Я больше никуда не убегу

Ила сидит в ванне, полной давно остывшей воды, поджав ноги к груди и зарывшись пальцами в слипшиеся от мыла мокрые волосы. Ей больно. Невыносимо больно и противно от самой себя. От собственной беспомощности и... Нет. Не трусости. Она никогда не была трусихой, всегда лезла в драку первой и била, пока не кончатся силы, пока не вытащат за волосы и не уволокут домой, либо пока противник не захрипит, хватая ртом воздух. Она защищала свою троицу почти четыре года, надеялась, что всё закончится хорошо, что у неё действительно получится завершить миссию успешно, но нет. Вчера, когда она болталась вниз головой рядом с Зиком в пасти титана-перевозчика и огромными от ужаса глазами смотрела на то, как пожирают Бертольда, стало особенно ясно: не получилось. Они не заслужили этого. Ни Райнер, ни малышка-Энни, оставшаяся на острове, ни Бертольд... Её дорогой, бесценный Бертольд. Ила отрывает руки от головы и с ненавистью смотрит на изрезанные предплечья. Тонкие, побелевшие от времени шрамы всё ещё выделяются на светлой коже. — А ты заслужила, — шипит она. Вода плещет за бортик — Ила ложится на спину, погружаясь с головой. Волосы тёмным облаком окружают её, всплывая на поверхность, на уши давит гулкая тишина, распахнутые глаза жжёт от растворённого в воде мыла, но оно и хорошо: будет, на что свалить воспалённую красноту. Она сжимает кулаки, впиваясь длинными ногтями в кожу на ладонях, кричит в толщу воды, пуская бесформенные блестящие пузыри. Всё равно никто не услышит. Оно и к лучшему. Не хочется выныривать. Хочется остаться лежать вот так, на дне холодной белой ванны, пока вода не заполнит все её лёгкие до упора. И хорошо, что Ила не воин, — может умереть. Может, там, где-то в беспросветной темноте вечного сна, она найдёт его, упадёт на его грудь, прижмётся всем телом, стиснет в объятиях и будет долго-долго плакать, шепча бессвязные извинения, которые уже никому будут не нужны. Поздно спохватилась. Тело медленно немеет от холода, в ушах — гулкая тишина, нарушаемая лишь едва-едва слышимым шуршанием кожи о ванну, в глазах темнеет, воздуха не хватает, но желания подняться на поверхность не появляется. Она просто лежит на дне и ждёт, когда же желание вдохнуть будет настолько невыносимым, что она не сдержится, сделает это, и тогда вода хлынет в нос и рот, зальёт лёгкие, и больше ей никогда не захочется дышать. Это будет попросту ненужным. Она как-то отдалённо, словно через несколько слоёв ваты, слышит, как барабанят в закрытую на шпингалет дверь. Может, это мама. Может, Март. Это уже не важно. Пусть стучат сколько угодно. Губы растекаются в спокойную улыбку и застывают в ней. На фоне слышится заглушённый водой треск — это выбивают дверь. Обжигающе-горячие руки хватают её за плечи и, не церемонясь, выдёргивают из воды. Тяжёлые волосы противно облепляют спину, в уши врывается шум внешнего мира и испуганный, дрожащий голос старшего брата. — Что же ты делаешь!? Дыши, Ила, а ну дыши! — он почти истерично встряхивает сестру за плечи, и она сдаётся. Холодный, пахнущий приторно-сладким одеколоном Марта воздух обжигает лёгкие. Ну вот. Она снова дышит. Глаза жжёт, но уже не от мыла, а от накативших слёз. Ила не в силах сдержать их и выплёскивает на волю с криком, в котором слилось воедино всё то, что она держала в себе. Она ударяет всё ещё сжатыми в кулаки ладонями по воде — холодные брызги попадают на белоснежную рубашку Марта, оставаясь на ней прозрачными пятнами. Крик эхом отражается от выложенных фисташковой плиткой стен. — Ну-ну, Илли, тихо, — шепчет Март, опуская руки в ванну и вытаскивая сестру из воды, — сейчас я отнесу тебя в комнату, всё будет хорошо. Она лёгкая, вся покрыта ссадинами и шрамами. На груди и ввалившемся животе чернеют гематомы. Такая маленькая, вся будто истлевшая за эти три дня. Одежда Мартена мокрая насквозь, в чёрных глазах впервые за долгое время мелькает что-то, кроме глухого безразличия. Страх. Она ведь действительно собиралась умереть и сделала бы это, если бы он не ворвался. Но ей, кажется, всё равно. Ила не двигается, даже не дрожит и почти не моргает, просто тупо смотрит в потолок, пока Март несёт её в комнату. — Давай, вот