёжное убежище, потому что наступает время чудовищ. Поверх обтрепавшейся куртки — брезентовый ремень с петлёй, чтобы оставить руки свободными. Бита выглядывает из-за плеча, как рукоять меча. По временам и рыцари. Хлопнула дощатая дверь на остатках петель. Тяжёлая широкая ладонь обхватывает её предплечье, другая — зарывается в волосы. Шаг — удар о стену вышибает воздух из лёгких. Она плавится в его руках. С каждым новым прикосновением, с каждым Делает с ней всё, что она захочет. Гермиона наконец смогла рассмотреть лицо своего спутника. Что ж — не бывает некрасивых мужчин, бывает мало шотов. Грубые скулы не хуже бетонных блоков, о подбородок можно гнуть листовой металл. Зато раскачен в такую раму, что поднимет её одной рукой. Не напрягаясь. На самом краю сознания — она точно где-то видела эти жгучие яростно-карие глаза. Тот директор Дурмстранга? Слишком старый, этому всего лишь слегка за тридцать. Внешне, конечно же. Остекленевший от выпитого взгляд окончательно теряет фокус, любопытство удовлетворено сполна. В голове у неё такие же пустоши, как и вокруг них. Он целует её самозабвенно, будто под этим беззвёздным небом она — единственная оставшаяся в мире женщина. Будто собирается расплавить, со всеми царапинами и сколами, и заново отлить, надёжнее и прочнее. Лучше, чем прежде. Руки уже на талии. Ещё немного, и они так же мягко и неумолимо заберут её душу. Адреналиновый удар прямо в сердце — чтобы оно больше даже не думало перестать биться. Это её первый настоящий поцелуй. За такое она была готова простить даже горечь дешёвых папирос. Над выжженной пустыней раскинулась прохладная ночь. Опалённые камни, пыль, прочь бежит разбитая бетонная полоса прежнего шоссе. Гермиона идёт уверенно. По безупречной синусоиде. Сухой ветер с мёртвых полей треплет непослушные волосы. За плечом гремит и лязгает рюкзак с собранным добром, рассеянный свет луны отражается от котелка. Спотыкается о кусок арматуры. Замирает в воздухе. Невербальные чары Левитации — давно она такого не видела. Его силы хватает на то, чтобы удержать её и осторожно вернуть на землю. Точно раньше был солдатом. Только не их стороны. — Твою мать. Гермиона встрепенулась и схватилась за нож. Не сразу поняла, куда смотреть. Мужик скинул своё оружие с плеча и настороженно зашагал в сторону чахлых кустов. Её шатнуло — какая-то тварь, едва прикрытая тряпьём, уже шипит и кидается на него. Получает только пинки, тычки битой и заряд русского мата. Едва она заметила, как неожиданно длинная рука блеснула сталью — та уже переломилась под одним глухим ударом. Кусок дерева в крепких руках творит чудеса. Такой вот локальный зомби-апокалипсис. Они почти пришли к его убежищу — лучше так, чем отбиваться от этих монстров во время… свидания. Над остатками каких-то строений возвышается серая коробка завода. Зияют тёмные провалы бывших квадратных окон, маячит пара обвалившихся труб. Половина флигеля давно рухнула, весь внутренний двор в воронках от снарядов. Идут в обход, подальше от занесённой песком колеи. Говорит, что на подступах к дому ловушки. Гермиона его почти не слушает — это больше повод забрать рюкзак и нести её на руках. Над бледным заострившимся лицом проплывают полосы лунного света из разбитых окон. Бывший цех замер навсегда, в полночной тишине не слышно ничего, кроме тяжёлых, гулких шагов. Остатки перекрытий и станков похожи на зачарованный лес из серебра и чистой мглы. Тёмный взгляд жжёт его заживо. Отчего-то хочется закутать её в эту несуразную огромную шинель и унести подальше. Он ещё тогда знал, что девчонка их всех переживёт. Только какой ценой? Её всего лишь развезло, а мир уже кажется вполне прекрасным. Это она ещё помнила хорошо. Ради такого случая он предложил принять по капле Отрезвляющего зелья — приличной редкости в нынешние времена. Не возвращаться в реальность, где они — смутно знакомые незнакомцы, нет. Только подправить координацию, она ведь скоро понадобится. Гермиона согласна уже на всё. Нож за поясом, но сегодня он не понадобится. — А я, кажется, тебя вспомнила… Долохов, ты? Накручивает непокорные локоны на кулак так осторожно, как только может. Улыбается. Наверное, первый раз за последний ебаный год. Всё лишнее унесло взрывом.

