Песнь Соломона 2:5

Хотя Китай и ощущался неким монстром, который собирался при первой возможности проглотить его целиком, Фидель был взволнован. Его работа в лице миссионера была до невозможности важной! Эти бедные, несчастные души, у которых не было человека, который мог бы указать им правильный путь к свету божьему! Он не мог больше тратить ни единой минуты. Некоторые из братьев Фиделя продолжили свой путь дальше, но это нисколько не обескураживало его. Без сомнения, он был рад иметь возможность внести свой вклад для Господа. Фидель чувствовал небывалое удовольствие от осознания того, что он будет ответственен за распространение Евангелия в маленьком городе. То количество доверия, что старшие возложили на его плечи, было невероятным. Он мог только надеяться, что поистине заслуживал этого! Путешествие, длиною почти в месяц, ощущалось вполовину короче благодаря бушующим эмоциям в душе миссионера. Фидель искренне чувствовал себя благословленным Господом Богом! Китай был прекрасной страной с добрыми людьми и захватывающими дух видами! Он был слегка взволнован «богами», которым здесь поклонялись, но это не омрачало его настроения. Благодаря работе его и его братьев, души всех людей здесь будут спасены, несмотря на их грех. Ах, Господь был поистине милосерден, приглашая всех этих людей в свою церковь! Он был очарован городком, в котором собирался выполнить свою миссию: крошечными домами с забавными изогнутыми крышами и благоуханием ладана, витающим в воздухе, который был смешан с запахом влажной земли. Каким же очаровательным местом был этот городок! Он души не чаял во всем, на что он только мог обратить внимание. Даже в мужчине в красном. Особенно в мужчине в красном. Он был… кем-то особенным. Фиделю еще только предстояло заговорить с ним, но он уже мог увидеть это. И, Боже, он видел. Мужчина был очень привлекательным, и если бы Фидель был женщиной, он бы попытался привлечь его так же, как, без сомнения, делали китайские девушки. Несмотря на отсутствие глаза или повязку, которая могла скрывать его по другой причине, это абсолютно не скрадывало его красоту или завораживающую ухмылку. Каждый день, не изменяя себе, он всегда был целиком облачен в красный. Его длинные волосы, которые обычно являлись для Фиделя признаком дикости, которую он так сильно ненавидел, разлетались под дуновением ветра, когда мужчина был снаружи. Он заставлял Фиделя вспоминать кровь Христа, драгоценную, несмотря на ее жестокое начало. Честно говоря, мужчина часто находился на улице. Он ходил по округе, помогая семьям фермеров собирать рис или перегонять скот. Он был поистине слугой народа, всегда готовый прийти на помощь с распростертыми руками. Ох, Фидель мечтал иметь с таким человеком теплые отношения, как с братом, и восхвалять его, как он делал это со своими братьями и Христом. Эта потребность, несомненно, могла быть принята неправильно, и все-таки Фидель еле сдерживался, наконец-то подойдя к нему ближе. Мужчина в красном отсутствовал все утро, что было достаточной редкостью. Он вернулся поздно, когда солнце было уже высоко, неся с собой корзинку, наполненную белыми цветами. Фидель содрогнулся от осознания того, что корзинка была настолько большой, что могла бы затмить подношения для Девы Марии в мае. Куда он нес их? Наверняка они предназначались для того, кто не мог взглянуть на них сам, таким уж человеком он был. — Добрый молодой господин, — Фидель позвал его на ломаном китайском, — Вы поистине так милосердны! Мужчина остановился на своем пути и, приподняв брови, взглянул на Фиделя. Ох, кожа Фиделя покалывала от этого взгляда. Поистине, это было знаком свыше, что этого человека нужно привести в Его дом. — Молодой господин, — он продолжил, — простите этого наглеца, но я не знаю Вашего имени. Мужчина