Рябина на ветру

Холодный ветер гонит тучи по хмурому небу, унося к нему своим порывом опавшие с деревьев листья, и треплет волосы бредущего по парку парня. — Двадцатое, — тихо шепчет Бомгю себе под нос, убирая дрожащие от холода руки в карманы. — Наша годовщина. Он сворачивает с асфальтовой дорожки в сторону и идёт узкой протоптанной тропинкой, которую ноги уже выучили. Где-то за спиной кричит стая ворон — опять что-то не поделили. А сбоку стоят в ряд несколько рябин, привлекая взгляд ярким багрянцем ягод. Но Бомгю опускает голову, проходя мимо и не глядя на них. А ведь когда-то они стали мирозданием для него и его самого близкого и единственно любимого за всю жизнь человека.

flashback

Осень, октябрь, солнце, выглядывающее из-за туч, и промозглый осенний ветер. — Возьми, — обращается к Бомгю какой-то незнакомый высокий парень, садясь рядом на скамейку и протягивая свою куртку. — Холодно, заболеешь. Бомгю, ещё школьник-выпускник, куртка которого досадно пострадала из-за дурацких приколов друзей-одноклассников, дрожит от холода, потирая ладонями голые руки, выглядывающие из-под рукавов футболки. Он смотрит на незнакомца удивлённо и немного недоверчиво, пока над ними тихо шуршит на ветру рябина, а ягоды падают под ноги. — Ну вижу же, что мёрзнешь, не упрямься, — качает головой парень, судя по всему, его возраста. И, не дождавшись реакции, сам накидывает на него куртку. — Спасибо, — тихо благодарит Бомгю, чувствуя такое желанное тепло и сильнее кутаясь в куртку. — Но… — Брось, — отмахивается парень, улыбаясь по-доброму. — Просто помочь захотелось. Знаю, каково это — сидеть посреди холода под промозглым ветром, сам по несколько часов просиживаю иногда за пейзажами. — Рисуешь? — интересуется Бомгю. — Вроде того, — смеётся парень. — Я Субин, — и протягивает руку. — Бомгю, — отвечают ему, пожимая протянутую руку и этим самым отнюдь и навсегда меняя сразу обе жизни.

end of flashback

Пиная ногами листья, Бомгю доходит до холмика, с которого видно весь парк и реку рядом. Он окидывает взглядом пейзаж, а воспоминания накрывают с головой, захлёстывая, как волна. Невольно парень вспоминает не только их знакомство с Субином, но и то, как они встречались в этом парке, день за днём осознавая, что привязываются друг к другу всё сильнее. Вспоминает, как осень сменилась зимой, а зима — весной, но местом их свиданий неизменно оставался парк с рябинами, где они впервые встретились. Там же Бомгю впервые увидел, насколько талантливым художником оказался Субин, и к весне вместе с родителями и друзьями парня убедил его поступать в художественный университет. Правда, он тогда даже представить ещё не мог, что ждёт их за этим жизненным поворотом.

