.
16 ноября 2021 г., 12:42
Каждый день я просыпаюсь с первыми солнечными лучами и поворачиваю голову в сторону. Там неизменно вижу одну и ту же картину. Умиротворенное лицо с закрытыми глазами, подрагивающими ресницами и расслабленными губами: по обыкновению, с запекшейся на них кровью. Она лежит неподвижная, бледная в своей аристократичности, с разметавшимися по подушке волосами, отдающими медью. Выглядит как бездушная кукла: такая прекрасная, идеальная, подчиняющаяся. Обманчивое впечатление, стоит ей только открыть глаза: темные, затягивающие в свою глубину, словно обмазывающие тебя шоколадом. Шоколад с металлическим привкусом.
Если не моргать, то можно заметить, как ее зрачки сужаются, выхватывают спросонья твой силуэт, рассматривают так, словно и не видели никогда. Она смотрит на лицо, переводит взгляд от глаз к бледной коже скул, к губам, очерчивая их припухлую от долгих поцелуев форму. Лишь на мгновение опускается на пульсирующую на шее вену, облизываясь, испытывая иной голод, не тот, который можно было бы утолить кровью.
Она улыбается — и сердце заходится в бешеном ритме. Влюбленное, подчиненное, принадлежавшее ей, словно было вырвано из груди и преподнесено в своих же руках, как дар богам. Она была далека от небес и их созданий. Творение адской пучины, монстр, который выгрыз себе место в этом дрянном мире.
Протягивает руку: холодную, нежную, бархатную, касается ее тыльной стороной ладони, посылая тысячи мелких электрических разрядов, вызывая дрожь предвкушения. Много веков назад это чувство можно было бы назвать одержимостью, страстью, желанием. Кто знал, что оно трансформируется в уродливый страх: парализующий, умерщвляющей того, кого невозможно убить.
— Доброе утро, — ее голос с хрипотцой такой знакомый, что можно узнать среди миллиона других.
Отвечать ей необязательно, достаточно улыбнуться, чтобы получить заслуженный поцелуй, погрузиться в него с головой, забыв о том, насколько он отравляющий. Она нависает надо мной, растягивая рот в едкой улыбочке, граничащей с сумасшедшей, но это лишь секундный просвет — она тут же возвращается в свой образ милой и холодной леди. Удивительное сочетание, учитывая нагую фигуру, следующую в душ. Приглашения не нужно, я как цепной пес плетусь следом.
Эта рутина отработана годами и стала чем-то неотъемлемым. Неважно, как прошел прошлый вечер: в ссоре с битьем всего, что можно разрушить (на самом деле практически всего в доме), или в нежных объятиях друг друга — утро мы встречаем вместе, забывая о вчера, думая о сегодня, даже не заглядывая в будущее. Время остановило для нас свой ход так давно, что мы перестали за ним следить.
Мыльная вода стекает по ее бедрам, вокруг витает тяжелых запах ладана и табака — ее любимый, заполняющий все вокруг. Волчица в овечьей шкуре. Я вдыхаю этот аромат и вспоминаю себя юным двадцатилетним парнем.
-
Который ничего не знал о жизни и женщинах, был сосредоточен на семейных делах отца вкупе с извечными ссорами с братцем. Она появилась в нашем поместье как гром среди ясного неба. Такая красивая, что становилось больно от одного взгляда. Хрупкая, изящная, но величественная. В длинном пышном платье, с массивными, дорогими украшениями и тем не менее просящая приюта. Говорящая с акцентом, делающим ее предельно загадочной. Кто она и откуда, мы не спросили, будто знали ее всю жизнь. Это потом я узнал, что Кэтрин и не думала рассказывать о себе, приказав нам забыть о такой своей оплошности: узнать что-то о незнакомке, которая возникла на пороге дома. Мы с братом практически сошли с ума, ухаживая за ней, как за диковинным и привередливым цветком. Все желания, прихоти, капризы выполнялись молниеносно. Она играла с нами, как породистая кошка с глупыми мышками, не понимающими, в какую ловушку они попали. Почему она выбрала меня? Почему Деймон остался не у дел, страдающий по ней веками? Почему я? Может, потому, что она видела зверя внутри меня? Дэймон выглядел как грешник, но был чистым, светлым, несущим в мир благие намерения. Тогда как я всегда был другим. Яростным, напористым, но тихим. И в этой тишине кричали черти из преисподней. Глядя на Кэтрин сейчас, я задумываюсь о том, почему же она не решилась на то, чтобы приручить хорошего парня, изломать, исковеркать его личность, вылепить монстра для себя. Но она выбрала меня. Превратила в себе подобного. Я был не против. Куда там. Я был за. Я ходил за ней по пятам и выпрашивал возможность стать ее спутником. Мне и в голову не приходило, что на самом деле это за собой повлечет. Какие вековые мучения будут преследовать меня, не отпуская из своих когтистых лап. Я просто хотел быть подле нее. У ее ног. Словно она — наивысшая цель моей жизни. Мы были безумны. Мир был к нам жесток, люди издали видели в нас убийц, старались истребить. Многим