ухмыльнулся и Фидель почувствовал, как последний глоток воздуха покидает его легкие. — Хуа Чэн. — Хуа Чэн, — он повторил, аккуратно пробуя иностранное имя, изо всех сил пытаясь вспомнить перевод этих слов раздельно. «Город цветов», боже, что за прекрасное имя для такого прекрасного мужчины. И сейчас он был прямо перед ним! Подарок от самого Господа, — я брат Фидель, — он ответил, — я являюсь… — Иезуитом, я знаю. Ты пришел сюда делиться своей заморской книгой и верой, — Хуа Чэн переставил аккуратно свою корзинку. — Так и есть, но, ох! Вы, должно быть, устали от своей ноши, могу ли я составить Вам компанию туда, куда Вы несете ее? — он указал на цветы. Он не собирался терять из виду Хуа Чэна, только познакомившись с ним. — Делай, что посчитаешь нужным, — Хуа Чэн возобновил свой путь, позволяя Фиделю следовать за ним. Он провел его к одному из крохотных домов в отдалении. Зайдя в дом, Фидель осознал, насколько простым был тот. Единственная циновка на полу, очень похожая на его собственную, маленькая печь, небольшие корзинки повсюду. Все крохотное и скромное, производило противоположное впечатление, нежели сам Хуа Чэн. Конечно же, не стоит и говорить о том, что Хуа Чэн не выглядел, как бродячий язычник. Фидель имел острый глаз, когда речь заходила об одежде, и одежда Хуа Чэна была, несомненно, высшего качества. Те же серебряные наручи и украшения вокруг шеи. Он точно был человеком в достатке, но при этом жил вот так? Словно монах? — Вы… живете здесь? — Так и есть, — он просто ответил, подходя к свободному месту в доме. Это был… храм. Прекрасный храм, с эстетической точки зрения. Фидель мог бы возмутиться от вида этого языческого поклонения, но картину, которую он увидел, было трудно забыть; скорее всего, Хуа Чэн вложил все свои деньги в это место. Палочки для благовоний были везде, куда их только можно было поставить. Стол для подношений весь был обставлен едой. Свежие фрукты, мягкий хлеб, сладко-пахнущий чай был подан в прелестной чашке, в которой отражалось яркое дневное солнце. В центре всего этого гордо возвышалась статуя. Пока Фидель разглядывал храм, Хуа Чэн был занят украшением цветов повсюду. Зрелище было достойно короля, хотя Хуа Чэн еще даже не закончил. Он взял крупный, самый прекрасный цветок и вложил его в руку статуи. — Что это? — не удержавшись, спросил он. — Это Его Королевское Высочество наследный принц Сянь Лэ, — Хуа Чэн сказал с глубоким уважением. Фидель смотрел с ужасом на то, как Хуа Чэн поцеловал ладонь статуи, перед тем как вложить цветок, — мой Бог. Это была прекрасная статуя, незапятнанная, было видно, что рука мастера была причастна к ее созданию. Фидель не мог заметить ни одной зарубки на камне, и детали выглядели незабываемо. Единственное, что напоминало о том, что эта статуя — бледный камень, а не живой человек — отсутствие румянца на ее щеках. — Это… то, чему Вы поклоняетесь? — Я поклоняюсь ему, — Хуа Чэн просто подтвердил. Он не отводил глаз от статуи, которые наполнялись искренними эмоциями при виде нее. Фидель ощутил праведный гнев, закипающий внутри него. Как мог человек, святой, как Хуа Чэн, целовать руку лживому богу вместо Единственного Истинного Бога? Он заставил себя успокоиться. Это не была вина Хуа Чэна. Его просто никто не направил на верный путь. Ему не хватало учителя, так что, раз Фидель был здесь, почему бы ему не стать им? — Имеет ли этот Принц книгу? — Книгу с письменами? Нет, — Хуа Чэн ухмыльнулся, — ему не по нраву такое. Хотя я знаю, что твой имеет. — Святая Библия, да, — Фидель вытащил ее из своей одежды, радуясь никогда не заканчивающимся карманам, что у него были. Он предложил ее Хуа Чэну, заставляя отвлечься от поддельного бога, — Вы можете ее прочесть? — Я могу, да. — Тогда, может быть, Вы возьмете эту копию? — Хуа