Под фонарём твоего дома

      Яно всегда завидовала людям, которые могли назвать свой дом «домом». Она была лишена такой роскоши, пожалуй, с тех самых пор, как родилась. Её мать — шлюха. Откровенная шмара, прикрывающаяся тем, что её не устраивает тот уровень жизнь, на который её обрёк муженёк-неудачник, а на деле просто скотина, которой нравилось прыгать с одного мужика на другого ради бабла. Отец — некогда подающий надежды молодой спортсмен, теперь — последний пропитый алкаш, который глушит разочарование в самом себе, выпивая бутылку за бутылкой, словно они могут принести облечение, спуская на выпивку последние деньги. В семье детей было восемь, по всем канонам жанра, половина из них, или даже большая часть, были принесены мамашей от её многочисленных и не всегда запоминавшихся даже ей самой любовников, правда, устанавливать этого так никто не стал и все они были записаны как дети её супруга.             Старший из детей, Кацу, ещё застал времена, когда они все жили дружно и безбедно в хорошем районе, отец приносил достаточно, чтобы ни в чём не отказывать ни себе, ни сыну и жене. Этим они и разбаловал Минами и потому, когда у него только начались первые проблемы, они стали скандалить, она даже пару раз собирала вещи и уезжала к родителям в глушь, но быстро возвращалась и клялась, что теперь всё будет хорошо. Но снова уходила и возвращалась, уходила и возвращалась каждый раз, как только на горизонте маячила прежняя, не обременённая денежным достатком, жизнь. Только, вот сына Минами никогда не забирала. Когда Кацу было шесть, после очередного бурного воссоединения супругов и примирения в постели жёнушка объявила, что ждёт второго ребёнка. Правда, за вторым незамедлительно последовал и третий, двойняшки — Юко и Юино. Кацу в силу возраста не мог понять, почему отец относится к близняшкам как-то пренебрежительно, списывал это на то, что малышки слишком крикливые и старался помогать матери в заботе о них. Но в чём помогать, если Микки почти не занималась девочками и сразу начала гулять? И лишь спустя несколько лет, приобретя некоторый жизненный опыт в общении со старшими детьми с улицы, Кацу узнал, что его мать, мягко говоря, «гулящая женщина» и что двойняшки совсем на его отца не похожи, а значит мать их откуда-то принесла — как принесла, если Кацу видел её живот и знал, что она уезжала рожать к врачам, он ещё какое-то время не понимал. К этому времени его мать одарила их семейство ещё двумя детьми — Исао и Масаши. К тому времени от было беспечной жизни не осталось и следа. Отец пил, матери не было дома неделями и забота о младших детях всецело легла на Кацу. Ему было девять, когда мать родила Узэджи. Её Микки оставила у своих родителей. После неё с ними жили ещё Чиаса и Нобу. Пожалуй, можно было сказать, что им в какой-то мере повезло и в их детстве, как и некогда в детстве Кацу, были хоть какие-то светлые и счастливые годы.       Постепенно к бабушке и дедушке, которые вынужденно заботились о потомстве своей непутёвой дочурки, перебрались все восемь внуков. Но век стариков был не вечен. И когда Кацу исполнилось 14, любимые бабушка и дедушка скончались и вся арава почти-сирот при живых родителях вынуждена была перебраться обратно к отцу, лишь бы не быть отправленными в приют. Мамору Яно такому соседству, мягко говоря, не был рад. Но, умеющий находить с ним общий язык, Кацу, который взывал к остаткам совести в своём старике, умудрился заставить Мамору бросить пить и устроиться на работу, до тех пор пока сам Кацу не погиб, став жертвой шальной пули на одноц из подростковых вечеринок.        Здесь словно все сорвались с цепи: отец снова ушёл в запой и забыл о том, что у него есть обязанности перед детьми, Микки не появилась даже на похоронах, так, прислала детям гроши, чтобы помочь, двойняшки Юко и Юино нашли для себя поддержку в лице уличного оотребья— ублюдков, которые помогли девушкам пристраститься сначала к алкоголю, а потом к вещам похуже. Юко и Юино ушли из дома в 14 лет, обе пропали с радаров. Семья больше ничего о них не знала. Ходили только слухи, что они прибились то ли где-то в борделе, то к какой-то группе автостопщиков, прямо сказать, не лучшей репутацией и вообще Юко или Юи или вообще обехи, видели беременными. Исао и Масаши свалили из гадюшника, который не могли даже назвать домом, при первой же возможности. Потому с отцом остались только не способные к побегу в силу возраста и неопытности Узэджи, Чиаа и Нобу. На тот момент Узэджи было 10. Она ходила в школу, отводила туда Чиасу, а Нобу в садик. Дети держались друг друга и старались не попадаться на глаза вечно пьяному и от того легко возбудимому отцу. А ещё все они втроём надеялись, что Исао и Масаши их не бросили и обязательно за ними вернуться и жизнь со злым отцом в холодном и голодном доме вот-вот закончится.       