Если не спать

Устроенное в честь праздника середины осени пиршество, призванное развеять тоску Мо Жаня, порадовало лишь первыми минутами, а дальше только усугубило его дурное настроение. Пышность и торжественность, вместо того чтобы скрыть, только подчеркнули суть: праздник этот должен быть семейным и тихо радостным, а у Мо Жаня нет никого, с кем его можно провести как положено. Уныние становилось все тяжелее и тяжелее, пока Мо Жань не решил, что с него хватит, и не поднялся из-за стола, ничего собравшимся гостям не объявляя. Покинув пиршественный зал и одним свирепым жестом разогнав пытающуюся выслужиться свиту, Мо Жань вышел прогуляться по внутреннему двору. Мимо проходил слуга, несущий к праздничному столу вино. - Подай это сюда, - подозвал его Мо Жань. Тот заволновался так, что поднос с кувшинами заходил ходуном, однако поспешил к своему повелителю. - Да что ж ты трясешься? Сейчас все расколотишь! – цыкнул Мо Жань, хватая с подноса за узкие горлышки два белоснежных фарфоровых кувшинчика с вином. Слуга перепугался еще пуще и встал на месте, втянув голову в плечи. Мо Жань даже смотреть на него не хотел – настолько презирал. - Лунных пряников принеси. - К-куда, повелитель? – залепетал слуга. Раздражение Мо Жаня скакнуло ещё выше. - Да что ж глупый-то такой! Сюда. - Прямо сюда? Не в покои? - Прямо сюда. И если через мгновение пряников здесь не будет, я лично отправлю тебя к праотцам, чтобы научили слова понимать, - потерял всякое терпение Мо Жань. Слуга поклонился, удерживая в руках поднос, и засеменил прочь так быстро, насколько возможно было, чтобы при этом не уронить фарфоровые сосуды. В ожидании Мо Жань кружил на одном месте, перекатываясь с пятки на мысок, точь-в-точь скучающий мальчишка. В этом дворике нечем было развлечься, только старое дерево гинкго осеняло его. Чуждого созерцательности Мо Жаня пустота томила. Поэтому, когда вернулся слуга, он с радостью забрал почтительно поданный лакированный короб. Слуга с удивлением пронаблюдал, как император всего заклинательского мира примостил короб под мышкой одной руки, а горлышки сосудов зажал меж длинных пальцев другой, словно какой-то низкородный босяк, и поспешил опустить глаза, отгоняя любые мысли на этот счет. Мо Жань же направился в Павильон Алых лотосов. За пределами дворца тьма стояла кромешная, даже яркая полная луна едва пробивалась сквозь кроны вековых деревьев. Освещая себе путь собранным на кончике пальца огненным язычком, Мо Жань неспешно ступал сначала по мощеным дорожкам, а потом и по мягкой, устланной хвоей тропинке. Язычок пламени подкрасил охряным сосновые стволы, вспугнул пару ночных мотыльков, отразился в черном зеркале пруда и потускнел на открытом месте, уступив освещать дорогу луне. Добравшись до домика, Мо Жань сам себе отворил двери и прошел прямиком внутрь покоев. Первым делом отыскал взглядом Чу Ваньнина – тот сидел на кушетке у окна и на чужое появление среагировал лишь быстрым взглядом, – затем сгрузил свою ношу на столик. Мо Жань перенес столик поближе и сам забрался с ногами рядом. Блаженно потянулся, развязал удушливые ленты императорской шапки и распахнул одежды на груди. Прохладный ветерок пробежался по разгоряченной коже, дышать стало легче. А вместе с тем и тоска разжала пару особо угнетающих объятий. В Павильоне Алого лотоса воздух, что ли, был другой: Мо Жань чувствовал себя свободнее и ближе к чему-то настоящему. Временами он даже подумывал, а не перенести ли свою спальню сюда насовсем, раз