Дурачьё

А Пак Чимин влип. Он влип по то самое "не хочу", когда уже приходится стоять перед фактом и шаг назад невозможен, как и отступ насовсем, когда остаётся только один вариант исхода событий — сделать. И он это прекрасно понимает, потупив взгляд в пол и пытаясь осознать, на что сейчас подписался. Хотелось бы, наверное, сказать, что выход есть всегда, и из любой ситуации найдётся удобная прощелина. Но вот только дело в том, что Чимин — это Чимин, а у него, похоже, ярый иммунитет на такие вещи. Потому что, если что-то и случается, выхода нет никогда, отчего приходится только сбегать или до конца идти. Как сейчас, например. Когда приходится выполнять то, что обещал из-за чёртова пари, которое сам же предложил под натиском неконтролируемых эмоций и о котором никогда бы не додумался на самом деле. — Чтоб тебя чёрт побрал. К себе утащил и на пари каждый день брал, — почти что молится Чимин, осознавая жалость своих слов, ведь прекрасно понимает, что вина здесь полностью на его плечах сформирована и пристроена.

***

— Чимин, сколько лет нашей дружбе, которая с нашими характерами чудом держится на стократных нитях под названием зайлон? Кстати, просто напоминаю, что столько же времени ты тупишь и никак не можешь признаться. — Не строй умного. И философа не строй. Тебе не к лицу. — Говорит мне тот, что убивается ночами по лучшему другу, придумывая сотни оправданий своей трусости и выстраивая сумасшедшие планы по тому, как провести выходные, на какие темы поговорить, какие на всякий случай фильмы посмотреть, еду поесть и... — Я понял! Прости... — замученно потирает глаза на этих словах. — Просто, ну, не могу я! Мы ведь лучшие друзья! А если... если он откажет? Нет, он точно откажет! Если станет меньше времени проводить со мной? Начнёт избегать? Скажет, что больше не хочет общаться... что я странный... что, раз мы парни, то это неприемлемо?! Ты знаешь, какие у него консервативные родители?! — А... я понял. Опять трусишь и ищешь оправдания, наряду выстраивая сумасшедшие идеи? — Да, чёрт! Чонгук прав, прогоняет в мыслях Чимин. В большинстве он всегда прав. Во-первых, как минимум потому, что является третьим в их сборище лучших друзей (не тем третьим, который лишний, а тем, без которого их дружба уже не дружба и представляет собой нечто неполноценное). Тем третьим, который ни в кого не влюблён, а по всем правилам жанра только наблюдает, наставляет и делает верные выводы, ведь ему открывается общая картинка со стороны, со всеми её изъянами и проталинами. Во-вторых, потому что слишком мудр для своих семнадцати лет, про таких ещё говорят "родившиеся со старой душой", то есть опытной, которая не впервые на этом свете и знает, что к чему. В-третьих, потому что был тем, кто раскрыл Чимину глаза на его розовые чувства, чей владелец не то чтобы не понимал, просто не признавал их наличие долгое время, мирившись с тем, что есть: что рядом с Тэхёном почему-то тело легчает и словно в облако превращается, теплом изнутри и чем-то сладким и игривым затапливает, и хочется просто коснуться, просто быть ближе, просто приобнять и, может быть, на его плечо пристроиться, в тишине сглатывая эйфорию поближе к сердцу, которое то бешено бьётся, то ловит приступ невыносимого спокойствия, — что хочется не подпускать к вечно улыбающемуся солнышку кого-то ещё, кроме Чонгука, который всё прекрасно понимает и без задней мысли просто рядом. Чонгук заслужил доверие, заслужил право судить и раздавать советы после того разговора по душам и, откровенно говоря, первым слезам Чимина, который влюблён. В лучшего друга. Друга детства. — Чимин, ты же знаешь, что я всегда откровенен? — говорит Чонгук из прошлого, когда снимает у Пака пелену с глаз. — Значит, сказать что-то хочешь? Давай, — отвечает человек с высветленными волосами, отводя взгляд в сторону холодного заката, который неприятно встречать без Тэхёна. — Ты влюблён в Тэхёна, да? — просто. Спокойно. И со взглядом не пристальным, но точно насквозь проходящим: ему всё известно. — Что?.. — тогда для Чимина непонимание и сбой в матрице под названием "Тэхён просто самый близкий друг детства", а для Чонгука что ни на есть положительный ответ на заданный вопрос. Поэтому ещё Чимин не против, когда Чон наблюдает, обнимается с Тэхёном и позволяет тому целовать себя в макушку, отвечая тем же. И пускай сейчас это играют отголоски зудящей ревности в мыслях Чимина, парень доверяет Чону и понимает, что он же и прав. Абсолютно прав. А