•| ━━━━━━━❪☢❫━━━━━━━ |•

      Шальной луч солнца всё-таки нашёл её даже за тяжёлыми ставнями. На ящике с патронами валяются вывернутые наизнанку карго. Из своих вещей навскидку заметила только рюкзак. Плевать — она счастлива. Если бы ещё в памяти, укрытой дурманящим полумраком, осталось что-то, кроме ощущений. Голова настырно потрескивает, как сломанный радиоприёмник. Долохов заворчал во сне и потянул её обратно. На мятой серой простыни — крохотные следы крови. Было ли кому-то из них вчера до этого дело? Вряд ли. Едва не споткнулась о его кошмарные ботинки. Нашла свои джинсы. В комнате душно, несёт перегаром и куревом. Но лучше так, чем промозглый холод пустоты за заколоченным окном. Заодно наконец осмотрелась. Холостяцкий ад. Даже по меркам мира, пережившего ядерную бомбардировку. Холодильник не подключён к генератору, но беззвучно работает. Зачарован. Внутри — медикаменты, немного припасов и строй разноцветных банок пива. Это же Долохов. В ледяной жестянке лучшее из нынешних исцеляющих зелий. Пить на пустой желудок не хочется, нагло пользоваться его запасами — тем более. Он куда выносливее, но проснётся ведь таким же. Гермиона решительно открыла покосившийся шкаф. Крупы, банки консервов, пара пачек макарон. Более-менее завёрнуто и заклято от тараканов и плесени. Домохозяин из него не очень. Решительно вытянула палочку из наружного кармана рюкзака. Можно и поколдовать, чтобы не будить его лишним шумом. Мелкие бытовые чары удавались по-прежнему хорошо. Если с количеством не перебарщивать. Агуаменти получается через раз, но воды в её фляжке достаточно. Едва слышным шёпотом разогрела обе конфорки миниатюрной переносной плиты. В единственной кастрюле россыпью лежат стреляные гильзы. Сковородка висит на стене, заваленная горой оружия и деталей. У него тут даже полусобранный пулемёт. Вспомнила, как где-то в сером полумраке раннего утра он снова сказал ей, что вокруг дома полно ловушек. И чтобы она обязательно растолкала его. Не уходила одна. Как во сне. Лучше. Она оккупировала его пародию на кухню, наводит порядок. Обрывки запланированного разговора летят в пропасть за ненадобностью. Тяжёлое мужественное лицо обращено к ней. Наблюдает, ловит каждое движение. Тёмный взгляд сияет, спокойный и какой-то возвышенный, будто он снова пьян. Гермиона взмахом палочки убавляет огонь и вновь перемешивает макароны. Вываливает на сковороду тушёнку. — Блять, Долохов! Нельзя так жить… — она осеклась. Придавать себе решимости и отстранённости после произошедшего между ними — бесполезно. Гермиона старательно гонит от себя мысли о том, когда ему вообще последний раз кто-то готовил. — Давай лучше опять по имени. Мог даже не продолжать. Ночью она его хорошо запомнила. Под утро дошла до уменьшительно-ласкательных. Выдернул откуда-то из-за нагромождения ящиков сложенный походный стол. Ногой закатил обратно под проваленную кровать одинокую гантель. Пока раскладывал — едва не своротил прислонённый к стене дробовик. У него здесь настоящая крепость. Едят молча, тишина не тяготит. Щелчок крышки прозвучал оглушительно громко. Но Долохова больше интересует наскоро сварганенная мешанина макарон и тушёнки. И пиво. В этом мире теперь есть только боги и чудовища. Гермионе не хочется быть ни с теми, ни с другими. Выживать в одиночку тоже не выход — проверено. Выпроваживать её он всё ещё не торопится. Она держит свою банку онемевшими пальцами, рассеянно смотрит, как прозрачные капли конденсата падают на дощатый пол. Криво подстриженные тусклые волосы едва касаются плеч, всё такие же буйные и непокорные, как и раньше. Подтянута, но явно недоедает. Можно пересчитать все её рёбра, под аккуратной грудью уже просматриваются синяки от его пальцев. Он не хотел причинить вреда. Гермиона отставила опустевшую банку и потянулась за толстовкой. Причин продолжать сидеть в чужом убежище не было. — Оставайся. Выпалил, даже не задумываясь. Магнетизирует её через шаткий стол, пытается сгладить неловкость: — если хочешь. Но неловкости нет. — Хочу, — зато есть улыбка на бледном лице. Ей нравится его немногословность. Переставляет куда-то прочь опустевшую сковородку, перебирает про себя слова. Продолжает разговор о том, про что уже долго думал. Копил оружие, забивал, снова начинал готовиться. Вчера вот опять вспомнил, приглядевшись к бродячей рейдерше в краденой шинели. Редко в этой сонной дыре такие появляются. Старые знакомые — тем более. — Слышала, что говорят про Северный полюс? — Да. Может, что-то там и есть, — задумчиво наклоняет голову, он практически слышит, как все её ум-наблюдательность-эрудиция приходят в движение, — почему ты не ушёл туда? — Один не доберусь, — немного помедлил, — я собирал кое-что для этого.       В цеху — теперь светлом — стоит оливковый военный грузовик немыслимо древних времён. С корпуса скручено всё, что только можно. Деревянный кузов разобран и облегчён. Зато приварен круг из отполированной арматуры — под подвижный пулемёт. Сетки для багажа накрыты брезентом, скреплённым из разномастных кусков. Заменено даже водительское сиденье — мягкое и широкое, от лёгкого матерчатого дивана. В самый раз, чтобы заночевать. — Магловский двигатель можно заставить работать магией. Заколдовать и крутить те части, которые приводит в движение разогретое топливо. Ну, механизм внутреннего сгорания, ты это получше меня знаешь, — он несколько смущённо почесал бровь, заметив её восхищение, — только обновлять надо часто. Меня хватает на день, но больше никаких других заклинаний. Это же Долохов. Чей ещё сумрачный гений мог соорудить из простого грузовика оружие для покорения пустошей. С таким мехводом они нигде не пропадут. Взгляд снова вернулся к заготовке пулемётного гнезда. — Нужен наводчик? — Да. Чары отнимут все силы — но не физические. С ножом и битой ему нет равных, а стрелять она умеет. Вдвоём у них должно получиться. Может быть, теперь жизнь будет не так тяжела.