воздух тут такой целебный. Но потом думал, что снующие слуги и лезущие с докладами чиновники и тут все испоганили бы, а потому от идеи отказывался. Чу Ваньнин молчал, и Мо Жань знал, что это не почтительность робкой наложницы. Ох уж этот Чу Ваньнин, даже в праздник не может проглотить свое высокомерие и поприветствовать, как полагается! - Этот достопочтенный принес вино и лунные пряники, - Мо Жань переместил лакированный короб на колени и откинул крышку. Внутри меж тонких бамбуковых перегородок лежали манящие вкусным запахом кругляши с отпечатанными иероглифами-пожеланиями. – Смотри, выбирай, какой тебе? «Долголетие»? «Благоденствие»? А может… - он хохотнул. – «Удачный брак»? Последнее он назвал неспроста. Чу Ваньнин тут же стрельнул свирепым взглядом. - Издеваться пришел? – низко рыкнул он. Мо Жань легкомысленно рассмеялся. - О чем ты говоришь? О своем наказании? Это не упущу, не сомневайся. Но сегодня ведь праздник. Я пришел выпить вина и наесться пряников. Чу Ваньнин окинул неуверенным взглядом содержимое короба. «Удачного брака» там не было. - Разве ты не должен провести этот вечер с… императрицей? Было что-то удовлетворяющее в том, как он проглотил «жену». Мо Жань не посчитал нужным отвечать. Себе он объяснял, что не хотел бы проводить праздник с живым напоминанием о несбывшейся любви. Но если копнуть глубже, в покоях Сун Цютун он просто чувствовал себя чужеродно, не в своей тарелке. То ли дело хорошо знакомый Чу Ваньнин, застарелая ненависть к которому пообмялась и стала удобной, как растоптанные тапки около кровати. Домашней. Обламывать его нрав было непросто, но Мо Жань так привык, что уже нигде не чувствовал себя комфортнее, чем в Павильоне Алого лотоса. - Вот, попробуй. Они сладкие. Этому достопочтенному пришлись по вкусу, - Мо Жань поставил короб на колени Чу Ваньнину. Чу Ваньнин взял один пряник наугад. На нем было отпечатано «благоденствие». Пару мгновений он рассматривал надпись, а затем поменял на «здоровье». Мо Жань сам не заметил как выдохнул, когда Чу Ваньнин, у которого аппетит даже к самым изысканным сластям зависел от настроения, распробовал и принялся уплетать пряник. Мо Жань придвинулся ближе. Налил вина в нефритовую чашечку и выпил одним глотком. Тянуться за второй чаркой не стал, налил в свою же и предложил Чу Ваньнину. Тот лишь косо посмотрел и отвернулся к окну. - Да что ж мне тебя уговаривать приходится? – посетовал Мо Жань. – Пей. Лучшее и самое дорогое вино. - И что? Не хочу. - Ну, попробуй. Мне вот оно очень понравилось. На этот раз Чу Ваньнин не стал пререкаться, а принял чашечку и выпил. - Терпкое… - тихо констатировал он. И резко протянул руку. – Ещё! Мо Жань налил, но не дал Чу Ваньнину – сам выпил, из его рук. - Моя очередь, - ухмыльнулся Мо Жань. Чу Ваньнин промолчал, но снова выставил чашечку. И снова Мо Жань не пошел на поводу. Он забрал нефритовый сосуд, наполнил и сам поднес к чужим губам. - Что это за игры? – нахмурился Чу Ваньнин, из принципа не отодвигаясь, отчего его рот касался сосуда во время речи. Мо Жаню понравилось, как выглядит сочетание бледно-розовых губ и нежнейше-зеленого нефрита. - Ну, надо же и мне как-то развлекаться. - На пиру недостаточно развлекся? – ироничные интонации никогда не удавались Чу Ваньнину, он все равно звучал сурово. Мо Жань помолчал, любуясь неулыбчивым лицом. Он мог бы и не отвечать, но досада прорвалась сама: - Да что мне этот пир… Чиновники несут чепуху и делают вид, что им весело, а сами по домам