Чимину страшно, боязно. И, чтобы этот страх не преодолевать, блондин просто ищет очередные отговорки, выдумывая каждую поочерёдно, кажется, с профессиональной скоростью. С Чонгуком парни познакомились в деревне на летних каникулах, проведённых у бабушки Тэхёна, самой милой, доброй и заботливой женщине на Земле. Чонгук, просто сосед, по дружбе соседской принёс только что сдоенное молоко от своей матушки, а Тэхён со своим дружелюбием радостно пригласил мальчика (со слишком широкой улыбкой, короткой стрижкой и сияющими звёздочками на радужках в тот момент) выпить вместе с ними горячий зелёный чай и закусить румяными пирожками с клубничным вареньем. Чимин припоминает, что это было лет пять назад, а ещё у него ясно проявляется на стенках воспоминаний, что тогда он был сильно недоволен, как внимание Тэхёна умело отбирает незнакомый мальчишка. Но Чимин и забыть не может, как проникся к Чонгуку в детстве, почувствовав в нём что-то, вызывающее доверие и уверенность в человеке. А после трёх лет тесной дружбы между ими троими Чонгук вытаскивает Чимина из гостей Тэхёна, которому срочно потребовалось помочь бабушке, и выдал то, что Чимина чуть с ног не сбило. И хотя обида была, было непринятие, была злость, через полчаса Пак уже ревел оттого, как неожиданно стало больно от такой правды, странной истины, которая напугала влюблённого подростка, а ещё посеяла внутри мешок сомнений с семенами разных видов, но все о том, как это повлияет на дружбу, на их связь и общение. У Пака тогда обида на свои чувства, которые никак не должны были пустить свои корни настолько глубоко; непринятие, потому что они столько лет вместе, столько лет друзья, которые перетерпели даже расстояние, а теперь, это не дружба, а тайная влюблённость. У Чонгука тогда попытка успокоить его своими мягкими ладонями, что по голове гладят, и стараться как-то приободрить своим нежным голосом (жаль только, что Чимин напрочь забыл, о чём тогда говорил Чон). Ещё через год Чонгук переезжает к ним в город, в их район и переводится по чистому совпадению в ту же школу и тот же класс, и вот тогда с Чимином они сближаются ещё ближе, собравшись в условную бригаду "люблю Тэхёна". Название придумал Чонгук. И пускай чертовски банально, но простота и прямота — это то, чего Чимину не хватает. Впрочем, после долгих секунд, как Чонгук придумал это наименование, те растягивались во времени с разливающейся краской на лице виновника всей ситуации: он не то чтобы отрицать, даже спорить не стал. Лишь тихо поблагодарил. Год Чонгук "бился" с Чимином и убеждал наконец признаться объекту воздыхания, по которому вздыхает по ночам, утрам, вечерам, завтракам, ужинам и... проще говоря — всегда, когда тот не рядом. Год Чимин трусил, иногда проливал слёзы, иногда впадал в отчаяние, иногда падал духом, иногда почти сдавался и посылал Чонгука на все четыре стороны, если не брать в счёт далёкие эротические. Но чаще просто находил оправдания, менял тему разговора, просил перестать говорить об этом, с трудом играя прежнюю роль лучшего друга того, кто тактильный, смеётся заливисто и завораживающе, любит объятия, неожиданные поцелуи в лоб и переплетать пальцы в замок, иногда устраиваясь на коленях Чимина, из тела которого в такие моменты почти дух выходит, пока Чонгук (дай, Бог, здоровья этому парню) устраивается безотказно рядом и подпирает плечом, чтобы Чимин не свалился в обморок, периодически больно пощипывая за шею одного и спокойно вороша густые локоны другого (а вот за это, чёрт, к себе его забери, пожалуйста). Но недавно Тэхёну призналась девушка. Чимин бежал со всей скоростью, словно силясь бросить вызов Флэшу, с коробочкой клубничного молока для Кима, которая оставалась на полке в столовой последней. Он бежал, как только мог, воодушевлённый тем, как может приободрить Тэхёна, сидевшего почти что со слезами на глазах из-за грустного сериала, что вместе на перемене смотрели только вдвоём. Однако, когда прибежал, застал неприятную сцену... На лестничной площадке между этажами Тэхён сидел на подоконнике, за чем-то пристально наблюдая из окна, когда к нему подошла чужая. Не Чимин, не Чонгук, подоспевший после, заметив в ступоре замершего парня, не знали эту девушку, но знал Тэхён, назвавший её по имени (отчего сердце несколько больных ударов пропустило). — Мира, привет, — и улыбается приветливо, нежно. Он действительно рад. Рад той, о ком Чимин не знает. Рад незнакомке со всей своей искренностью, которой он одаряет, на