так, — он укладывает сестру на кровать и хочет было накинуть одеяло, но она останавливает его руку, цепко сжимая ледяные пальцы на запястье. — Не хочешь? Хорошо. Дать пижаму? Ила не отвечает — садится на постели, после сползает на пол и, игнорируя брата стаскивает со стула огромный серый свитер, который она притащила с острова, неуклюже натягивает его на мокрое тело и утыкается носом в колени, тупо глядя в стену перед собой. Март не понимает, почему она отдаёт предпочтение грязной солдатской одежде, а не чистым вещам из шкафа, но ничего не спрашивает. Если ей так удобно и хорошо, какая разница, что на ней надето? Бесшумно открывается входная дверь, и в комнату входит Аника с небольшим круглым подносом, на котором стоят две чашки горячего куриного бульона, блюдце сухарей и два стакана воды. Женщина с болью смотрит на своих детей и подаёт Марту поднос, который тот опускает на пол перед сестрой. — Мне побыть с вами? — её голос невозмутим и спокоен, как и всегда, только глаза выдают её страх. Она безумно любит обоих, но очень редко говорит об этом. Эти давно уже не дети с искалеченными судьбами — самое дорогое, что у неё только есть. Последнее, что держит её в марлийской армии и заставляет продолжать повышать и без того высокую репутацию. Аника помнит, как, будучи совсем юной (ей только исполнилось семнадцать), стояла на пороге родительского дома с тремя сумками и грудным младенцем на руках. Ей некуда было идти: отца Марта она послала куда подальше ещё до того, как узнала о беременности, а от родителей поддержки никакой не получила. Пришлось выкручиваться. Теперь она на одном уровне с марлийцами, имеет доступ к армейской верхушке и проводит весьма успешные операции. И всё это не для того, чтобы доказать что-то кому-то, нет. Это всё для того, чтобы ей никогда не пришлось просить помощи. И она не попросит. — Нет, не нужно, — тихо говорит Март, кивая ей на дверь. Аника кивает и молча покидает комнату, оставляя детей наедине. Они удивительно-хорошо понимают друг друга и ладят, потому она спокойна: сами разберутся. Женщина не знает, от чего её дочь кутается в грязный свитер, от чего хочет умереть, но знает точно: Март сможет ей помочь. — Тебе стоит поесть, — ложка гремит о тарелку, а Ила никак не реагирует, продолжая буравить взглядом стену. Перед ней всё будто плывёт, она тонет в запахе этого старого свитера, тонет в воспоминаниях, тонет в теперь уже разъедающей сердце невыносимой любви к Бертольду. Погибшему Бертольду. Свитер пахнет йодом, потом, островом и порохом. Хочется выть, вжимая тёплую ткань в себя, стараясь слиться с ней в одну серую колючую массу. Хочется снова быть с Бертольдом рядом. Ей не нужен больше никто. Осознание этого бьёт по мозгам похлеще любой кувалды, и Ила даже поднимает голову и поворачивает её на обеспокоенного брата. Тот неуверенно улыбается и протягивает к ней ложку, но девушка качает головой, отказываясь от еды. — Тогда хотя бы попей. Ты угасаешь на глазах, — Март протягивает ей стакан, но Ила отказывается и от воды. — А зачем? Зачем мне вновь гореть? — тихо спрашивает она осипшим от долгого молчания голосом. — Это потеряло всякий смысл. Мартен чуть не роняет воду на ковёр. Она действительно верит в то, что говорит. А если Ила говорит, что для неё жизнь не имеет смысла, она и не будет её сохранять. Велик шанс найти её с перерезанными венами или болтающейся в петле. Сам Март не понимает этого: не может представить ситуации, в которой был бы готов расстаться с жизнью. Но ведь сестра уже стояла на пороге смерти, и ей сейчас уже ничего не мешает встать туда снова. — О чём ты, Илли? — он осторожно пытается взять её руки в свои, но девушка отшатывается, как от удара. — Ты же прекрасная девушка, у тебя есть семья, друзья, да и этот Фил в конце концов, мы поможем тебе... — Фил? Кто это? — она невесело хмыкает. — Это тот парень, который безумно любит тебя. Он хочет увидеть тебя, приходит каждый день... Марту не нравится этот Фил. Не нравится, что он ходит к их дому. Не нравится, что он когда-то нравился его сестре. Не нравится, что сейчас он готов всеми правдами и неправдами выманивать её из дому. За годы отсутствия Илэкнесс