flashback

— Скоро вернёшься? — спрашивает Бомгю Субина, выходя из спальни в коридор. — Не знаю, — задумчиво тянет тот, накидывая пальто. — Минджун говорил, что на днях рождения у его приятеля обычно делать особо нечего, но пару часиков потусить и отвлечься — самое оно. — Не нравится мне этот Минджун, — ворчит Бомгю, поправляя воротник парня. — Ещё с прошлого года тебя на какие-то авантюры всё время тянет. — Брось, Гамми, — улыбается Субин, сгребая его в объятия и целуя в лоб. — Второй курс, нагрузка… Нужно же как-то отдыхать. А Бомгю снова млеет — он, конечно, об этом не говорит, но ему безумно нравится, когда Субин называет его мишкой Гамми — уже два года как. — Точно не хочешь со мной? — спрашивает Субин уже в дверях. — Не могу, — мотает головой Бомгю, вздыхая. — Мне ещё два эссе по социологии сдать надо, а времени — кот наплакал. — Ну ладно, — пожимает плечами Субин, чмокая парня в щёку на прощание. — Не скучай. И выскакивает из квартиры, спеша вниз к Минджуну, что уже ждёт его около их с Бомгю дома. — Аккуратнее, — кричит ему вслед Бомгю, закрывая дверь. Сердце снова немного не на месте, но парень списывает это на усталость и излишнюю эмоциональность — он всегда так беспокоится за Субина, когда тот уходит надолго — и отправляется в путешествие по увлекательным дебрям социологии, надеясь вовремя сдать задания. Однако он успевает сделать одно эссе, пока за окном стремительно темнеет, и уже заканчивает второе, а Субина всё ещё нет дома. Уже шестой час, как он ушёл с Минджуном на вечеринку к какому-то третьекурснику, но даже ни разу не позвонил. А ведь Субин всегда звонит Бомгю, когда уходит надолго, потому что скучает. Парень глядит на часы, показывающие половину одиннадцатого, и набирает давно выученный наизусть номер. Пустые, холодные гудки — и автоматический сброс. Пять раз подряд. — Да что за чертовщина... — вздыхает Бомгю, нервно покручиваясь на своём кресле из стороны в сторону, и набирает ещё дважды. И оба раза, конечно, трубку никто не берёт. Время пролетает час за часом, Бомгю через силу дописывает второе эссе и с колотящимся сердцем ходит по квартире, не находя себе места и периодически набирая номер Субина, пока абонент не становится вне зоны доступа. И только когда за окном уже начинает светать, Бомгю слышит тихий хлопок двери, тут же выбегая в коридор и замечая еле держащегося на ногах Субина. — Субин! — плачет Бомгю, бросаясь тому на шею. — Почему ты так долго? Почему не брал трубку? — почти кричит он, но голос срывается, и он глядит в мутные уставшие глаза парня, качая головой. — Перепил? — грустно спрашивает парень. — Прости, — шепчет Субин, прикрывая глаза. — Пойдём, алкоголик недорисованный, — вздыхает Бомгю, таща парня на кровать, раздевая и укладывая его поудобнее, следом накрывая одеялом. Затем он идёт на кухню, доставая две заветные таблеточки, за которые Субин с похмела душу продаст, и оставляет их на прикроватной тумбочке вместе со стаканом воды. — Куда ты? — вяло спрашивает Субин, потянувшись за рукой Бомгю, отходящего от кровати. — Останься со мной… — Солнце, уже почти шесть утра, — отвечает Бомгю. — Мне нужно собираться на учёбу. Тебе, кстати, тоже вообще-то… Но в таком состоянии тебе лучше вообще не вставать с кровати. Но Субин к последним словам уже отключается и тихо сопит, заставляя Бомгю коротко засмеяться. Хотя если бы он знал, что произошло на вечеринке — вряд ли бы он смог даже улыбнуться. Потому что когда Субин просыпается — то не помнит ничего, кроме ядерного коктейля и самокрутки с травой после него, которую ему сунул какой-то левый тип и за которой последовал яркий туман эйфории, а затем — ещё несколько затяжек и самокруток. Парень в панике прокручивает прошедшие несколько часов, решая не пугать Бомгю… Но уже на следующий день паника сменяется каким-то странным и неутолимым желанием, а спустя ещё день Субин прибегает к одногруппнику с просьбой найти одного не очень конкретного человека. Только всё оказывается намного проще — потому что Минджун и сам курит марихуану, беря её через крупного поставщика города. И именно с того дня Субин делает последний шаг с края пропасти, отправляясь в ускоряющееся с каждым днём падение.

end of flashback

Бомгю останавливается на мосту через небольшую реку. Он облокачивается на перила, едва не свешиваясь через них, пока у него за спиной проносится по дороге поток шумных машин, и глаза сами начинают слезиться. Он всегда останавливается, когда ходит здесь, и смотрит на парк, оставшийся вдали — словно символ того, что Субин не вернётся больше на старый путь, однажды безвозвратно свернув на кривую дорожку. Бомгю отвлекается на сирену. Он оборачивается, смаргивая слёзы с длинных ресниц, и взглядом скользит по пространству вместе со скорой, несущейся куда-то на вызов с мигалкой и обгоняющей другие машины. Редкая, жёлтого цвета вместо белого, она быстро проезжает мимо по мосту и скрывается вдали, оставляя после себя лишь отголоски звонкой сирены, а Бомгю из-за неё снова погружается в собственное прошлое.