Чэн внимательно посмотрел на нее, а потом пожал плечами. — Конечно, я могу использовать ее для чтения перед сном этим вечером. Фидель мягко улыбнулся. Что за наивный и очаровательный мужчина. Библия, чтение перед сном, ха! Он хотя бы не выглядел оскорбленным от такого предложения. Как только Фидель вышел из здания, он не смог не оглянуться, чтобы в последний раз взглянуть на статую Наследного Принца, или кем он там ни был. «Вот увидишь, — подумал он, что являлось грехом, в котором он впоследствии раскаивался, — я отниму его у тебя и спасу его». Статуя сохраняла безмятежный вид, мягко подсвечиваясь пламенем от свеч. . . . Утром Фидель нашел Хуа Чэна, сидящего у подножия храма. В ранних лучах солнца его одежда выглядела больше розовой, чем красной. Он держал открытую Библию на своих коленях, читая ее вслух и играясь со своей тонкой косичкой под ухом с красной бусиной на конце. Фидель скрылся за деревом, ожидая увидеть, что Хуа Чэн, драгоценный Город цветов, собирается делать. — Смотри, тебе это понравится, — сказал Хуа Чэн. Он прочистил свое горло и начал читать, — о, моя любовь, моя любовь*, ты прекрасна! Глаза твои голубиные под кудрями твоими, — он проурчал последнюю строчку. Как же грешно это звучало! — волосы твои — как стадо коз, сходящих с горы Галаадской. Как лента алая губы твои, и уста твои любезны; как половинки гранатового яблока — ланиты твои под кудрями твоими. И снова это прозвучало, как будто нечто сокрыто было за этими словами! Что может быть внутри рта? Только зубы и слюна, мерзость. Во рту не было ничего, кроме как теплой плоти и скользких звуков, дрожащего языка и сырости и… Фидель помотал своей головой. Сейчас было не время отдаваться грешным мыслям! Хуа Чэн продолжил. — Вся ты прекрасна, любовь моя, и пятна нет на тебе. Сотовый мед каплет из уст твоих. Мед и молоко под языком твоим, — он пролистал пару страниц, прежде чем продолжить, — заклинаю вас, дщери Иерусалимские: если вы встретите возлюбленного моего, что скажете вы ему? что я изнемогаю от любви, — он отбросил свою голову назад и взглянул на статую сверху вниз, — кто эта, блистающая, как заря, прекрасная, как луна, светлая, как солнце, грозная, как полки со знаменами? Таков мой возлюбленный, — Хуа Чэн вздохнул, — и это друг мой, о, дщери Иерусалимские. — Прекрасна ты, любовь моя, как Фирца, любезна, как Иерусалим, грозна, как полки со знаменами. Влеки меня, мы побежим за тобою, принц ввел меня в чертоги свои, будем восхищаться и радоваться тобою, превозносить ласки твои больше, нежели вино; достойно любят тебя! Фидель стиснул зубы. Хуа Чэн изменил строки, чтобы вставить туда «принц», каков ужас! Он должен остановить его! Он глубоко вздохнул и вышел из места, за которым прятался. Ему нужно серьезно поговорить с этим человеком. — Доброе утро, Хуа Чэн, — он сложил свои руки за спиной и улыбнулся своей самой очаровательной улыбкой. — Брат Фидель, — Хуа Чэн поприветствовал в ответ, — я и не знал, что твоя книга — это эротическая поэзия. Я бы прочел ее раньше, если бы знал об этом. — Эро… что? — Песнь Песней, — Хуа Чэн закрыл книгу и помахал ею. — Ох? Но… — Фидель помолился, надеясь, что Хуа Чэн не начнет читать книгу снова. Слушать это ранее было и так достаточно сложным. Хуа Чэн рассмеялся. — Вы, священники… Всегда такие невинные. Даже мой Бог, — и снова его святотатство, — услышал стихи и посмеялся. Это была чудесная книга, — он предложил закрытую книгу обратно Фиделю, который принял ее инстинктивно, — хотя это странно, какое количество противоречий она имеет. — Противоречий? — Больше, чем один раз, ваш бог говорит о том, чтобы быть милосердным, и все равно он приказывает своим последователям приготовить своих сыновей к убою. Он так же по-разному относится к обвинению воин. Для одной