Два дня и до утра

Два дня. Два ебучих дня спокойствия, когда можно лежать, смотреть в потолок или включить по телевизору какую-нибудь невъебическую хрень, которая будет на фоне играть, пока особо важные дела будут выполняться. Особо важные… Сука! Это же те самые дела, которые дома не сделаются, придётся в офис ехать, с людьми общаться, жизнерадостно улыбаться и смеяться над шутками. Что же это за х… А ещё Арсений этот покоя не даёт. Вокруг Антона носится, за ним как собачка сутулая, везде хвостиком, вертится, крутится. Не отпускает. Не отходит. Словно своих дел у него, блять, нет. Заколебал. Напрягает. Нервирует. Антон терпит, терпит и терпит. Только в один момент в голове щёлкает. В один момент, когда Арсений приносит сладкий чай с лимоном и мятой, из духовки ароматный пирог с малиной вытаскивает, ставит всё на прикроватный столик и из тумбочки достаёт шерстяные носки, ещё с биркой. А носки такие прикольные, жёлтые, с мелким рисунком. Антон пару секунд на них смотрит и усмехается. Пицца.​ На носках пицца. На лице Арсения улыбка.​ В глазах глубокое синее море.​ В сердце вся любовь.​ У Антона лишь усталость и опустошение.​ Не более.​ Антон угасает.​ — Арс, ты уже заебал, — выдаёт парень медленно, каждое слово отдельно выделяя паузой. И Антону не кажется эта фраза пулей в лоб, ударом в спину или воткнутым копьём, как в клипе у Лазарева. Где океан, многолюдные улицы, сдавайся, в твоей войне ничья и далее по списку. Арсений улыбку не убирает. Только глаза резко гаснут, в синем море маяк исчезает, а сердце из груди рвётся. Каждый вдох приносит боль. Каждый взгляд. Каждая мысль. Каждая секунда.​ — Что ты со мной носишься, а? Как с ребёнком, — Антон продолжает. Он останавливаться не собирается.​ Парень копил это в себе. Долго копил, всё наблюдал за Поповым, ждал момента, когда тот отстанет уже, когда поймёт, что всё. Нет больше Антона и Арсения. Есть только Антон. И только Арсений. Они уже не кулончик парный, который в сердечко соединяется. Они уже не пазл. Не разорванные части на листочке, из которых вместе картина красивая получается.​ Антон сейчас как неполучившийся на бумаге второй глаз, который стереть хочется и заново нарисовать. Только с каждым разом получается всё хуже и хуже, поэтому художник просто чёлкой сторону лица прикрывает и так оставляет. Так проще. Так легче.​ — Ты понимаешь, что ты этой своей заботой-хуётой мне вдохнуть не даёшь? Ты везде, Арс. Ты… Где бы я не таскался, ты всегда рядом. Ты всегда светишь. Ты всегда, блять, мне покоя не даёшь. Вечером со мной. Днём со мной. Утром со мной. Блинчики свои ебучие на завтрак печёшь, вареньем клубничным мажешь, каждый заворачиваешь в трубочку и только потом к столу зовёшь. И чай этот ёбаный мне делаешь. С мятой блять. Ох, простите, с мелиссой! — Антон глаза закатывает, принимает сидячее положение и крепко сжимает кулаки, пытаясь унять дрожь в руках, — на обед всё сам готовишь. Успокоиться всё с моим распорядком дня не можешь. Всё поешь, блять, да поешь. А у меня это вот уже где! — Шастун приставляет ребро ладони к шее и с силой прижимает, показывая, что тошнит уже от этого всего. Хочется свободы, хочется воздуха. Ему необходимо самому глоток кислорода сделать. Без помощи дыхательного аппарата с именем Арсений.​ Попов спокойно сидит. Он улыбку с лица уже убрать успел и сейчас, уставившись в одну точку, всё медленно пережёвывает, чтобы проглотить и переварить. Только это, к сожалению, не таблетки, их хоть водой запить можно. А тут ничего уже не поможет. Даже алкоголь, который чувства притупит, но на утро всё на круги своя вернётся, ударяя по голове ещё сильнее.