flashback

Сквозит везде, где можно, холодный ветер слишком рано наступившей осени. Она заваливает улицы и балкон квартиры листьями с деревьев, прямо как учёба — долгами, но Бомгю совершенно не до этого. Куда больше его беспокоит Субин, который снова пропадает где-то без звонков и сообщений. И так почти каждый день вот уже вторую неделю — ровно с того самого дня, как он ушёл с Минджуном на вечеринку. — Боже… Ты в порядке? — снова едва сдерживая слёзы, спрашивает Бомгю, когда Субин всё же возвращается домой. — Что с тобой? Он опять приходит под ночь, опять красные глаза, тяжёлый взгляд и полное отсутствие понимания происходящего. — Да нормально всё, — отнекивается Субин. Избитая фраза, которую Бомгю слышал уже бессчётное количество раз. — Я же вижу, что нет, — шепчет он, судорожно хватаясь за руки Субина. Тот ничего не отвечает. С тяжёлым вздохом он пытается отстраниться, когда Бомгю обнимает его, но сил не хватает, и только его несдержанный вскрик заставляет Субина хоть как-то отреагировать на ситуацию. — Ты чего? — округляет он глаза и пялится на Бомгю. — Привидение увидел? — Су… Почему… Почему на тебе какая-то трава и крошки пепла? — дрожащим голосом спрашивает Бомгю, пока трясущиеся пальцы роняют на пол снятую с толстовки старшего проклятую пыль. — Что это? — Ничего, — хмурится Субин, отводя взгляд. Он проходит мимо ошеломлённого Бомгю и больше ничего не говорит — ни в эту минуту, ни после, не отвечая на бесчисленные вопросы, звучащие дрожащим голосом. Его впервые совершенно не беспокоит то, что говорит Бомгю, и его чувства: всё, что занимает его мысли — вопрос о том, где найти деньги на очередную порцию наркотика, так прочно врезавшегося в его жизнь. В его и в ту, что не один год шла с ним второй параллельной рядом, и обе изменились до неузнаваемости в считанные дни. Первым пало самое уязвимое — отношения. Субина словно подменили, выкачав из него всю жизнерадостность, любовь и тепло, которые он всегда дарил Бомгю, взамен наполнив его апатией и озлобленностью на весь мир, которые распространялись и на Бомгю, отчего в нём начал в геометрической прогрессии разрастаться колючий страх. Вторым пунктом оказалась учёба — Субин совершенно перестал появляться на занятиях. Прогул за прогулом он подписывал себе приговор на будущую сессию, пока преподаватели не оставляли попыток достучаться до лучшего ученика, которому, увы, на всё в этой жизни стало глубоко наплевать. На всё, кроме картин: только они, пусть и хаотично-депрессивные, до сих пор напоминали о некогда пестрящей яркими красками жизни талантливого улыбчивого художника. Улыбаться без травы Субин совсем разучился. Бомгю, однажды со слезами обнаружив опустошённую коробку для налички на чёрный день, тоже забыл, что такое улыбка. Потому что следом пошли и вещи, исчезая из дома. Сначала мелкие, потом более стоящие. Бомгю пытался противостоять — всё заканчивалось грубыми ссорами. Бомгю пытался прятать — Субин находил. Бомгю пытался его защитить — защищать его самого от Субина было некому. Тогда он думал, что жизнь стала адом — хотя и не подозревал, насколько был наивен. Солнце же из-за бескрайних туч выглянуло совершенно непредсказуемо и неожиданно: когда Бомгю приехал к университету Субина, которого настойчиво вызвали туда преподаватели, то застал прямо около входа непривычного цвета ярко-жёлтую скорую и толпу студентов, в которой со стеклянным взглядом стоял и Субин. На его глазах выносили того самого Минджуна. Передоз героином. Реанимация оказалась бессильна. Субин с дрожью заламывал руки самому себе, в слезах сползая на землю, ведь ещё утром лично просил у того новую дозу, а теперь перед ним — накрытый труп и мерцающий огонь мигалки на скорой. Мысль о том, что в ней мог оказаться он сам, и заплаканные глаза до смерти перепуганного Бомгю, бросившегося к нему, ударили по сознанию Субина оглушительным взрывом. Тело трясло, но страх был ещё сильнее — собственными руками он выбросил остатки дряни, туманившей разум, а на губах шёпотом застыла одна лишь фраза: «Помоги мне, Гамми». — Мы сможем, Су, сможем, — шептал в ответ Бомгю, силясь своими объятиями укрыть беззащитного Субина от всего мира. — Всё будет хорошо. И с титаническими усилиями, с эмоциональными срывами, но Субин всё же свернул в прежнее русло. Его невыносимо тянуло снова выкурить какой-нибудь косячок, но перед глазами каждый раз всплывали картины того злополучного дня, когда умер Минджун, как увозили его тело и с каким ужасом смотрел на всё это и на него самого Бомгю. Именно это заставляло Субина раз за разом отказываться от срыва и побега за новой дозой. Ну и Бомгю, конечно — ему было адски больно за Субина, а теперь больно было уже ему, когда он смотрел на крошечного и совсем осунувшегося от переживаний, ссор и постоянного недосыпа парня. Субин слишком любил его, чтобы заставлять