самом-то деле, каждого. — Да... П-привет, Тэхён-оппа, — мнётся точно показательно, чтоб заметно было, примечает Чимин. И это её "оппа" из себя выводит, что не только волосы отливают розовым цветом, а на пару с кожей на лице и недовольной гримасой. — Чимин, ты идиот, что ли? — сквозь стиснутые зубы шепчет Чонгук на ухо цветной статуе. — Мне вроде постоянно обратное доказываешь, а сам спокойно смотришь, как к любимому подкатить пытаются? — Я... А что мне сделать?.. Я для Тэхёна простой друг детства, а не его парень. У него ведь и своя жизнь есть... Мне... Разве я могу... вот так просто вмешаться? — потеряв весь свой пыл где-то в звучании эха голоса чужачки и побледнев в считанные секунды, признаётся Чимин зажатым в связках голосом. — Тебя по шее или сразу по центру снизу? — спрашивает главный философ с высоко поднятой бровью и с улыбкой на одну сторону — с тем выражением, как в аниме бывает, когда насмехаешься, удивляешься и, чёрт возьми, в самом деле сочувствуешь. — Ты уже сдаться успел? Я вижу тебя насквозь: да ты же ему уже счастливой жизни желаешь! Видно же, что ему на неё всё равно, да и посмотри на неё — вся из себя рисуется недотрогой и милой девушкой. Очнись! — и припечатывает по затылку глухим стуком. — Марш! — и хлопает звонко по обтянутой тёмной тканью ягодице, подталкивая к лестнице, чтоб тот спустился. Да только Чимин не успевает сделать ещё один шаг, потому что снова под заклятие гнусной Горгоны попадает, только уже в обличии голоса Тэхёна: — Мир, ты же хочешь мне что-то сказать? Пожалуйста, говори быстрее: я не могу долго ждать, у меня здесь назначена встреча с одним человеком. "Ладно, от такого заклятия я с радостью замру", — приподнимает уголки губ и с надеждой наблюдает. — Что?.. С кем? — настаивает на том, что ей и знать не положено. "Не твоё дело", — мысленно рычит Пак, смело освобождаясь от магии для второго шага, но вскоре снова замирает. Взгляд Тэхёна, прикованный к девушке с немного укороченной юбкой и длинными тёмно-шоколадными локонами, оценивающий снизу вверх, такой пустой, холодный, бесчувственный. Веки полуопущены, и взгляд из-под ресниц, чёлка спала на них, ровными прядями придавая взору большую суровость, отчего в нём перестали играть отблески солнца, а эмоции, которые Тэхён никогда не умел особо скрывать (даже негативные), исчезли напрочь, словно больше его ничего не волнует, словно теперь на всё наплевать. Перед Чимином от такого незнакомого Тэхёна всё дрожащей рябью покрылось, но почти сразу исказившееся непонимание и тревога на лице стали блекнуть, а глубоко внутри, честно говоря, возникло приятное злорадство. — Думаю, тебя это не должно касаться, не так ли? — произнесено с хрипотой низким монотонным голосом. И всё-таки Чимина за живое дёргает и настораживает подобная перемена в лице. — Ты мне нравишься! — внезапно выкрикивает так называемая Мира. А вот это не то чтобы за живое дёргает, но вырывает его, оставляя отростки корней. — Ты мне очень давно нравишься... Ещё со средней школы, когда мы ходили на один кружок по рисованию. Ты был всегда так добр ко мне: помогал, приглашал на дополнительные занятия, чтобы мне помочь, а после даже до дома провожал. Ты всегда смотрел на меня таким доброжелательным взглядом, он у тебя всегда такой глубокий и пристальный. Я ведь... я ведь тебе тоже нравлюсь, да? Я знаю об этом, иначе ты бы не вёл себя со мной так... по-особенному. Ты никого больше из девушек не подпускаешь к себе так близко, как меня. И... я ведь права, да? Оппа, давай встречаться! Я люблю тебя! ...После которой уговорил Чонгука прогулять уроки и свалить домой, сбежать от ситуации. Впрочем, как всегда. Прервался столь неожиданный разочаровывающий и колкий разговор шумной реакцией хозяина разбитого сердца: он просто не смог совладать с телом, с дрожащими коленками и потерял контроль, выронив коробочку с молоком, что скатилась позже глухим булькающим стуком по ступенькам, и почти припав к холодной плитке коленями. Благо, Чонгук успел подхватить его со спины, наговаривая: — Пойдём отсюда. Нам здесь нечего делать. Чимину даже повторять не надо, потому что впервые он слушает Чонгука на раз, поспешно поднимаясь и выполняя чужое наставление в три раза быстрее, чтобы перейти на бег и помчаться прочь от этого гнилого места. От противной девушки, которая возомнила о себе небесную звезду, будто бы нужную Киму. От Кима, который на признание снова засверкал глазами, а после даже обнимался с той стервой. От