​ А Антон продолжает. Он бьёт каждый раз с новой силой, смотрит на Арсения с вызовом. Снова говорит про свободу, про «слишком-тебя-много-ебаный-в-рот». Про объятия, поцелуи, про секс упоминает, которого тоже много, как бы странно это не звучало.​ — И я так заебался от этого всего. Я хочу один побыть! Один! Неделю, две, год, три года! Сука, ты так заебал, что кроме этого слова я сказать ничего не могу! Заебал ты, ёбаный Арсений! — Антон вскакивает на ноги, смахивает со стола тарелку с куском пирога и ждёт, когда мужчина что-то скажет. А тот только и делает, что горечь сглатывает, на крошки на ковре смотрит и наблюдает за тем, как вытекает ещё не успевшее остыть варенье в пироге.​ Такое же жидкое, как сейчас Арсений. Тоже ведь сейчас растекается по дивану, по полу. Стекает в канализацию и плывёт там как безжизненная бесформенная какашка. Вот же говно.​ И у этого самого говна слёзы бесконтрольно из глаз катятся, руки трясутся, вот-вот, и от одного Арсения землетрясение начнётся.​ С моря идёт цунами, которое снесёт всё на своём пути. Каждый сантиметр тела. Который станет километром между ним и Антоном.​ — Скажи уже что-нибудь! — не выдерживает Антон и, наклонившись чуть, даёт Арсению звонкую пощёчину. А Попов даже головы не поворачивает, лишь носом шмыгает и пытается переваривать, пытается найти в себе силы, чтобы не зарыдать в голос.​ А начиналось так красиво.​ — Ты вновь закрыл глаза и закрылся от всех, — говорит Арсений сдавленно, хрипло. Так, что от голоса мурашки проходят, резко начинает тошнить. В море укачивает так, что хочется покинуть тонущий корабль, попытаться спастись от шторма. Но нет, деваться уже некуда. Время сжигать мосты. Все мосты к пути назад. — Мы уже расходились, помнишь? Тот вечер, когда ты наговорил мне на всю жизнь вперёд. А я ушёл. Встал и ушёл. А ты напился так, что ко мне на коленях приполз. И я тебя принял. Потому что знал, что ты не сможешь. Потому что я к тебе привязался так, что хоть ножом эти верёвки режь. И ты не сможешь их разрезать, Антон. И сейчас ты опять начинаешь. И сколько в этот раз это продлится? — Арсений снова шмыгает носом, головы не поднимает, вертит кольцо на безымянном пальце и медленно моргает, всё ещё пытаясь успокоить свой ураган.​ Попов знает, наперёд знает, что им друг без друга плохо будет. Они оба не справятся. Не справится и Антон, который их на дно тянет, а Арсений, как самый настоящий спасатель, пытается на плаву их держать. И получается. Получается ведь, хотя Антон каждый раз за коряги на дне цепляется, пытаясь залечь как можно глубже.​ Но Арсений не даст утонуть.​ Не даст погибнуть.​ Антон ещё больше злится. Рвёт и мечет, сталкивает со стола кружку с чаем и вазу с цветами, что Арсений подарил некоторое время назад. Цветы яркие такие, разноцветные. Стоят дорого, вероятно. Но Антону так похуй. На цветы. На вазу. На Арсения. Шастун только что-то сказать хочет, только рот открывает и делает глубокий вдох, как Арсений медленно взгляд поднимает, исподлобья смотрит и задаёт лишь один вопрос, который из колеи совсем выбивает. Который стены рушит. Города под землю уходят.​ — Что я делаю не так? И дрожащий вздох. Голос трясётся. А взгляд к Антону прикован. Клеем приклеили. «Моментом».