чувствовать подобное, и бесконечно корил себя за то, что всё же позволил всему произошедшему пройтись по ним обоим самой настоящей мясорубкой. Субин снова вышел на учёбу. В ужасном состоянии, но грузил себя работой, только чтобы не давать себе думать о чём-то другом. Он занимал себя чем только мог и даже снова начал писать яркие и вдохновляющие картины, заново научился жить обычной жизнью, улыбаться и дарить Бомгю любовь и тепло, как и прежде… Жизнь их понемногу действительно возвращалась обратно. Но эти перемены, к несчастью, заметили и другие — в том числе и те, кому бы их лучше было вообще никогда не видеть. — Что-то ты совсем притих, давно не появлялся у нас, — слышит Субин на безлюдной остановке тихим октябрьским вечером, и по спине тут же ползёт холодок — он знает, чей это голос. — Неужели бросил? Или нашёл дилера получше? Так ты скажи, мы тебе что-нибудь поприкольнее подгоним. — Бросил, — безэмоционально отрезает Субин, уняв лёгкую дрожь. В ответ слышится громкий гогочущий смех. — Да ну? — язвит высокий парень с длинной тёмной чёлкой и в устрашающих чёрных берцах. — Что, так легко отказался от кайфа? От этого бесценного чувства эйфории, ощущения полёта сознания и тела… — Да, и не пытайся меня убедить подсесть на очередную дрянь, — шипит Субин сквозь зубы, сжимая кулаки, чтобы хоть как-то удержать шаткое, ещё совсем хрупкое состояние равновесия, разрушить которое и столкнуть парня в бездну — дело пары секунд. — Фе, как грубо, — картинно морщится наглый тип. — Почему сразу «дрянь»? Ты просто не пробовал. — Отвали от меня по-хорошему, или я с дерьмом тебя смешаю, — рычит Субин, глядя с неприкрытой агрессией. — Я тебе по-человечески сказал, что пробовать ничего больше не собираюсь, так что испарись к чертям из моей наконец-то спокойной жизни. Ты думаешь, я не помню, кто подсунул мне марихуану тогда, на вечеринке? — О, да ты прозрел, милый, — скалится чернявый сквозь падающие на лицо, как у дикаря, пряди волос. — Только вот после подобных слов я тебя спокойно уже точно не отпущу. И не успевает Субин что-то сообразить, как тот с ловкостью самурая ставит ему подножку и валит на землю, грозно возвышаясь над ним с гадкой ухмылкой на губах. — Да что ты мне сделаешь? — усмехается Субин, прекрасно зная, что этот мерзавец ни за что не будет марать свои белые рученьки. — Лицо мне расцарапаешь или берцами своими уродскими отпинаешь? — Зачем же насилие, когда есть способы куда проще и надёжнее, — улыбается парень почти невинно, а затем с всё той же улыбкой грубо впечатывается ботинком в грудь Субину, с силой прижимая его к асфальту и заставляя глухо кашлянуть, достаёт из кармана куртки мутный шприц и одним точным движением вонзает его в чужую руку, успевшую лишь самую малость дёрнуться от ужаса. — Ну, что теперь скажешь, Чхве Субин? — снова громко смеётся парень, наклонившись ближе и наслаждаясь агонией в глазах распластавшегося под ним Субина. — Бросил, да? Не смеши. Бывших наркоманов не бывает, — презрительно звучит над ухом. — Ты гнусная тварь, Пак… — надрывно шепчет Субин в ответ, не договаривая даже имя, потому что речь попросту отключается вместе с почти расплывшимся сознанием. И всё, что остаётся из чувств — лишь отголоски внешних звуков да размытый образ дилера, который бросает напоследок колкое «Приползёшь ко мне ещё» и скрывается в подъехавшем автобусе, оставляя Субина в одиночестве валяться под кайфом прямо на холодном и грязном тротуаре. С той самой минуты жизнь его опять заливается густой непроглядной чернотой, словно пролитой на холст гуашью. Новый наркотик, как позже «просветил» Субина гадкий Пак, оказался ядрёной смесью амфетамина с кучей синтетических порошков, дабы усилить и без того взрывные его свойства и воздействие на психику. Мутный раствор, введённый внутривенно, мгновенно отключает рецепторы, здравомыслие и всяческий инстинкт самосохранения, вместо этого даря бешеную энергию, ощущение всемогущества, непобедимости и неутомимости… Но самое страшное крылось в другом — весь мир без этой дури казался как никогда жалким и беспросветным тленом. Субин не стал исключением: после первой же дозы он очнулся в ужасном состоянии, и ему было абсолютно плевать даже на то, где он провёл ночь и как выглядел. Мысли захватило рвение раздобыть ещё одну ампулу, но сопротивляться сил не было — и прямо в чём был, в грязи и пыли Субин двинулся к Паку, пока на задворках сознания таяли, как тлеющие угольки, мысли о Бомгю и их жизни, расколовшейся на «до» и «после». В буквальном смысле. Ни он, ни Бомгю ничего не могли сделать с этой непреодолимой зависимостью. Субин плыл по этому течению безвольной неуправляемой лодкой, а Бомгю бежал следом по берегу, тщетно пытаясь до него докричаться, хотя и прекрасно понимал, куда обрушится Субин вместе с потоком, когда преодолеет всю длину его русла.