войны, кажется, это бог, кто приподнимает дух, а в следующем стихе это вина сатаны. Числа все время меняются и сильно преувеличены. Наказания серьезны, а потом слабы, божья ярость одновременно вечна и несуществующая. Фидель медленно моргнул. — Ты* прочел это все? — он едва мог понять весь объем информации, предоставленной сейчас. Кроме того, что Хуа Чэн прочел всю Библию, которая должна была занять у него как минимум неделю, так он еще провел глубокий анализ, найдя ошибки. Этот человек был поистине благословлен! Фидель должен был заставить его присоединиться к Церкви. С таким человеком в их рядах они смогут принести настоящую религию в каждый уголок этого мира. — Это была скучная ночь и это была жестокая книга, — Хуа Чэн пожал плечами, — боюсь, я утомил Его Высочество моим чтением. Ему нравятся более легкие истории. — Ты читал вслух для статуи? — Он насладился началом истории про царя Давида. Есть ли еще нечто похожее? — Нет… из того, что я знаю, — как мог Хуа Чэн относиться так беззаботно к этому? Это было грехом! — а рассказ об Иисусе? Ты его тоже прочел? — каждый любит Иисуса. Иисус был лучшим, Хуа Чэн не мог не полюбить Сына человеческого. Но лицо Хуа Чэна потемнело. — Меня не забавляют истории, в которых люди нападают на своих спасителей. Он не должен был умереть. — Он умер за Своих людей! — Фидель был благодарен за смену темы разговора, — это было ради Любви! — Любви? Что это за вид любви такой? Им обещали и давали, и они убили его. — Они были всего лишь людьми, — Фидель наклонился, чтобы похлопать Хуа Чэна по руке, но тот отпрянул от его прикосновений. — Каким и я был, — он резко встал, оставив Фиделя пораженным. —…Был? . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Фидель стоял напротив пустого храма, когда реальность обрушилась на него. Он ведь не обсудил с Хуа Чэном поистине серьезные вещи! Все мысли испарились под натиском блестящего ума Хуа Чэна, служившего ради фальшивого идола, который в конце концов унес бы его в ад. Фидель повернулся, чтобы воззреть на статую с едва скрываемой ненавистью. Как посмел этот язычник сомкнуть свои челюсти на такой чистой, трудолюбивой душе, коей являлся Хуа Чэн? Он заслуживает лучшего! Он заслуживает небес! Но Фидель знал, он понимал, что пока все эти вещи, созданные человеком, будут повсюду, Хуа Чэн никогда не станет свободным. Решение пришло так же легко, как и самому Иисусу Христу в храме: он должен разрушить абсолютно все здесь. Оставив это место без доказательств темной магии языческого идола, Хуа Чэна можно будет направить на свет божий и тогда все будет лучше некуда. Руки Фиделя дрожали, но он понимал, что должен сделать. Его пальцы впились в ткань, лежавшую на алтаре, и с силой потянули вниз, повалив вместе с ней еду и воду, ладан, свечи, золотые монеты и цветы. Так много цветов! Они осыпались вниз, когда Фидель ронял их на пол, пока он не пробрался к месту, где статуя опасно накренилась. Даже сейчас для Фиделя это выглядело словно издевка, когда эти глаза продолжали мягко взирать на кошмар, который происходил вокруг. Вино расплескалось на его ноги, и цветок выпал из руки. Лепестки всех цветов были испорчены и раздавлены, и так они украшали поверхность деревянного пола. — Ваде ретро, Сатана, — рыкнул Фидель и повалил статую. Обрушение ее на пол и разрушение на тысячи осколков произошло словно в замедленном действии. Фидель стоял там, пытаясь восстановить свое дыхание, поднимая осколки, которые он только что создал. Раздался кристально чистый и спокойный голос. — Что ты наделал? Фидель обернулся. Хуа Чэн стоял в дверях, держа Библию в одной руке. «Чтобы вернуть обратно», Фидель осознал. Когда Хуа Чэн ушел пару минут назад, он прихватил ее с собой. Хуа Чэн зашел внутрь осторожно, не наступая на то, что лежало на