Чонгука, который бежал вслед и что-то невнятное выкрикивал, впервые не понимая Чимина, которому прореветься бы в одиночестве и посидеть в тишине, не тронутый таким жестоким миром и такой несправедливостью. Но самая главная причина побега — это сам Чимин. Парень, не сумевший ничего сделать, струсивший, когда на его глазах дверь к свободному сердцу его человека начала поспешно закрываться, а свет из неё перестал изливаться в таком обилии только для Чимина. Он бежал от своей трусости, от своей никчёмности и жалости, последнее из которых наверняка сейчас в Чонгуке буянит по отношению к владельцу разбитых чувств в немного другом ключе. Чимин не смог, никогда не мог, всегда боялся, предписывал лживые отговорки и даже не пытался, лишь молчал и просто надеялся на чудо, которого не бывает, а если и бывает, то созданное точно не для него. "Дурачьё, какой же ты трус и слабак", — всё, что ещё способно вертеться на туманных полках разума бегущего, — у него отняли всё парой фраз. У Чимина было столько времени, столько подходящих моментов, столько возможностей, столько поддержки, но в итоге всё закончилось на том, что чувства раскрылись, только не его, а той девушки, смелой, упорной и наверняка понравившейся Тэхёну больше, чем в меру мускулистое мужское тело. — Да стой же ты! — наконец-то нагоняет Чон, хватая того за полы рубашки, чтобы уже через мгновение у своей шеи ощутить растекающийся по коже холод от горьких слёз и то, с какой силой Чимин вцепился в ткань его шерстяного свитера, потому что: — Прошу, пойдём домой. Пожалуйста, пойдём домой, прогуляем уроки хотя бы разок, прошу. Мне... Я не могу сейчас здесь находиться, зная, во-первых, что только что произошло, во-вторых, что после признания она обняла его, а он не сопротивлялся, а в-третьих, что Тэхён видел, как я уносил ноги. Чонгук-а, пожалуйста, — молит Чимин, и Чон в знак согласия сжимает в объятиях сильнее. — Хорошо. Я схожу за портфелями. Жди здесь, — лишь промолвил брюнет, решив, что пока не стоит вспоминать, что последнее он услышал перед тем, как начал забег до Чимина:       — Я к тебе никогда по-особенному не относился. Мы живём неподалёку друг от друга. Помни это. А теперь отпусти и, будь добра, не обнадёживай себя собственными фантазиями.

***

Остаток дня они проводят в доме Чимина. Под нытьё Чимина. Под жалобы Чимина. Под его обильные слёзы, с которыми все чувства высвобождаются и приносят больше физической боли. С просмотром какой-то мелодрамы, которую на самом деле только для фона включили. — Признайся ему, — твёрдым голосом начинает Чонгук. — Не буду, — хриплым, но таким же твёрдым голосом заканчивает Чимин. Короткий диалог происходит после многочасового молчания, не считая разговоров о чае, дораме и том, как Тэхён мог не рассказать о злосчастной девушке, с которой, видимо, так давно знаком и проводит слишком много времени. — Тебе уже нечего терять. Признайся. — Я могу потерять нашу дружбу. Не буду. — В отличие от тебя, согласись, Тэхён не такое дурачьё — наверняка понял уже, что у его друга к нему далеко не дружеская привязанность — она у этого лучшего друга гораздо глубже. — Нет, он тупой, — быстро проговаривает. — Такой же, как я. Иначе мы бы не были лучшими друзьями. — Ты так долго живёшь со страхом, что незаметно для себя начал отдаляться от него. Вы точно всё ещё лучшие друзья? И Чимин снова утыкается лицом в пространство между грудью и прижатыми к ней бёдрами. Ведь вопрос задан вполне правильный, который по сердцу заточенным лезвием и глубокой ссадиной, и который стоит задать Тэхёну тет-а-тет. "В следующей жизни. В этой я слишком боюсь", — тишине признаётся. — Нет, в этой, прямо завтра и больше никогда, иначе я такое ухлопаю тебе. О-хо-хо, ты ещё пожалеешь, что меня не послушал, — припечатывает Чон в ответ на мысли, сказанные вслух. — Например-то? Тебе легче заботиться обо мне, нежели глумиться. А напрягаться, знаю, ты не любишь. — А ещё я что не люблю, не напомнишь? — Распускать слухи, говорить с незнакомцами, распространять чужую личную информацию, своих одноклассников и всю школу, кроме Тэхёна и меня. А ещё не любишь оставлять меня в покое. Не любишь мелодрамы из-за больной предсказуемости и ещё мою никчёмность. — Во, вот последнее вообще наотрез верно подмечено. Вот, что такое дружба. — Козёл. — Слабак. От последнего в воздухе тишина нависает тёмным омутом с душащим туманом, к тому же, Паку хочется под землю провалиться, чтобы избежать своё подавленное