хотят. К семьям. Артисты обмотались шелками и стараются на все лады, а я ничего не смыслю ни в музыке, ни в поэзии. Все это шум, голова от них болит. На танцовщиц и тех не посмотришь, императрица ни движения разглядеть не дала… И еду в рот пальцами своими сует. А-Жань то, А-Жань это… К концу жалобы голос Мо Жаня сорвался в неприкрытую издевку. Но перед Чу Ваньнином Мо Жань и не думал сдерживаться. В этих покоях он мог излить всю желчь. Павильон Алого лотоса сам по себе стал сосудом его горечи. Чу Ваньнин без слов забрал кувшин с вином, наполнил чарку и грубо, но искренне, ткнул в руки Мо Жаню. Так они и обменивались глотками, пока первый сосуд не опустел. Мо Жань откупорил второй, но пить не стал, грел в руке полную чарку. Чу Ваньнин отвлёкся на любование луной. Пока он смотрел в окно, его облик оставался мягким и спокойным. В комнату задувал холодный ветерок. Укутанный в свои пять слоев одежек Чу Ваньнин ежился. На удерживающей занавесь руке проступили мурашки. Мо Жань невольно забеспокоился. Замерзший Чу Ваньнин ещё более несговорчив, чем обычно, а уж если серьёзно заболеет, то страху за него не оберешься. Мо Жань слишком хорошо помнил удушающий страх, завладевший им, когда Чу Ваньнин лежал в горячке. Мо Жань обнял его в надежде немного согреть. А тот будто и не заметил, продолжал созерцать луну. У Мо Жаня не было семьи. Никого из близких. В его понимании семья – это крепкие узы, это люди, которые питают к тебе чувства и с тобой навсегда. Что ж, самые крепкие узы у него сложились с Чу Ваньнином, и они с ним определенно питали друг к другу чувства, пускай болезненные и злые, но сильные. И они с Чу Ваньнином вместе навсегда. Очень далеко от понятия семьи. Но это то, что он заслужил. Чего хотел. И вот этой праздничной ночью Чу Ваньнин с лицом, омытым бледным светом, с ясным взглядом, устремленным к луне, безобидный и на редкость спокойный, давал самое близкое к умиротворению ощущение. Мо Жань заметил, что даже с его объятиями Чу Ваньнин слегка дрожит, но упрямо не желает опустить занавесь и отрезать холодный воздух с улицы. Поняв, что этот человек и не пошевелится, Мо Жань взял все в свои руки. Намереваясь согреть его своим телом, он ухватился за завязки на одеянии мужчины. Чу Ваньнин заметно напрягся. Чтобы стянуть с него красивые, но холодные верхние одежды, Мо Жаню пришлось отставить чарку. Чу Ваньнин перехватил его руку, тянущуюся к вороту и устало, почти безысходно попросил: - Мо Жань, пожалуйста. Давай хотя бы сегодня не будем. В другой раз Мо Жань бы не упустил возможности пошутить над грязным ходом мыслей низвергнутого святоши, но сейчас как будто не находил в этом всегдашнего удовольствия. Без слов он вытряхнул Чу Ваньнина из бесконечных слоев его одежд, дойдя до тонкой нижней сорочки, разделся сам и прижал замерзающее тело к своему горячему. Укрыв их обоих своей плотной накидкой, Мо Жань выпростал руку и забрал чарку. Чу Ваньнин сперва сидел в его объятиях образцово прямо и напряженно. Но с новым глотком вина подрасслабился, почти откинулся на удерживающую руку. Мо Жаню подумалось, что тому удобнее было бы любоваться луной, если бы он уложил голову на подставленное плечо. И правда, через какое-то время Чу Ваньнин устал и сам не заметил, как сонно склонил голову. Мо Жань не сразу осознал, что он уснул. Луна была прекрасна. Ни единого облачка. Звездная россыпь сверкала по всему небу, теряясь только в ореоле луны. Вино все ещё пело в крови. Свеча вот-вот догорит. Мо Жаню