Но этого не случилось. А через два года Узэджи пришлось обрубить всё самостоятельно и сделать это куда радикальнее старших братьев и сестёр. Она ненавидела отца. Прежде всего потому, что боялась. Ей было двенадцать, а значит он видел в маленькой диковатой рыженькой Узэй, которая даже не была на него похожа, а значит, по его логике, не была его дочкой, не просто девочку Он видел в ней девушку. Девушку, которая росла, созревала рядом, под боком и за пользование которой никто и ничего ему не сделает. Сволочь… И девочка научилась терпеть. Они с Чиасой спали в одной комнате и отец запросто мог бы переключиться на младшую сестру, потому Узэджи молчала, когда он придавливал её к матрасу, когда трогал её, раздевал, когда оставлял на хрупком ещё детском тельце отметины, когда разрывал изнутри. И молчала, когда он велел молчать. Потому что защитить сестру и брата больше было некому.       Но лишь до тех пор, пока, придя в очередной день со школы позже обычного, Узэй не услышала грохот и копошение в комнате. Отца на его привычном месте перед телевизором девочка не обнаружила, а потому сразу заподозрила неладное и поспешила в детскую комнату. И увидела отца, который пытался сделать с младшей из дочерей то, что делал с ней, с Узэджи. Оторопь, поразившая девочку, отступила в тот момент, когда она услышала сдавленный испуганный писк сестры. И уже в тот момент девочка поняла, что всё решилось. Что у неё больше не будет отца и крыши над головой. Уже в тот момент она поняла, что не останется с ним. Нет. Она могла позволить ему делать с собой всё, что ему вздумается, лишь бы он не трогал её младших, но их договорённость, хрупкая, державшаяся на слезах и соплях маленькой девочки и безнаказанности её мучителя, только что была нарушена. Потому она взяла бутылку из-под алкоголя и благодаря неведомо откуда взявшейся силе в слабых ручках, разбила её об голову отца. А потом била ею его снова и снова. Пусть он давно уже упал, пусть она порезала ему всю голову и лицо, пусть он уже даже не сопротивлялся и не кричал, не пытался её схватить и завалить и же даже не дышал, а она всё продолжала и продолжала. Била его, крича, рыдая, задыхаясь, но не останавливаясь. Потому что больше не было добрых бабушки и дедушки, потому что не было у них мамы. Потому что больше не было Кацу. Потому что Юко и Юина ушли и больше не вернут, как и Исао и Мааши, а она больше ждать не могла и не будет.       Сестра и брат стояли в стороне, обняв друг друга, и плакали вместе с ней, когда Узэй наконец откинула то, что осталось от бутылки и поспешила к шкафу. Она схватила куртки и кое-как в спешке, дрожащими руками и почти ничего не видя из-за слёз, напялила их на брата и сестру, повязала им шарфы, помогла нырнуть в ботинки и все трое детей семьи Яно покинули квартиру, которая не стала им настоящим домом, но стала могилой для их семьи, крышку в гроб которой забил отец. Или тот, кто называл себя им, хотел им быть или казаться. Может, когда-то он и был хорошим…       На дворе стояла зима. Холодно было даже в куртках и с шарфами. Но это не пугало. Как и неопределённость. Дети просто не были способны трезво оценить случившееся и шли втроём, глотая слёзы, через дворы, по узким улочкам, сами не зная куда и навстречу чему.       И к вечеру они уже изрядно заплутали. Нобу хныкал, но всё же плёлся на своих маленьких ножках за помогающей ему Чиасой и тащившей их Узэжди. — Онэ-сан… — шмыгая покрасневшим носиком, прохныкал Нобу. — Я замёрз… И я хочу кушать…       Они остановились на улице среди большого количества людей. Тот тут, то там мелькали рестораны или забегаловки, где можно было и остановиться и перекусить, но Узэжди даже не подумала взять у отца деньги и теперь очень винила себя в этом. Неужели она обрекла их на холодную и голодную смерть? Что им теперь делать? Куда деваться? Не возвращаться же в квартиру… Нет, от одной мысли о случившемся Узэй впадала в замешательство и её одолевал ужас. Только не туда!       Внезапно, в попытке высмотреть хоть что-то, что помогло бы, девочка увидела знакомую фигуру, ярко выделяющуюся прежде всего своей причёской и, опасаясь и в то же время надеясь не быть услышанной, она позвала старшего товарища из школы, не подозревая, что это и станет ключом к их спасению: — Рюгуджи-сэмпай! — её услышали.