end of flashback

Бомгю уходит далеко от моста, но в ушах до сих пор отдаются эхом отголоски мимолётно промчавшейся ещё недавно скорой помощи. Он выходит к длинной дороге с узким тротуаром, на который едва не заезжают машины, но ходить здесь уже привык. Да и короче как-то — наматывать лишние километры Бомгю не в силах. Шум машин отвлекает от мыслей, кружащих стаей голодных стервятников. На горизонте среди пестрящих зданий городских каменных джунглей появляется больница, и Бомгю тяжело вздыхает, продолжая идти в том же направлении. А когда взгляд падает на обнимающий руку браслет из давно высохших ягод рябины, то воспоминания снова захлёстывают с головой.

flashback

Осень, что изменила жизнь обоих, Бомгю без зазрений совести назвал бы худшей в своей жизни и с превеликим удовольствием пропустил бы, как надоедливое обучение в онлайн-игре, или перезапустил, чтобы всё исправить, но, увы, жизнь — далеко не комбинация двоичного кода. Всего за каких-то пару недель Субин изменился до неузнаваемости. Так не было даже с прошлой зависимостью от травы — тогда он хотя бы частично напоминал человека и даже продолжал писать картины, но с появлением злосчастного прокачанного амфетамина от него и этого не осталось. Только пустая телесная оболочка, которую в отчаянии пытался спасти Бомгю. Но Субин едва ли понимал, что делает сам, не говоря уже о том, что делал для него Бомгю и как он всё же старался его поддерживать и тащить вверх, пока он тянул обоих на самое дно. Лишь гнев — единственная живая в нём эмоция — периодически затуманивал его сознание вместо наркотиков. И тогда в их доме проливались слёзы: агрессия Субина не знала границ, а под руку всегда попадал Бомгю, на котором синяков после каждой дозы оставалось не меньше, чем отданных за очередную ампулу крупных купюр. Долги по оплате жилья и коммуналки тоже стали безмолвными свидетелями разрушающейся жизни, но они ничем не могли помочь Бомгю, который каждый раз неустанно укладывал выплеснувшего на него агрессию Субина спать и, стараясь не шуметь, обрабатывал раны в бесшумном плаче. Да, он явно поторопился, назвав адом прошлый период наркозависимости своего самого родного человека. Тогда это было всего лишь лёгкое чистилище. Теперь же каждое утро начиналось одинаково — с закидонов и криков Субина от ломки, избавляться от которой он стабильно уходил куда-то к гадкому Паку, выскрёбывая из тайников остатки денег, которые успевал прятать Бомгю. А если найти не получалось, то долго не думал: просто выносил из дома что-то более-менее ценное, чтобы обменять на очередную дозу того, без чего мир совершенно опустел. Утром двадцатого октября Бомгю не спит. Всю ночь он не смыкал глаз, глядя на беспокойно спящего Субина, и плакал, не в силах понять, как что-то могло настолько изменить и очернить того замечательного и самого солнечного на свете человека, которого он встретил ровно два года назад. Тот самый день, в который они должны вместе вспоминать, как всё началось, стал для Бомгю днём печали и скорби — его даже никто не назовёт привычным прозвищем «Гамми», что уж говорить о чём-то поистине особенном. Когда Субин просыпается, всё происходит, как и всегда. Очередная порция криков и ссор, удары наотмашь исхудалыми, сплошь исколотыми иглой руками и вырванные прямо из рук деньги, которые у Бомгю не получилось спрятать — не успел. Дверь оглушительно хлопает, едва не сбивая косяк, и он снова тихо плачет в одиночестве, тщетно надеясь, что Субин среди криков и мольбы прекратить услышал хоть слово о важности наступившей даты. Но у Субина в мыслях снова только одно — доза. Отдав все деньги, он в чёрт знает какой по счёту раз привычными движениями бьёт ампулу, набирает содержимое в шприц и колет в еле живую вену, от которой по всему телу тут же расходится сначала умиротворение, а затем и всё остальное, словно чёткий боекомплект, без которого Субин выходить в поле существования в этом бренном мире отказывается категорически. И где-то в глубине души он понимает, что это бой не на жизнь, а на смерть. Где-то глубоко, где не достать без помощи, что-то всё же отчаянно сопротивляется этому медленному самоубийству, но силы его несравнимо малы рядом с мощью страшной зависимости. Через несколько часов Субина, как и обычно, отпускает. Где он находится, он снова не понимает: домой он каждый раз добирается исключительно на автопилоте, потому что даже карту загуглить ему негде — всё давно сожжено в амфетаминовом пламени. Но отчего-то именно в этот день по дороге домой его заносит в старый, ничем не примечательный парк, который чем-то тянет-таки к себе подсознание Субина. Он вяло бредёт через него, не особо и разбирая, что вокруг и куда он движется, но останавливается, как вкопанный, дойдя до рябин. — Помнишь? — слышится ему надрывным от плача голосом прямо где-то под боком, но когда он судорожно оборачивается и осматривается вокруг, то не замечает ни одной живой души. Дрожа от яркости и чёткости слуховой галлюцинации, Субин почти падает, но рядом так кстати оказывается скамейка, на которой