​ — Я ведь стараюсь, Антон. Я ведь всю жизнь пытаюсь нравиться людям, которые мне дороги, делаю то, что порой не хочу. Надо лечь под пули — я лягу. Надо, чтобы по моей голове прошлись? Пожалуйста. Плюнули в лицо? Ладно. Ничего, переживу, в душ схожу и всю грязь с себя смою. А с тобой… — сглатывает. Тяжело. Кадык резко дёргается, а вязкая слюна в горло не проходит, — с тобой мне легко. Я изначально не пытался тебе понравиться. И ты тоже не пытался. И сразу друг другу родными стали. Ты не заметил? Каждая ссора как удар по сердцу. Да, без них нельзя. Но почему ты хочешь меня огородить от себя, если знаешь, что нам двоим будет хуёво? — вот оно. Мат. Арсений только в крайних случаях к нему прибегает, только тогда, когда уже слова заканчиваются, а молчать не имеет смысла. Да и не хочется. — И что мы имеем? Два потрёпанных человека, которые потом трахаются в кровати и в любви с верностью клянутся. А потом ты снова меня отталкиваешь. Зачем? Что я делаю не так, Антон? Почему же мы всё разбегаемся прочь? ​ Антон молчит. Пару минут молчит, чтобы собрать мысли в кучу и на пару минут хотя бы унять рвущийся наружу гнев.​ — Если б я был послабее и менее грубым, тогда бы они мне плевали в лицо, — говорит Антон, намекая на своё прошлое. — Я хуйло, Арс. Я раньше людям открывался, пытался им понравиться. Пытался быть лучше. А стал вот этим! Стал таким, что и представить страшно! Ты знаешь, что у меня на душе? Знаешь, что я у психотерапевта был? Что хожу к нему по расписанию? Знаешь, что у меня в рюкзаке ебучие таблетки, которые каждый раз встают поперёк горла?! Знаешь?! — Антон повышает голос, кричит так, что уши сворачиваются. Только Арсений даже не морщится, а так и сидит спокойно. А, нет, взгляд опускает, на носки свои радужные смотрит и чему-то грустно усмехается, почему Антон гневно выдыхает. Но сказать ничего не успевает, потому что Арсений быстрее.​ — Я знаю, — говорит Попов устало, чувствует на себе удивлённый взгляд и, глубоко вздохнув, продолжает. — Я знаю, что ты сам не справляешься. И я видел эти твои таблетки. И рецепт видел. И я не стал лезть, потому что подумал, что лучше ты сам расскажешь, когда посчитаешь нужным. Я же видел, что это лечение, эти разговоры с врачом тебе помогают. Что ты на съёмках получше стал. Что теперь не грустно улыбаешься. Не натянуто. А по-правде. Ты перестал быть таким, который в гримёрке постоянно в телефоне сидит и лишь на вопросы кивает. Ты стал разговаривать. И я понял, что так тебе легче. Понял, что мне ты боишься что-то рассказать. Что взвесить все «против» и «за» не можешь. Я понял сам.​ Антон замирает. Он всё ещё зол, но внутри снова что-то ломается с громких треском, что в голову отдаёт, тупая боль в висках пульсирует. Что это за х… — Всё нахуй, Антон. Всех и сразу. Я понимаю, что тебе надо, только если всё сразу. Ты не мог мне сказать, что лечение проходит долго. Что тебе нужно время. А сейчас устраиваешь это снова. Снова и снова. Не надоело? Почему ты просто не мог сказать? Думал, что я тебя больным посчитаю? Психическим? Что я с тобой не буду из-за ёбаного врача? Что уйду от тебя, потому что ты сам себя нормально не воспринимаешь? Когда сам себе въебать хочешь, чтобы лицо в мясо и кулаки в кровь? Антон… Блять… Арсений берёт с пола кусок пирога, кладёт на тарелку и, встав, уносит к раковине. А там опирается руками на столешницу, мотает головой и снова грустно усмехается. А Антон смотрит. В спину смотрит и пытается понять, как его ещё терпят. Как вообще можно его терпеть за все эти выходки. За все разговоры. Не понимает.