полу. Он выглядел ужасно бледным, бледнее обычного; его темный глаз охватил всю комнату. Когда Хуа Чэн увидел сломанные части статуи, его глаз налился кровью, и Фидель потерял сознание. . . . Фидель пришел в себя сидя на стуле. Его руки были завязаны за спиной, как и ноги. Открыв глаза, он уставился на Хуа Чэна, который приводил в порядок алтарь, который недавно едва не был разрушен. Пол выглядел чистым, но на нем все еще оставались остатки цветов. Руки Хуа Чэна были невероятно мягки, когда он поправлял ткань и выставлял еду и чашки. Когда он заметил, что Фидель проснулся, он быстро приблизился к нему за один шаг. — Ты просто не мог оставить все как есть, не так ли? — он прошипел; его прекрасные алые уста сочились ядом. Фиделя пробрала дрожь от головы до пят. Юношу, который ухаживал за рисом и цветами, заменил демон. Хуа Чэн выглядел выведенным из себя: его волосы были собраны в неряшливый пучок, державшийся благодаря деревянной шпильке. Его руки были покрыты пылью, и его кончики пальцев были окрашены вином, которые он, должно быть, вытер об свои колени, если, конечно, это можно было заметить, несмотря на одежду поверх них. Он выглядел разочарованным. Злым. Диким. — Ты должен понять, — Фидель защищался, — ты ошибаешься, и ты… — Это ты тот, кто здесь ошибается, — Хуа Чэн резко схватил его за грудки и поднёс ближе к своему лицу, — твои братья были достаточно мудры, чтобы оставить нас одних, но ты решил вмешаться, совершив при этом самую большую ошибку в своем жалком существовании. Хуа Чэн отпустил его, возвращаясь обратно к тому месту, где он раннее стоял. — Вы, европейцы, маленькие забавные существа. Все культиваторы знают меня, знают, чем я занимаюсь, и все же ты заявляешься и оскверняешь храм Его Высочества, снося и руша все, словно у тебя есть право… — Кто ты? — Фидель перебил, его разум едва улавливал то, о что ему говорили. Хуа Чэн прокашлялся, и этот звук был ужасающе мрачным и наводящим ужас. Хуа Чэн никогда не выглядел менее человечным, чем сейчас. Он возвысился над Фиделем, отвечая на вопрос. — Я Князь демонов Хуа Чэн. Бедствие, известное под именем Собиратель цветов под кровавым дождем, и к сожалению для тебя, я самый преданный последователь Его Высочества. Я принес небеса к Его ногам, я уничтожил тридцать три бога, я запустил три тысячи небесных фонарей, я возвращался к своему богу после смерти снова и снова. Фидель оцепенел. Как бы он не относился скептически к китайским мифам и верованиям, он не сомневался в словах Хуа Чэна. Он не мог толком понять его, о каком бедствии шла речь. Кем было Его Высочество? Что за тридцать три бога? Но он точно осознавал, в отличие от вчерашнего дня, что он уничтожил что-то невероятно драгоценное, и это было его фатальной ошибкой. — Я убивал более великих существ за менее серьезные проступки, чем то, что совершил сейчас ты, и ты заплатишь за свое неуважение… Детский голос раздался со стороны дороги. — Се-гэгэ вернулся! В мгновение ока Хуа Чэн преобразился. Напряжение в комнате пропало, когда он бросился к двери с самой широкой улыбкой, которую Фидель мог когда-либо лицезреть на его устах. Мужчина в красном приблизился к двери. — Гэгэ! Гэгэ, ты вернулся! — Сань Лан, — ответил голос другого человека, — я дома! Загадочный человек зашел в помещение, и Фидель почувствовал страх за него. Он был уверен, что юноша не достиг еще даже двадцати: невинные оленьи глаза и мягкость в движениях, с которой он встретил Хуа Чэна, указывали на это. Они оживленно заговорили, и ко всему ужасу и удивлению Фиделя, юноша в белом прильнул к груди Хуа Чэна и быстро поцеловал его. У Фиделя перехватило дыхание. Ребенок был втянут в грех этим языческим демоном! Фидель держался выше соблазнов этого существа, но такой молодой и наивный человек, как он, не