состояние, к которому на самом деле он долгое время готовился, но с надеждой не верил в то, что такое может с ним произойти. — Чимин, слушай, прости... Ляпнул, не подумав. — Нет, ты верно сказал. Я слабак. Мне всегда было проще убежать от того, что могло причинить мне боль, нежели пойти и во всём сразу разобраться, чтобы потом было легче, чтобы ничего не надумывать, себя не накручивать и прочее. — Чонгук слышит, как голос друга дрожит от свежей солоноватой жидкости, снова выступившей на мягкие щёки. — Бежать — всегда проще. — Дурак ты, Пак Чимин, — напоминает Чон очевидное последнему. — А знаешь, почему? Прежде, чем ответить, тот смотрит на Чонгука и ловит странные флешбэки от прошлого, когда у того ещё была, кажется, самая широкая улыбка, глаза всегда сияли небесными звёздами на их тёмном карем дне, причёска была по-хулигански короткая, — смотрит на того, кто сейчас так изменился. Отрастил волосы, делает каждый день причёску "как у айдола", его взгляд, насыщенный своими чувствами, блеклый их подачей. Ещё Чон почти не улыбается, напоминая интроверта, который открыт душой только близким, но даже не полностью. А ведь раньше своей открытостью, вежливостью и эмоциональностью даже рекорды Тэхёна затмевал. Так непривычно. Он так изменился. — Давай — добей, — всё же отвечает. — Потому что я видел, как Тэхён оттолкнул ту девицу, которая вообще-то первая на него набросилась, и побежал за нами, только на перекрёстке в школьном лабиринте не в тот коридор свернул. Как можно быть настолько невнимательным? В школе сплошное эхо, он, как минимум, нас услышал бы. — И Чимин резко поворачивает голову в сторону старой души, замирает с эмоцией удивления и досады на отёкших глазах. — Да-да, лошок ты, который в спешке убежал и даже не услышал, как объект твоего воздыхания звал тебя по имени так громко, что после в ту сторону даже один из учителей пошёл. На это и сказать-то нечего. Впрочем, Чимин понимает, что это и бессмысленно — пытаться что-то ответить, а тем более Чонгуку, который руку протягивает и начинает ворошить без того лохматые нежно-розовые волосы, после за ухо укладывает и большим пальцем мягко касается щеки. — И завтра ты обязательно признаешься ему, — сказано не без улыбки, но со странным огоньком в глазах. — Нет! — вскочил так резко и энергично, словно и не ревел последние несколько часов под значимую ломку в теле. — Да! Не отвертишься! — встаёт следом за Чимином Чонгук, чтобы схватить за плечи и придать хорошенькой встряске. — Да нет же! Я сбежал! Неужели ты не понимаешь, как это странно выглядело?! — Не понимаю! — Ну и дурак! — не задумываясь, тыкает другому по лбу указательным пальцем. — Да и слава богу! Кто ещё, если не я?! — И то верно... — опускает глаза, по новой погружаясь куда-то в себя. Тот, у кого веки опухли от слёз, волосы разлохматились, тело снова теряет способность к движению, и представить это не может (сейчас так усердно старается, но всё равно никак не получается): действительно, что бы он делал без Чонгука, единственного, способного дать ему без доли сожаления пинок по месту для приключений, чтобы храбростью поделиться? Наверное, Чимин уже давно бы не выдержал и сделал что-нибудь непоправимое... Но сейчас совсем не хочется думать о том, что промелькнуло в мыслях чёртом. Чимин просто благодарен судьбе за то, что та послала ему в помощь такого человека. — А ещё... — делает тот самый несколько шагов назад. — У тебя нет выбора, ты знал? Ты признаешься ему, и теперь уж ты мне не откажешь. А знаешь, почему? — Давай... добе...       — Тебе уже нечего терять. Признайся.       — Я могу потерять нашу дружбу. Не буду.       — В отличие от тебя, согласись, Тэхён не такое дурачьё — наверняка понял уже, что у его друга к нему далеко не дружеская привязанность — она у этого лучшего друга гораздо глубже.       — Нет, он тупой. Такой же, как я. Иначе мы бы не были лучшими друзьями. Слышит Чимин их электронные голоса, замечая, как у Чонгука в кармане бомбера что-то активно шевелится до тех пор, пока тот не достаёт оттуда свой телефон и показательно не покачивает им в воздухе перед Чимином, у которого сердце устроило марафон в самую приземистую часть тела, отказываясь дальше качать кровь по телу. От этого в груди резко потяжелело, что даже немного нагнуться вперёд пришлось, а затем медленно прерывисто выдохнуть с широко открытыми глазами. Только вот это не помогает от дрожи в руках и неспособности хоть одно слово произнести. — Отдай! — срывается Чимин с места к Чону и тянет руку наверх, чтобы отобрать несчастный телефон. — Мечтай! — и поднимает руку выше. — Всё равно не признаюсь! Отстань! — повышает срывающийся голос, а сам пытается дотянуться до слишком высокой точки, удерживаясь за Чоново плечо. — Куда ты денешься?! — вперёд наклоняется. — Куда захочу! — отстраняется. — Я покажу ему это, если не признаешься! — Ты не посмеешь это сделать! — с яростью на дне суженных зрачков отступает на несколько шагов назад. — Имбецил крашеный! Да признайся ему уже! — Ладно! Если у него буду бритые ноги, то я предложу ему встречаться! — то, что это всерьёз сказано, доказывают его насупленные брови, зажатые губы и презрительный взгляд в сторону предателя. — Идёт! Я записал это! — а предатель радостно на месте прыгает, рассматривая свой телефон, как пират зарится на настоящее золото, и всем своим видом показывает, что одержал победу над Пак Чимином. А Пак Чимин влип. Он влип по то самое "не хочу", когда уже приходится стоять перед фактом и шаг назад невозможен, как и отступ насовсем, когда остаётся только один вариант исхода событий — сделать. И он это прекрасно понимает, потупив взгляд в пол и пытаясь осознать, на что сейчас подписался. Хотелось бы, наверное, сказать, что выход есть всегда, и из любой ситуации найдётся удобная прощелина. Но вот только дело в том, что Чимин — это Чимин, а у него, похоже, ярый иммунитет на такие вещи. Потому что если что-то и случается, то выхода нет никогда, отчего приходится только сбегать или до конца идти. Как сейчас, например. Когда приходится выполнять то, что обещал, из-за чёртова пари, которое сам же предложил под натиском неконтролируемых эмоций и о котором никогда бы не додумался на самом деле. — Чтоб тебя чёрт побрал. К себе утащил и на пари каждый день брал, — почти что молится Чимин, осознавая жалость своих слов, ведь прекрасно понимает, что вина здесь полностью на его плечах сформирована и пристроена. — Следи за словами. Я знаю, ты пойдёшь за мной.

***

— Ля, я передумал, — и поспешно удаляется в противоположную сторону школьного коридора, утруждая Чонгука схватить его за воротник и тащить силой обратно. — Я тогда покажу ему две записи, — с еле заметным высокомерием напоминает. — Предатель, — ставит точку в диалоге. — Предпочитаю "лучший друг", — переделывает в многоточие. Шлёпнув по чужим наглым ручонкам, Пак смотрит по сторонам и пытается вспомнить, в какой части школы они находятся, и примерно рассчитать, сколько времени у него ещё осталось до страшнейшего позора в его жизни. — Я идиот? — скорее уточняет, чем спрашивает (на фоне всего происходящего). — Да. Круглый идиот. — соглашается без капли сомнений под чужой гневный взгляд, в котором красной строчкой пробегает: "А ты не охренел?" — Нет. Мы пришли, — и подбородком дёргает в сторону дальнего угла коридора, где находится диван и... — Тэхён, — сидящий на школьном интерьере. — Он самый. А теперь посмотри на меня. — Хватает за хрупкие плечи и разворачивает к себе, чтобы накрыть шею своими ладонями и поднять брови, посмотрев настолько пронзительным взглядом, отчего Чимин губу закусывает. — Не сделаешь сейчас, считай, жизнь прожил зря, ревел зря, мечтал зря, думал зря, боялся зря, делал всё зря. Тэхён не заслуживает слабака и труса, Тэхён заслуживает уверенного смелого парня, который возьмёт и сделает что-то без страха, он заслуживает того, кто будет жить, как он: лучше пожалеть о том, что сделал, чем пожалеть о том, что даже не попробовал. Это ведь его фраза. Ты меня понял? — в знак уверенности брови опускает и наклоняется, чтобы лбом ко лбу. — Я вижу, как ты уже весь горишь. Беги, пока пыл не спал. Бегом! — обратно поворачивает и снова шлёпает по заднице. — Да хорош уже так делать! Нравится, что ли? — Нравится. И я буду так делать, пока боишься, — что Чимин слышит, но оставляет без ответа судьбе на потеху. И после этих слов преподносит одиночеству своего младшего, которого потом обязательно ещё ужином отблагодарит, когда вся эта пытка наконец-то окажется концом перед счастьем или началом чего-то страшного. Впрочем, Чимин ловит себя на мысли, что сначала хотя бы добежать нужно и поговорить нормально, а потом уже можно будет возвращаться к излюбленному делу накручивать себя по любому поводу. — Ну, вот и всё... — шепчет Чонгук тишине, наблюдая со стороны, как Чимин подбегает к своему любимому, а тот, в свою очередь, как только замечает друга, сразу же поднимается с дивана и бежит