​ — Ты тянешь руки в небеса. Ты думаешь, что я там. Далеко. Что я запредельный. Что я не спущусь к тебе. А я спустился на землю. Я спустился на дно. Вместе с тобой. Чтобы вытянуть нас. Вместе. Чтобы… — Арсений не договаривает. Он еле контролирует дрожащий голос, заканчивает предложения срывающимся шёпотом и всё же снова плачет. Носом шмыгает, край столешницы сжимает до белеющих пальцев и снова и снова глубоко вздыхает. Чтобы помогло. Но нет. Всё же не помогает.​ Антон теряется. Медленно поднимает кружку с пола, наступает носком в лужу, но даже этого не замечает. Он только сейчас понимает, что столько лишнего наговорил. Что Арсений спасал их. Чтобы они вместе снова ко дну не пошли. Чтобы сквозь него в итоге не провалились.​ — Я не чувствовал дома. Я не чувствовал почвы, — начинает Антон, ставит чашку на стол и медленно подходит к Арсению сзади. А тот даже не поворачивается, Лишь в шкафчик лбом утыкается и снова шмыгает носом. А пальцы расслабляет. Кажется, что уже дрожь в колени перешла. Но сейчас не до этого. — Я не принимаю ничего, из того, что чувствую сейчас. Но я пытаюсь. Честно. Но видишь, что из этого выходит? Как ты ещё всё это терпишь? ​ Антон подходит ближе, грудью к спине Арсения жмётся, подбородок на плечо кладёт, сгорбившись. И в шею дышит.​ А Арсению словно на кнопку нажимают. Он резко поворачивается, обхватывает лицо Антона ладонями и целует. Нежно. Долго. Словно пытаясь передать. Сказать. Всё в порядке. Всё хорошо. Он стерпит. Он не даст утонуть. Не даст шагнуть в пропасть. Он словно говорит: «прыгай ко мне, пока я ловлю. Да ладно. Я словлю. Всегда».​ — В этих глазах отражается вся моя жизнь, — шепчет Арсений, чуть отстранившись. Украдкой облизывает солоноватые покрасневшие губы, зажмуривается и снова смотрит в глаза, — кто в тебя поместил малахит? ​ Антон теряется. Снова теряется, не знает, что говорить. А что говорить? Они не в видео тик-тока. Они в жизни. Чёрт побери! — Антош, — Арсений мотает головой, докасаясь своим до кончика носа Антона, трётся, снова глаза прикрывает и вдруг улыбается. Так ярко. Но так устало. Но всё же становится легче. Становится хорошо. Тепло. Спокойно.​ Антон ждёт. Он столько всего наговорил. Столько всего лишнего. Столько всего… потому что боялся. Боялся, что от него отвернутся. Поэтому и наговорил. Чтобы Арсений сразу ушёл. Чтобы не был тонущим пассажиром, оставшимся без спасательного круга.​ — Я тебе обещаю. Клянусь тебе, что мы справимся со всем этим. Только пообещай мне, ладно? ​ Шастун смотрит вопросительно, пытается по глазам понять, что от него просят. Не понимает. Но и вопрос не задаёт, боится прервать это молчание, боится снова что-то ляпнуть. Потому что уже столько ляпнул, что тут с химией пятна оттирать надо.​ — Люби, — говорит Попов тихо, снова улыбается. И теперь уже плачет Антон. Слёзы по щекам катятся, улыбка на лице появляется. Ноги подгибаются. Но его ловят. Сжимают в объятиях, целуют в шею и шепчут на ухо. Как же хорошо.​ — Люби, как солнце! Как вечно грустная луна…​ — И не отпускай меня, — заканчивает Антон и дрожит в руках Арсения сильнее с каждым вдохом. А мужчина снова носом шмыгает, целует в ушко. И не отстраняет. Держит. До последнего вдоха он не даст упасть. Он не хочет, чтоб его кто-то спас в изумрудном лесу этих бешеных глаз.​ — Ты заставляешь меня гореть, — говорит Арсений. И Антон хочет отстраниться, сказать, что это жертвы. Что Антон не хочет, чтобы его самому дорогому человеку было плохо. Чтобы он каждый раз выходил с ожогом всего тела. Вон щека и так красная до сих пор. Антон обжог. Он не хотел. Но сделал это. Снова.​ — Но я готов, — закачивает Арсений, забирается руками под футболку и кладёт руки на лопатки, — готов гореть. Дай мне лишь остаться с тобой.​ — Лишь до утра? ​ — Навсегда.