он и растекается, как лужица. Совершенно без сил, в полулежачем положении он оглядывается снова. Что-то вдруг кажется ему смутно знакомым. Стройные деревья с пожарами в кронах, с которых ветер один за другим сбивает ярко-красные плоды, летящие под ноги, приковывают взгляд. Субин в беспросветном состоянии, но даже так его неожиданно настигает озарение — рябины. Старые добрые рябины, под которыми когда-то он встретил Бомгю, мёрзнущего под порывами ветра. Предложить куртку было спонтанным решением, которое руки приняли раньше, чем Субин успел сообразить, и кто бы мог вообще подумать, чем всё обернётся в будущем… И куда их обоих в итоге затащит Субин. — Гамми… Мой милый Гамми… — шепчет он, судорожно сглатывая слёзы, а затем истошно кричит на весь парк, впадая в истерику и принимаясь плакать навзрыд. Крупные слёзы градом падают с осунувшегося лица, орошая мёрзлую землю, а руки, прикрывающие его, дрожат, как уцелевшие на деревьях листья под порывами ветра. Всё вокруг вмиг начинает кружиться в каком-то бешеном и неясном вихре, перед зажмуренными глазами — режущие своей яркостью искры, пока в проснувшемся от амфетамина сознании всплывают всё чётче и чётче образы прошлого: того самого, к которому больше не вернуться. Того самого, что Субин сжёг собственными руками. И того самого, от которого осталось лишь одно. Бомгю. — Гамми, что же я наделал… Гамми… — шепчет Субин, всхлипывая и задыхаясь своими же слезами. Он судорожно зовёт своего Бомгю, своего мишку Гамми, который всегда был его солнцем, луной и звёздами, его крыльями и его самым большим вдохновением, опорой и поддержкой. Он всегда был рядом, но только не сейчас и не здесь. Не там и не тогда, когда Субину ничего не нужно — под действием наркотиков и сразу после него он и смерти собственной, должно быть, не заметит… Но сейчас, именно сейчас он как никогда нуждается в Бомгю. — Двадцатое… Двадцатое… — шепчет Субин себе под нос, вперившись взглядом в разбросанные по земле кроваво-красные ягоды, вцепившись себе в волосы и раскачиваясь вперёд-назад. Он пытается ухватить в сознании нить, отвечающую за смысловые связи: что-то он непозволительно забыл и никак не может вспомнить, и только яркие образы Бомгю с сегодняшнего утра, кричащего в слезах о чём-то важном, освещают руины памяти, словно светлячки. — Чёрт! — неожиданно вскрикивает Субин и судорожно соскакивает со скамейки. Годовщина. Теперь он вспомнил и понял, о чём так надрывно взывал к нему Бомгю ещё утром. — Я такой дурак, господи, какой же я дурак, какое же я убожество… — бормочет Субин, падая коленями прямо на землю, где ягоды сами попадают под опустившиеся руки. Субин хмурится, подбирая их и рассматривая на грязной ладони, а затем, горько улыбнувшись, принимается собирать с земли, а после и с веток самые крепкие и яркие ягоды рябины. Пальцы едва слушаются, и некоторые ягоды своенравно выскальзывают из них, бесшумно падая наземь, но Субин не останавливается. Набирается полная горсть — её всю он бережно перекладывает в карман пыльной куртки со сломанной молнией и с колотящимся от эмоций сердцем спешит домой. Бомгю Субин застаёт спящим. Он старается не мешать его и так беспокойному сну и тихо пробирается к себе за стол, где давно уже не вспоминали о слове «порядок». Субин вытряхивает ягоды из куртки, бросая её прямо на пол, перебирает несколько ящиков, где всегда хранились его инструменты для рукоделия, и в одном всё же находит иголку с ниткой. Когда-то парень безумно любил хэндмейд и делал самые разные безделушки, вкладывая в каждую кусочек своей необъятной души, но руки давно уже забыли, что такое мастерить, а дрожь в них едва ли когда проходит. Но несмотря на непослушные руки, несмотря на давно забытые умения Субин всё же нанизывает на нить одну за другой рябиновые бусины. Его лихорадит, а на лбу проступают капельки пота от кропотливой работы, но последняя ягода всё же занимает своё место и закрепляется сбоку надёжным крупным узлом, а края плотной яркой нити в тон рябине остаются необрезанными, чтобы удобнее было завязать на руке получившийся браслет. Он выходит совсем крошечным, как и запястье Бомгю. Субин смотрит то на него, чутко спящего, то на браслет, поджав губы, и боится даже трогать его лишний раз. За окном начинает понемногу темнеть, и Субин уходит на кухню — что-то подсказывает, что ужина в холодильнике не найдётся, а внутри всё ещё теплится огонёк желания сделать для Бомгю хоть что-то особенное. И когда он просыпается, то первое, что чувствует — запах жареного мяса и тихое шебуршание закипающего чайника. Бомгю тут же подрывается на кухню, сомневаясь, что действительно проснулся, и застывает в проходе, увидев сидящего на стуле в обнимку с собственными коленями Субина. — Су… — дрожащим голосом произносит Бомгю и без сил опускается на пол, принимаясь шумно и бурно плакать. — Гамми, — срывается обеспокоенным шёпотом с губ Субина, когда он бросается поднимать его. — Не плачь, пожалуйста… — Ты пришёл… — только пуще прежнего рыдает Бомгю, кидаясь на Субина с объятиями и утыкаясь в