Фортепьяно

Пальцы плавно скользили по клавишам, то и дело сбиваясь с ритма и создавая фальшивые ноты. Окна были большими, сквозь них светила луна, иногда закрываемая облаками, и тогда в помещении становилось настолько темно, что он не видел собственных рук. Рейх стоял босой на мраморном холодном полу и пытался сочинить мелодию. Он уже давно понял, какой она должна быть, она давно стучала хлесткими нотами у него в голове, но он все никак не мог поймать ее за хвост. Чего-то не хватало. Чего-то очень важного. А он никак не мог понять — чего. Он был здесь давно. Уже потерялся в серых днях, которым нет ни конца ни края. Их однотипность, казалось, высасывала из него все желание жить и вгоняла в апатию и тоску. Иногда хотелось уже умереть, но Рейх решительно отталкивал от себя эти мысли. Это дом, где находились под присмотром те страны, место которых уже занял их наследник. В общем, смесь дома престарелых и добровольно-принудительной тюрьмы. Умереть страны могут, только когда их совсем забудут. Что, учитывая то, что люди постоянно изучают историю, практически невозможно. Мелодия все никак не хотела ни записываться, ни хоть как-то сложиться. Он давно уже покрылся мурашками, а нос покраснел от холода, но он совсем не замечал этого. Пам-пам, та-та-та… Как же?.. Да как же… Черт. Совсем не так. — Что ты здесь делаешь?! С ума сошел?! — вдруг громко зашептали ему на ухо. Третий вздрогнул и развернулся. Над ним возвышался Союз. Только он и мог подойти так тихо. Сердце, помчавшееся было вскачь, тут же успокоилось. Все в порядке. Это просто Союз. Он был выше его на голову. Серые волосы растрепаны, даже щетина однодневная имеется. Союз и обычно выглядел угрожающе, а сейчас был похож на настоящего бандита. Но Рейх не боялся. — А сам не видишь? — устало огрызнулся он. — Я могу доложить, и тебя запрут в одиночке, — серьезно заметил СССР. Рейх усмехнулся. — Ты-то? Сероволосый помолчал мгновение. — А если бы это был не я? — Остальных я за версту чувствую. Союз вздохнул. — Да ты замерз весь. Одежда здесь у всех была одинаковой — серого цвета, два комплекта пижамы, тапочки, носки, одна шапка, одна куртка на все сезоны и одни плотные штаны. Все. При желании их можно было постирать, но пачкались они крайне редко. Союз стянул куртку с себя, и закутал в нее Рейха, стоявшего в одной футболке. Тот тоже вздохнул, развернулся к своему фортепьяно и продолжил его мучить. Куртка с него сваливалась. — Эй, — Союз наклонился, и ухо Третьего обдало жаром, — Может, объяснишь, зачем ты так рисковал? — Не твое дело, — буркнул Рейх, излишне сильно нажимая на клавишу, и опять создавая безбожно фальшивую ноту. — Как это не мое? — возмутился тот, — Я тоже рискую! — Никто тебя об этом не просил! — неестественно-желтые глаза прищурились, и Третий осекся. Он буркнул что-то вроде «прости» и вернулся к клавишам. Как же? Да как же?.. Рейх бредил этой мелодией. Она являлась ему по ночам, врываясь в сны своими жесткими, правильными ритмами, била его по голове в самые неожиданные моменты, постоянно звучала белым шумом, то увеличивая, то уменьшая громкость. Слова тоже звучали, но все время терялись, рифмы появлялись, и тут же исчезали, оставляя за собой чувство легкой амнезии. Он должен был дописать ее. Вдруг Союз тоже нажал какую-то клавишу, и в голове Рейха что-то тренькнуло, как зажигается лампочка над головой гения, или падает яблоко, вправляя мозги. — Сыграй со мной! — потребовал он, — Пожалуйста, Союз! — Я плохо помню, как, ты же знаешь, — нехотя ответили ему. Но СССР уже сдался. Рейху он никогда не мог отказать. Он поломался еще минут десять, а потом согласился. И они заиграли в четыре руки, постоянно сбиваясь и приостанавливаясь, но эта наконец была та самая мелодия! Она лилась неспешной рекой и взрывалась, бурлила, и сердце Рейха билось с ней в такт. Союз прижимался сзади, и, казалось, наслаждался. Они уже импровизировали оба, Третий чувствовал чужое тяжелое дыхание, его пальцы прыгали по нотам все резче. Союз вдруг прижался ближе, буквально огородил его всем собой. Сердце опять пустилось вскачь, сумасшедше отстукивая что-то совсем другое, одному только сердцу и понятное. Им никогда не было можно позволить себе хоть что-то. Ни взгляда, ни слова, ни