навстречу, крепко обняв за талию трусливого парня, о чьей трусости известно одному Чону. — Тэхён! — ощущая кольцо объятий на теле, выкрикивает Пак уже в чью-то шею: Тэхён оказался быстрее, чем в чужих представлениях. И он честно бы обнял так же сильно в ответ, потому что отпустить сейчас — это последнее, что он сделал бы даже под дулом пистолета, но вместо этого отстраняется и кладёт ладони на его выразительные скулы, большим пальцем накрывая верхние. — Ты брил сегодня ноги? — покраснев не только немного пухленькими щеками, но и ушами, до всё того же идиота только что дошло, какой вопрос он задал при их первой встрече, однако, вместо смеха слышит: — Да. А как ты узнал? — признаётся с такими же неподходящими для подобного диалога спокойствием и уверенностью, с какой недавно Чимин озвучивал вопрос. — Что? — пытается один прийти в себя. — Что? — пытается второй понять. — Зачем ты это сделал?! — снова повышает голос. — Где-то вчера я услышал по дороге домой, что волосы хранят в себе прошлое. Со своими на голове мне жалко расставаться. А ты же знаешь, как я люблю что-то новое? Ну, вот я и провёл эксперимент. Зато смотри, какой эффект! Сейчас мы обнимаемся, и ты никуда от меня не убегаешь, как вчера... Я доволен. — и улыбается беззаботно, из-под ресниц глядя таинственно. Так притягивает. — Ты... дурак?.. Странный такой, — говорит, совершенно не ожидая ответа, и заливисто смеётся, утыкаясь носом в его ключицу, обвивая руками его шею и позволяя притянуть себя ближе к его груди. — Тэхён... — Да? — он не смеялся, как Чимин, только в щёку поцеловал. — Давай встречаться? — замирает, совершенно ожидая ответа, и теряет улыбку, вслушиваясь в сбитый ритм своего искреннего сердца, потому что хоть и боится, но этот страх настолько отдалённый, что его будто бы и нет, поэтому Чимин может так просто это предложить. Сложно объяснить, какое чувство сейчас с ним в игры играет, но именно оно таит в себе подозрительную уверенность в ответе Кима, своими волнами донося, что вопрос достаточно очевидный и правильный, и ответ будет таким же. — Давай, — щекочущим шёпотом на ухо его выбивающим из колеи голосом. Вдалеке, в противоположной части коридора, слишком тёмной, где нет окон, отчего туда свет почти не проникает, в полумраке стоит Чонгук. Его состояние и эта атмосфера, пожалуй, слишком сильно контрастирует с тем местом, где сейчас находятся Чимин и Тэхён. Чон пристально наблюдает за ними, завороженный тем, как после счастливых улыбок пара (очевидно, что они теперь встречаются) начинает кружиться на месте, медленно покачиваясь, словно в танце. Они всегда любили подобное, вспоминает Чон. Чонгук не радуется. Не улыбается. В его взгляде не мелькают не то чтобы чувства радости или счастья за друзей, но даже облегчение уловить невозможно. Он просто смотрит, тянется духом и несказанными словами к ним, втыкаясь взглядом в тёмные силуэты на светлом фоне тёплых лучей утреннего солнца, голубизны неба и насыщенно-оранжевой листвы. Эти облики продолжают кружиться, обниматься, смеяться, что Чон улавливает эхо гармонии голосов, низкого бархатного и высокого нежного. Эти цвета и настолько тёплая обстановка им идут гораздо больше, чем то серое, через что они проходили. Парень слушает, смотрит, но его губы неподвижны, сам тоже не двигается с места, будто к плитке приковала собственная тень, затерявшаяся в полумраке. Сейчас одинокая душа что-то хочет сказать, потеряно двигает губами, но никак не решается, хватается за полы того же коричневатого свитера и стоит, больше не шелохнувшись, пропитываясь, как это только возможно, тем светлым и приятным, таким родным, что видит там, у окна на всю стену, где свет, тепло и счастье, эмоции и чувства. Где гармония, спокойствие и полное отсутствие страха. Перед тем, как эта пара направится в сторону лестничной площадки, Тэхён оголяет свою голень под смущённый смех Чимина, который лицо прячет в своих пухленьких коротеньких пальцах, и в лоб целует. А затем, уводя прочь, смотрит на Чонгука незаметно для Пака, которой прошёл через дверной проём первый, кладёт руку на сердце и кланяется, вскоре поспешно следуя за своим счастьем. — Не за что, — отвечает на благодарность. Чонгук достаёт телефон и открывает накануне вечером состоявшуюся переписку, его и Кима, где длинный диалог, где счастливые голосовые сообщения от парня с квадратной улыбкой, где те самые две записи, где тонна благодарности и фотография ног с медовой кожей без единой волосинки.