холодную худую шею мокрым носом. — Ты дома… — Я дома, мишка, дома… — успокаивающе говорит тот, мягко поглаживая Бомгю по голове. — С годовщиной, Гамми, — улыбается он устало, но искренне, достаёт из кармана потрёпанного худи крошечный рябиновый браслет и повязывает его на тоненьком запястье. Бомгю, не в силах ничего ответить, только сильнее плачет и крепче обнимает Субина, шепча что-то едва разборчивое о том, как сильно любит. Приготовленное Субином мясо оказывается самую малость подгоревшим из-за невнимательности, но для Бомгю остаётся самым вкусным на свете. Разлитый по двум кружкам чай быстро исчезает вместе с поделённым напополам маленьким бенто-тортиком из супермаркета за углом. И даже когда вечер переходит в безмятежный совместный просмотр старого любимого фильма, Бомгю едва находит в себе силы поверить в то, что происходящее — реальность, а не сон. — Ты весь дрожишь, Субин, — испуганно шепчет он, обнимая парня поперёк груди, где максимально хаотично стучит сердце. — Это потому что ты рядом, — с улыбкой отвечает Субин, пряча за ней собственное беспокойство и режущую боль где-то за рёбрами. — Поцелуешь меня, Гамми? — тихонько просит он, и не надеясь, что всё ещё достоин его любви и ласки. — А о таком спрашивают? — столь же тихо отвечает Бомгю с лёгким смешком и без колебаний касается сухих, посиневших губ Субина своими горячими и алыми, заставляя его сдерживать слёзы. Потому что ему действительно хочется плакать от того, насколько же сильно Бомгю его любит — несмотря на все бесчинства от наркотического безумия, несмотря на всю причинённую ему боль он всё так же чувственно и отчаянно целует Субина. Так, как до осени, так, будто ничего и не было, будто всё это — дурной сон… Субин не выдерживает и всё же плачет, роняя на щёки Бомгю обжигающие слёзы, но не даёт ему ничего сказать и лишь настойчивее целует. Внутри же что-то снова схватывает и не отпускает — уже несколько часов как, ещё с принятой днём дозы, от которой более-менее отпустило сознание, но не тело. Бомгю, словно чувствуя всё и без слов, кладёт ладонь ровно туда, где Субину больно, и тот легонько вздрагивает. Он накрывает его изящные пальцы своими грубоватыми и дрожащими, но всё ещё хранящими для него остатки тепла из глубин души, где Субин прячет все свои чувства. Они выходят наружу и затапливают сознание и сердце самым настоящим стихийным бедствием, которого он давно не испытывал. Тающий под чужими касаниями и поцелуями Бомгю сдаётся этой сокрушительной стихии. Субин, всегда знавший наизусть каждый изгиб его тела, вслепую скользит по нему руками, словно вспоминая давно позабытое. Сознательная, искренняя и чувственная близость между ними сродни по редкости падающей звезде, и Бомгю трепещет сильнее обычного, когда они вновь становятся одним целым. Он даже несколько теряется, когда Субин начинает в нём двигаться, но быстро возвращается в реальность им же. Точно так же, как его держит на грани сознания и реальности сам Бомгю. Именно необъятные чувства к нему выплёскиваются из Субина через край, заставляя дышать чаще, а касаться и двигаться — отчаяннее. Так, словно отпусти он Бомгю всего на секунду — и тот исчезнет навсегда, оставив Субина в холодном одиночестве, обитать в котором ему больше не хочется. Ни в нём, ни в ломке, ни в кайфе — ни с чем, что связано с наркотиками, он дела иметь не желает. Потому что всё, что ему нужно, у него всегда было и всё ещё есть сейчас. — Гамми… — зовёт надрывно Субин, когда они оба, уняв пульс и дыхание, уже понемногу начинают засыпать, вновь лёжа в обнимку. — Помоги мне… Я не хочу так, я снова хочу жить. — Су, мой маленький беззащитный Су… — шепчет Бомгю дрожащим голосом, а глаза наполняются слезами. — Продержишься немножко, хорошо? До утра, милый, — просит он, глядя в глаза и ведя ладонью по щеке. — Я обещаю, что не брошу тебя. — Я люблю тебя, Гамми, — тихо шмыгнув, отвечает Субин, чувствуя, как отступившая на время боль возвращается вдвойне и разрывает всё изнутри, но не подаёт и вида. Ему нужно продержаться до утра. Всего одну ночь, одну короткую ночь рядом с его верным, преданным и любящим Бомгю, снова обнимающим его и закидывающим на него ноги во сне, как раньше. Мысли тяжелеют, как и дыхание, но Субин мужественно терпит их вместе с болью и всё же прикрывает веки. Однако не минует и пары часов, как истерзанное и уставшее от наркотиков тело даёт о себе знать. — Субин! Су, ответь мне! — истошно кричит Бомгю, слыша в ответ лишь сдавленные хрипы, пока руки сами судорожно вызывают с телефона скорую. Он даже понять ничего не успел — услышал только, как Субин вдруг резко начал задыхаться посреди ночи, метаясь по кровати, после чего стал упорно отключаться от реальности. — Держись, пожалуйста, — плачет Бомгю, похлопывая парня по щекам, чтобы не дать ему провалиться в бессознание. — Пожалуйста, Субин, я прошу тебя, совсем немного… Всего несколько минут — и сквозь открытое окно слышатся вдали душераздирающие завывания сирены скорой помощи, становящиеся всё громче, пока наконец не стихают около дома.