смог. Его душа оплакивала этого ребенка! Ребенок в белом зашел внутрь и остановился, как только он встретился с взглядом Фиделя. — Беги! — он надеялся, что юноша обратит внимание на его слова: он был слишком юн, чтобы погибнуть вместе с Фиделем. Он молился Богу, чтобы тот защитил это дитя от демона, коим являлся Хуа Чэн, — спасайся! Подросток моргнул. — Сань Лан? — Не беспокойся, гэгэ, здесь просто мусор, который я еще не выбросил. «Гэгэ?», Фидель удивился. Почему такой могущественный демон считается с этим ребенком? Если конечно Хуа Чэн не лгал о своей доброжелательности и готовности помочь. — Дитя, — Фидель заговорил в спешке, — беги и прячься. Рядом с тобой демон! Он безумен! Даже не человек! Отойди от него! — Я знаю, что он не человек, — ребенок улыбнулся, и в этом жесте видна была искренность. Он повернулся к демону, — Сань Лан, что произошло? Он угрожал тебе? «угрожал монстру?» — Этому Сань Лану льстит, что гэгэ беспокоится о его безопасности, но со мной все в порядке, — демон в красном хорошился под внимательным взглядом юноши, — но с другой стороны здесь иезуит… Ребенок взглянул на него, словно мать на особо непослушного ребенка, и Хуа Чэн рассмеялся. — Он решил, что разрушить храм Его Высочества будет хорошей идеей. Милые розовые губы юноши приобрели форму «о», и он промычал «понятно», приближаясь к алтарю, чтобы оценить степень разрушения. На удивление тот улыбнулся. — Ох, все не так уж и плохо! Стол все еще стоит! Как я погляжу, Сань Лан уже начал уборку! Давай отпустим иезуита и мы сможем закончить с ней, хорошо? — он, мягко улыбаясь, протянул бледную руку и положил ее на бицепс Хуа Чэна, который был скрыт красными одеждами. Фидель смотрел с широко раскрытыми глазами, как демон таял под этим прикосновением. — Если ты так говоришь, гэгэ, — Хуа Чэн начал уходить, — я возьму метлу, — он исчез в соседней комнате. Человек в белой одежде наблюдал за тем, как демон вышел, перед тем как подойти к Фиделю, показывая свои пустые ладони. — Я развяжу Вас, — сказал он, становясь на колени, начиная с ног Фиделя, — Вы наслаждаетесь вашим пребыванием в Китае? — спросил он, ведя вежливый разговор, словно они встретились на рынке, а не во время опасного похищения. — Ты в опасности, — он прошептал. — Сань Лан никогда не причинит мне вреда, — сказал юноша, закончив развязывать одну ногу. — Он безумен, он поклоняется небольшому странному культу… Ты должен быстрее бежать, пока он не втянул в это и тебя. — Стыдно признавать, но я и втянул его в это, — юноша выдавил сдавленный смешок, когда голос демона донесся издалека. — Я не был втянут ни во что, гэгэ. Я доброволец, и я готов повторить это снова. Фидель вздрогнул. — Ты… — Не переживайте об этом, — юноша подошел к его спине, и Фидель воспользовался шансом размять ноги, готовый бежать, — сейчас все в порядке. Просто… могли бы вы больше не громить храм? — ребенок улыбался ему, пока помогал вставать. Сейчас Фидель мог рассмотреть подростка внимательней. Он мог сказать, что тот был очень… миниатюрным. Прекрасные, элегантные черты лица, которые выглядели дружелюбно. Его касания были чрезвычайно мягкими, но тем не менее стали крепче, как только он обхватил пальцами изгиб его руки, чтобы указать ему путь. — Все в порядке, — юноша повторил, — я провожу вас до двери, — он провел его до главного входа, и как только они вышли, Фидель окинул взглядом беспорядок, который сотворил. Цветы, как он полагал, были убраны, но еда, та, которая уцелела, была выставлена на алтаре. Она лежала аккуратно на ткани, рядом с остатками статуи. Иронично, но голова ее была практически невредимой: от падения откололись только тонкие кусочки украшения для волос на голове; можно было полностью увидеть лицо бога. Нежное выражение лица, как и мягкая улыбка, прекрасный