прикосновения. Ничего. Они могли только понимать друг друга. Ловить еле слышный выдох, движение приподнятой брови. Могли только стискивать зубы, когда внутри клокотала чужая ненависть, ненависть всех тех людей, что были их собственным народом. Страны не имели права что-либо чувствовать. Люди чувствовали за них. Немцы ненавидели русских, русские ненавидели немцев, казалось бы, все правильно, но откуда тогда взялась эта их чуткость друг к другу? Возможно, не все ненавидели. Но после войны, после пыток и измывательств, что придумали люди, не ненавидеть было практически невозможно. Страны склонны к раздвоению личности, особенно, когда мнения масс на их территориях рознятся. Их психика в большинстве своем нестабильна, настроение постоянно скачет, и между собой им нельзя иметь никаких отношений. Иначе — отразится на народе. Иногда фатально. — Нам нельзя, — сипло прошептал Рейх. То, что они творили иногда, и так выходило за рамки разрешенного. — Так и умрем, не попробовав, — сорвано ответил Союз, — Я больше не могу. Он развернул Третьего к себе и посадил его прямо на клавиши. Фортепьяно ответило возмущенным визгом, но было уже все равно. Им обоим. В животе и ниже сладко скрутилось, когда они соприкоснулись губами в первый раз. Они целовались неумело, но пылко и влюбленно. Чужая, но в то же время привычная ненависть бегала в крови, шумело в ушах, фортепьяно все еще возмущалось отдельными гулкими нотами. Они хотели друг друга до потери памяти, до сорванного голоса, до фиолетовых звезд перед глазами, до остановки сердца. Ненависть лишь добавляла остроты, кружила голову, сбивала дыхание. Это была их награда за долгие секунды, дни, годы и целый век ожидания. Руки Союза слегка неуверенно и дергано залезли под чужую футболку. Ему ответили сладким выдохом, и он осторожно спустился руками ниже, погладил чужой член сквозь ткань. По телу Рейха прошла судорога удовольствия. Союз стал действовать чуть увереннее. Он немного приподнял чужие ноги и стянул пижамные штаны до коленей, вздергивая их, фиксируя и отпуская бедра Рейха обратно на музыкальный инструмент, что отвечал громким «пам». Он смочил два пальца во рту и протиснул в чужую узкую звездочку ануса — когда-то видел, как так делают люди. Рейх замычал, а потом вскрикнул, размыкая влажные красные губы. Ниточки слюны образовывались между его острыми зубами, а потом распадались, почему-то возбуждая до безумия. Внутри было ужасно туго и горячо. — Расслабься, — шепоту СССР вторит и фортепьяно, создающее фальшивые ноты, и луна, чей свет ощупывает бледную кожу, на которой остаются прекрасные в своей пошлости следы красного цвета. Пальцы уже могут спокойно скользить, они проворачиваются внутри, раздвигают влажные стеночки, а потом задевают что-то такое, отчего Третьего подбрасывает, и вновь звучит громкое «пам». Это начало их общей мелодии. Той самой. Рейх чувствует, как протискивается внутрь головка, а потом и весь член целиком. На мгновение становится невыносимо, спустя минуту вполне терпимо, а потом все тело наливается жаром. Союз медлит всего секунду, а в следующую уже толкается вперед, вырывая у Рейха первый стон. Пам! — вновь громко вопит музыкальный инструмент, чьи клавиши они оскверняют общей на двоих страстью. Каждый толчок сопровождается гулкой нотой, Рейх опирается руками на клавиши, случайно попадая в ритм, и задирает ноги выше, пытаясь подаваться назад, стремясь получить больше удовольствия, чем уже есть. Потому что ему было чертовски мало! Движения ускоряются, какофонию звуков заглушает шум крови в ушах. Стоны почти синхронны, они служат отличным текстом к этой песне. И вот, последнее, финальное «пам», и они скатываются в оргазм. Все, о чем мечталось раньше, поблекло — таких звезд перед глазами, как сейчас, они не видели никогда. Некоторое время они пытаются отдышаться, упираясь лбами в плечи друг друга. Тишину разрушало лишь громкое дыхание и эхо последней ноты. Спустя несколько долгих минут их губы вновь соприкоснулись. Этот поцелуй был совсем другим, не похожим на тот, первый. Он был мокрым, влажным и тягучим, как лунный свет, падающий на мраморный пол. А еще поцелуй был теплым и сладким. Они что-то поняли друг о друге. — Сыграешь со мной еще раз?.. — С удовольствием.