end of flashback

— Привет, Су, — улыбается Бомгю, садясь рядом с ним и не чувствуя ног после долгого пути пешком. Он расправляет сжатый в руках маленький полевой букет из любимых цветов Субина, чувствуя их тонкий, едва уловимый запах, и кладёт его на холодную каменную поверхность — ровно под дату двадцатого октября пятилетней давности. — Ты совсем не изменился, — глупо шутит Бомгю, неврно усмехаясь и роняя до сих пор так хорошо сдерживаемые слёзы. — А твоя улыбка всё ещё самая яркая для меня на этом свете. Хотя… — поднимает он бровь задумчиво. — Думаю, и там, где ты теперь, ей тоже нет равных. На фотографии Субин действительно улыбается. Бомгю, не отводя взгляда от него, без слов убирает с ухоженной могилы старый засохший букет. — Не представляешь, но на днях у нас умер парень точно так же, как и ты… — грустно произносит Бомгю, по уши забитый работой в психологической службе наркологической больницы. — Вроде и не передоз, но сердце не выдержало. Сердце Бомгю, как ему кажется, тоже не выдержало ещё тогда, в ту самую ночь на двадцать первое октября, когда Субин не дожил даже до больницы. А то, что бьётся у него в груди до сих пор, лишь какое-то жалкое подобие, которому даже некого любить. — Прошло уже пять лет, а такое чувство, что ты всё ещё рядом, просто спишь где-то так долго и вот-вот должен проснуться… — вздыхает Бомгю, утирая слёзы тыльной стороной ладони. В нём изменилось всё — от этого простого жеста, который раньше был неуклюжим размазыванием слёз по лицу, до фигуры и отношения к жизни. Не изменилось лишь одно: в его сердце что тогда, что сейчас есть место только для Субина. — Но у меня есть и очень хорошие новости, — улыбается Бомгю действительно искренне. — Я завёл нам… Себе. Себе собаку, Су, — говорит Бомгю, запинаясь и улыбаясь сквозь слёзы. — Золотистый ретривер… Как мы с тобой когда-то и хотели. Его зовут Бинни, и хотя человека никто заменить не сможет, он очень напоминает мне о тебе. Такой же солнечный, добродушный и ласковый. В наступившей тишине слышны лишь тихие всхлипы неизменно плачущего Бомгю и шорох листьев старой маленькой рябины, возвышающейся над могилой. — Прости меня, Су, — шепчет он, ведя тёплой ладонью по холодной плите. — Прости, что не смог тебя спасти. Субин улыбается. Всё так же, как и когда был жив, и даже с надгробия его взгляд всё такой же согревающий и мягкий. Он ни в чём Бомгю не винит — в отличие от его самого, вот уже пять лет изо дня в день истязающего себя чувством бесконечной вины. Себя, только себя он никак не может простить даже спустя долгие годы. — Я всё ещё люблю тебя, Субин, — тихо вздыхает Бомгю, глядя на изображение единственно родного за всю жизнь человека, который всё ещё жив у него в сердце и которого он никак не может отпустить. — Только тебя. И безумно скучаю по тебе, по твоим уютным объятиям, по твоим поцелуям и по твоему милому прозвищу, которым меня теперь никто не называет… Я был таким глупым и никогда не говорил тебе при жизни, но мне всегда так нравилось твоё сладкое и ласковое «Гамми», что без него теперь в жизни невыносимо пусто и горько, — качает головой Бомгю, поджимая дрожащие губы и опуская взгляд. — Знаю, ты бы хотел, чтобы я жил дальше, но… — запинается он, срываясь в несдержанный плач, граничащий с истерикой. — Без тебя я больше никогда не буду по-настоящему счастлив. Ветер шумит сильнее. Тучи на небе сгущаются, предвещая скорый дождь, и Бомгю, поёжившись, сжимается в крошечный комок, обнимая колени. Субину спокойнее, дождь его не достанет. Как и боль в сердце — своё у него уже отболело, но Бомгю… Бомгю обречён на эту боль до тех пор, пока сам не отправится к Субину. — Спи спокойно, Су, — улыбается он сквозь слёзы, вставая с земли на негнущихся ногах и поправляя букет у надгробия. — Я люблю тебя. Начинают капать первые капли, стуча по хрупким листьям и ягодам рябины рядом. По коже бегут мурашки от холодного ветра, и Бомгю, обнимая себя руками, разворачивается и бредёт прочь с кладбища, где навеки закована в камень единственная его возможность жить счастливо. И едва только он с него уходит, цепляется за что-то на одежде и предательски рвётся старый браслет — последний подарок Субина, и багрянцем рассыпаются по дороге ярко-красные рябиновые бусины, словно бы знаменуя собой сломанную жизнь без шанса на спасение. Уже без шанса.