нос, округлые юношеские щеки напоминали… Фидель намертво встал, останавливая юношу вместе с ним. — Что-то не так? Фидель не мог произнести ни слова, он просто уставился на статую. Подросток в белом взглянул в ту же сторону, что и он, и вздохнул. — Какая жалость, — сказал он, — Сань Лан очень сильно трудился, чтобы создать ее… — Фидель медленно повернул голову на голос подростка, ужасаясь. Он был прав. Статуя и юноша… имели одно лицо. Судя по всему молодой человек понял, что его собеседнику пришло осознание, и подарил ему застенчивую улыбку. — Ах, я надеялся, Вы не заметите… Хуа Чэн появился напротив них, выглядя все так же устрашающе, даже несмотря на метлу в руках. — Гэгэ, просто выкинь его, — фыркнул он. — Вы просто… — Фидель прошептал, — вы… В его голове крутилась куча мыслей. Был ли Хуа Чэн просто безумцем? Выбрал ли он для себя молодого любовника и провозгласил своим богом? Или он выбрал этого юношу в любовники, потому что он выглядел, как его бог? Или может быть статуя повторяла лицо юнца ради лести? Он сглотнул, когда Хуа Чэна снова взглянул на него. — Ты должен быть более почтителен с Его Высочеством, — сказал он ему, — нельзя, показываясь ему на глаза, говорить с ним так небрежно. Юноша рассмеялся. — О чем ты? Сань Лан, ах, ты же знаешь, что меня это не волнует, — ребенок успокаивающе похлопал руку Фиделя, — все в порядке, тебе не стоит волноваться. Но Хуа Чэн продолжал. — Ты должен отдать дань уважения Его Высочеству. — Сань Лан, ах… — юноша закрыл свое лицо руками, — это не так важно, — он пробормотал. Фидель заговорил, обращаясь прямо к Хуа Чэну. Удивление заставило забыть его о страхе. — Ты говоришь… этот ребенок… тот самый бог? — Да. Фидель почувствовал, как последний остаток здравого смысла покидал его. Эти двое… Они оба были безумны. Его обманули, похитили, чертовски напугали, и теперь еще и это? Это, это, это просто… смехотворно! Это был конец. Он больше не собирался связываться с Китаем. Он выдернул свою руку из хватки «Его Высочества» и сказал: — Ты, дитя, Ваше Величество, или кем бы ты на самом деле ни был, — Хуа Чэн нахмурился, — я благодарю тебя за свое спасение от этого психопата и покидаю вас, — Фидель сделал полупоклон, что являлось ужасным неуважением, но ему уже было без разницы. Каждый говорил ему, что Китай был слишком далек, слишком другим, но он не слушал. — Ты, — он повернулся к Хуа Чэну, — был бы примерным христианином, если бы не являлся обрезанным рукавом, растлителем малолетних и язычником. Хуа Чэн моргнул и повернулся, чтобы взглянуть на ребенка, рядом с которым он стоял. Он издал удивленный звук. — Он старше меня, — сказал он Фиделю со всей серьезностью. Фидель метнул свои руки в небо и истерично засмеялся. — Я сдаюсь. Здесь уже ничем не помочь. Этих людей не спасти, не моими силами, и даже не силами самого Иисуса. Он яростно вышел из дома, размышляя о том, как он будет объяснять ситуацию своим старшим. . . . Сань Лан и Се Лянь наблюдали за тем, как иезуит исчез в городе. — Он хотя бы ушел, — сказал Сань Лан, на что Се Лянь игриво и мягко ударил его по руке. — Меня не было неделю, а ты похитил иезуита, Сань Лан, что же мне делать с тобой? Ты не собираешься найти себе друзей? Сань Лан состроил шокированное выражение лица. — Он считал, что гэгэ ничто, кроме как фальшивка! Как я могу быть другом такому человеку, как он? Се Лянь покачал головой, но сменил тему. — Интересно, вернется ли он за своей книгой? — Вероятно нет, — Хуа Чэн пожал плечами, — не хочет ли Его Высочество послушать больше историй из нее? — Ох, а есть еще? — Се Лянь встрепенулся взволновано. Сань Лан кивнул, и они зашли обратно внутрь, наслаждаясь временем, проведенным друг с другом. И если религиозная поэзия уступила место физической, это было только их личным делом.