его любовь превратилась в больную одержимость, и сейчас он пытается пробиться в их семью, прикрываясь тем, что когда-то переспал с Илой. Но его всё равно не пускают. — Я понятия не имею, о ком ты, — кажется, она и вправду не понимает. — Мама может впустить его, если хочешь. Она кривит тонкие губы и отрицательно качает головой. Этого и следовало ожидать от человека, который несколько минут назад пытался утопиться. Март вздыхает и чуть подвигается к ней, складывая ноги по-турецки и поправляя очки на носу. Девушка никак не реагирует, когда он несмело кладёт руку на её голову и гладит мокрые волосы. Она выглядит какой-то непривычно-маленькой, одинокой, всеми покинутой... Но ведь это не так: они рядом, они готовы помочь, но только, кажется, Ила не хочет принимать эту помощь. — Хочешь, я расскажу тебе твою любимую сказку? — Я знаю её наизусть. Берт рассказывал мне её каждую неделю. А теперь Берт ничего не расскажет. Его украли люди, которых она считала своими друзьями. Они заперли её возлюбленного Бертольда в тощем мальчишке Арлерте, отобрали его у Илэкнесс и теперь больше никогда не вернут. — Ну а теперь могу рассказать я, — тихо произносит Март, и Ила впервые за долгое время поднимает голову и смотрит ему в глаза. Когда-то в них горело зелёное пламя, когда-то оно вселяло благоговейный ужас, а сейчас потухло. Остались лишь едва-едва мерцающие тлеющие угли, разжечь которые уже никогда не получится. Но проницательности меньше в них не стало. — Ты не сможешь заменить его, — тихо говорит она. — Даже не пытайся. Март вздрагивает от того, какой искренней неприязнью пропитаны эти слова. Остров окончательно разбил то, что Мартен так долго и бережно клеил из осколков. Сейчас перед ним совсем не та его сестра, которая вечно ластилась, болтала обо всём на свете и старалась всеми силами сохранить свою угасающую жизнь. Сейчас перед ним человек, мир которого подёрнулся мутной плёнкой безразличия. Человек, который утратил всякий смысл существования. — Не умирай, пожалуйста, — это единственное, что Март способен сказать сейчас. Да, это звучит жалко. Да, в этих словах слышна глупая, какая-то детская надежда на счастливый финал, который уже вряд ли случится. Но Март готов верить в него до конца. Ила смотрит на него пустыми глазами, облизывает тонкие губы и чуть ёрзает на месте. На мгновение Марту кажется, что где-то на дне потемневшей радужки вспыхивает прежний огонь, но это всего лишь иллюзия, которую рисует его мозг, так отчаянно желающий вернуть сестру к жизни. — Я не буду больше убегать, — тихо говорит она и даже слабо улыбается. — Не хочу больше делать больно тебе и маме. И после этого она действительно будто даже успокаивается. Начинает вновь есть и пить, расчёсывает потускневшие волосы, общается с друзьями и занимается работой, но только огонь в её глазах так и не загорается вновь. Через несколько лет Март, даже стоя на крыше и цепляясь за вражеские плечи, лжёт самому себе, всё ещё глупо веря, что всё обойдётся. Истинный смысл её слов он понимает, когда видит сестру улыбающейся, во время того как на их город летят бомбы с Парадиза. — Пожалуйста, не умирай, — шепчет она ему на прощание и, сжигая отстатки газа, летит вниз, в самую гущу битвы. И только тогда в голове Марта вспыхивает чёткое осознание того, что Ила не договорила в тот вечер, когда сидела на полу в старом сером свитере. Это было не обещание остаться в живых ради них с мамой — это было смирение, точка, которую она мысленно поставила для себя в своей такой короткой, но такой удивительно-яркой жизни. Я не буду больше убегать от смерти. Это она говорила тогда, просто опустив последнюю, самую важную часть предложения. Март, сидя на жёстком матрасе в тюремной камере на Парадизе, мысленно раздирает себя на куски, скользя коричневым чертёжным карандашом по замусоленному листу бумаги. Он ставит последнюю точку в письме, адресат которого никогда его не увидит, стягивает со своих брюк ремень и, уже привязав его к железной спинке кровати и сунув голову в кое-как скрученную петлю, улыбается, повисая в удавке. В глазах темнеет, и он просто закрывает их, не желая ничего больше видеть. — Я тоже больше никуда не убегу.