Тэхён-хён:

Я подозревал о его чувствах, но слишком смущался, чтобы спросить, о таком. Вдруг я бы ошибся? А теперь ты доказываешь мне, что я идиот, и мне стоило просто взять и признаться. Чёрт возьми, столько времени упущено, но я теперь так счастлив! Ты не представляешь, насколько, Чонгук!!!

Философ-макне:

Ну что за дураки... Хён, просто будьте счастливы, окей? Я так рад, что вы будете вместе. Вы ведь так друг другу подходите.

— Вот, Тэхён, теперь и ты счастлив, и Чимин. Надоело мне столько лет наблюдать за тем, как вы друг по другу сохнете каждый день. Совершенно не разбираетесь в людях. Чонгук делает первые шаги из темноты, на удивление достаточно тяжёлые и невыносимые, из той темноты, которая следует за ним с их первой встречи с остальными. Чонгук идёт к солнцу, к свету, ступает по пустому коридору и вслушивается в глухой стук низких каблуков своих туфель, который тянущимся шумом отталкивается от стен замкнутого помещения, и это действует каким-никаким успокоением для старой больной души. Он вспоминает тот день, когда спросил Чимина о том самом, и это то самое перевернуло не только мир Пака, но и его собственный.       — Ты влюблён в Тэхёна, да? — просто. Спокойно. И со взглядом не пристальным, но точно насквозь проходящим: ему всё известно.       — Что?.. — тогда для Чимина непонимание и сбой в матрице под названием "Тэхён просто самый близкий друг детства", а для Чонгука что ни на есть положительный ответ на заданный вопрос. Чонгук вспоминает тот день, когда лёгкие впервые прожгло холодным воздухом, челюсть свело до боли, мысли разом смешались в единый звон раздражающих звуков и хотелось тогда, честно говоря, сбежать подальше, чтобы не слушать подобное. Он помнит, как ещё был поражён тем, насколько слова опасны, потому что способны одним звучанием уколоть в то больное место, что не в теле, но глубоко в чертогах души. Эта ноша не проходит на раз — она остаётся там на долгие годы. Вот Чонгук подошёл к тёмно-зелёному дивану, обтянутому дешёвой искусственной кожей и придвинутому к стенке у оконного стекла, вот он присаживается поближе к окну, надевает наушники и включает заевшую в подсознании на долгие месяца "Piano Instrumental - Skyfall". Теперь опирается подошвой обуви на край дивана, подпирая коленом подбородок и сцепив пальцы на щиколотке, и направляет взгляд на улицу, где счастливая пара резвится перед уроками, где страстные поцелуи, объятия, наверняка душащие и горячие, такие тёплые в прохладные осенние деньки... — Повезло вам, что учительская в другом конце школы. ...И с горечью представляет, как его, Чонгука, могли бы так же целовать и так же касаться, на него могли бы так же смотреть, а после так звонко смеяться. Чонгук тоже хочет быть смущённым, тоже хочет согреться, тоже хочет ощутить этот свет и это лёгкое счастье. Вот только то, что ему нужно, не для него в мире создано, не ему принадлежит. — Я люблю, так сильно люблю. Знаю — вы оба не будете счастливы со мной, поэтому, прошу, будьте счастливы друг с другом. Всегда. А я буду делать так, чтобы вы оба ничего больше не боялись. Чонгук видит очередное касание губ о губы влюблённых и примечает с ухмылкой: — Это я здесь самый настоящий дурак. — И слеза скатывается по левой щеке.