вдруг подумалось, что если забыть обо всем, то можно представить, будто в его объятиях убаюканный любимый человек. Кто-то разделивший с ним вино и пряники, и теплый разговор под любование луной. Если не думать, если не знать. Украдкой, будто сам стыдясь перед собой, Мо Жань прижался щекой к макушке Чу Ваньнина. Никто не узнает, о чем он грезит, включая Чу Ваньнина, поэтому можно ещё немного… совсем недолго… Если не спать, это мгновение можно продлить до утра, до первого вдоха пробуждения Чу Ваньнина. А выдержки у Мо Жаня в достатке, даже если под накидкой рядом с тёплым телом так сладко жарко, а ветерок с улицы перебирает волосы, как убаюкивающая материнская рука. «Не с-с-спи!», - шипит догорающая свеча. И Мо Жань не спит. Чутко сторожит чужой сон, а сам смотрит в окно, пытаясь вдруг понять, чем же так привлекло другого зрелище. Луна яркая, слепящая. Привыкшему к полумраку Мо Жаню приходится щуриться. Тело воспринимает это так, будто он решил сомкнуть глаза и прикорнуть, но Мо Жань держится, потому что если не спать, он сможет удержать до рассвета добрую иллюзию. «Не спи!», - приказывает себе Мо Жань, плывя в утробно-жарком пограничном мареве. И хорошо, что он не спит, потому что иначе не услышал бы зов Чу Ваньнина, доносящийся со стороны пруда. Хорошо, что сон не забрал его, иначе не узнал бы, что синяя ученическая форма, оказывается, все ещё сидит на нем как влитая. Оправив сбившиеся наручи, Мо Жань рванул с лёгкостью подростка туда, где его звали по имени. Не спать, не спать – билось ритмом сердца под каждый шаг. Луна зависла, наполовину утонув, на той стороне пруда, от нее прямо к промокшим носкам сапог протянулась бликующая дорожка. Мо Жань ступил на нее, сделал пару шагов и вдруг увидел, что это Учитель в своих белых одеждах источает ореол чистейшего сияния. Мо Жань так обрадовался, что прянул вперед не глядя и тут же ухнул в воду, провалившись меж сияющих бликов дорожки. «Чуть не заснул!», - ошарашенно подумал Мо Жань, выбираясь обратно на сияющую твердь. В руке Чу Ваньнина разгорелась лоза. Он неспешно отвел руку назад и хлестким движением выбросил золотую плеть в направлении Мо Жаня. Пребывая в счастливом восторге, будто божество увидел, тот решил поймать Тяньвень, даже если это сулило адскую боль. Он даже был бы рад ей. Но лоза прошла рядом, не задев его лишь чуть-чуть, и с тихим всплеском затонула. Мо Жань вновь ринулся вперед, проваливаясь в воду, выбираясь обратно на лунную дорожку, отфыркиваясь, словно неумный пес, рвущийся к хозяину, и так по новой. - Что ты делаешь, глупый? – холодно осадил Чу Ваньнин. – Хватайся за Тяньвень и иди ко мне. Тогда только Мо Жань сообразил, что Тяньвень летела к нему не с наказанием, а с помощью. Он рухнул на колени, выловил из черной-черной воды золотой кончик. Ожидая жгучего укуса плети, он рефлекторно сжался, но Тяньвень на ощупь походила на плотную шелковую прядь волос Чу Ваньнина. Цепляясь за нее, как за канат, перебирая и подтягиваясь на руках, Мо Жань пробирался вперёд: иногда проваливаясь в холодную воду с головой, но в целом довольно ловко балансируя на раскачивающейся лунной дорожке. «Учитель, я не буду спать!», - хотел сказать он Чу Ваньнину, едва доберется до него и рухнет у его ног перевести дух. На то, чтобы пересечь пруд оставалась вся ночь, а сил у Мо Жаня в запасе было немеряно. Он просто собирался продлить миг и потому не хотел засыпать. И рад был, что не поддался дреме. Иначе как бы он услышал, что Учитель зовет его?