удавалось обнаружить похожих на нас и сжечь их на справедливом костре. Но не нас. Мы были изобретательными, хитрыми, жадными к жизни. Что мы творили… Орлеан утопал в крови, когда мы поселились там. Каждая ночь — кровавая вакханалия и десятки обескровленных тел. Мы не были разборчивы: хватали всех подряд: мужчин, женщин, беременных, детей, больных. Брезговали только стариками — тем уже нечего терять. Другое дело — видеть страх и мольбу в глазах умирающих, чья жизнь должна была быть невероятно долгой и счастливой. Мы чувствовали себя всесильными, богами, мы несли наказание. Сами вершили судьбы, забирали последние вздохи и смеялись, смеялись, смеялись. Если души убитых преследуют нас, то они навсегда потеряли возможность даже улыбнуться. Мы забрали все себе. Я был вне себя от счастья. Я, правильный мальчик, гордость своего отца, завидный жених, вдруг обрел возможность вызволить внутреннего зверя и открыть его миру. Он правил мной. Выпускал клыки, рычал, рвал тела на куски. Я был мясником, но это не волновало ни меня, ни Кэтрин. Напротив — она смотрела на меня таким возбужденным взглядом, что остатки разума покидали мою грешную голову. Секс, убийства, власть, голод, кровь, сила, порок. Мы были самым черным средоточием зла этого мира. Сколько длился наш блудный парад? Кто на самом деле считает годы, когда за тобой тянется длинная извилистая дорожка из крови и костей? В тебя стреляют, а ты лишь оскаливаешься и ломаешь руки с протянутыми револьверами. Тебя пытаются ударить — и сами раскрашивают кости рук в порошок. Эти человеческие мучения были наркотиком, от которого мы не могли отказаться. Иногда Кэтрин была инициатором. Она приводила в отельный номер несколько девушек, обычных проституток без прошлого и будущего. Тогда белые гостиничные покрывала и ковры окрашивались красным. Мы заглушали крики, обездвиживали жертв, заставляли их уничтожать друг друга, а сами наблюдали за этим, раскинувшись на кровати. Игры, которые мы заслужили. Когда мне начало это надоедать? Сколько лет спустя? Я очнулся, когда люди перестали смотреть друг другу в глаза, когда письма больше не писались от руки, когда все больше прохожих слепо утыкались в экраны своих гаджетов. Убийство этих «зомби» перестало приносить былое наслаждение. Что толку забирать жизнь у человека, который заведомо сам себя ее и лишил? Кэтрин скучала. Она пыталась придумывать все более изощренные пытки, но все это было не тем. Прошлые развлечения перестали быть таковыми, покрывшись налетом из серых будней. Если бы не она, я бы давно убил себя сам. Вышел бы на солнце без оберега и сгорел, превратившись в пепел, подарив миру долгожданный покой. Но Кэтрин — словно путеводная звезда. Или якорь, тянущий на дно существования. Я встретил ее точную копию. Спустя десятилетия впервые увидел ее точное отражение. Такая же молодая, но более веселая, простая, такая светлая, будто ангел. Она — практикующий хирург. Сидела в кафе со своими подругами и со счастливым лицом рассказывала о том, как недавно спасла жизнь одному из пациентов. Мой тонкий слух улавливал каждую нотку счастья в ее голосе. Голосе, который я не спутаю ни с чьим другим в этом мире, кроме, черт возьми, голоса Кэтрин. Она заметила ее. Хищно скалилась, готовясь к нападению. Говорила мне ужасные, грязные вещи о том, как было бы… Необычно убить саму себя? Ведь если она — ее точная копия, то мы просто не можем упустить такой шанс. Не позволил. Отговаривал, рассказывал о том, что пора наполнить жизнь смыслом, чем-то куда более значимым, чем собственное наслаждение. Разве с нас не достаточно? Каким глупым я был, предполагая это. Для Кэтрин не существует слова «недостаточно». Тем не менее она оставила эту идею на будущее. А во мне что-то ломалось. Произрастало на месте разлома, готовясь явиться миру. Я захотел начать что-то новое. Что-то, в чем смог бы затеряться настолько же сильно, как в свое время в фанатических убийствах. Кэтрин смотрела на меня скучающим взглядом. Видно, что эти мои мысли разочаровывали ее. Но я догадывался: она надеялась, что это лишь временное помутнение рассудка, что я наиграюсь в человека и вернусь к привычным делам. Я захотел открыть приют для животных. Вдохновляясь той, второй Кэтрин (даже не знал ее имени, не подпускал себя к ней), хотелось принести немного света в свою обуглившуюся душу. Все вспоминал, что в детстве у меня был щенок Паппи, которого я любил даже больше, чем собственного брата. Дело двигалось медленно, но чем больше документов было оформлено, людей вовлечено, тем сильнее я разгорался, чувствуя возвращение к жизни. Или это начало чего-то нового? Кэтрин смотрела на меня, словно я — одно из тех животных, которые будут содержаться в приюте. На ее лице проскальзывал даже какой-то намек на жалость.-
Я выныриваю из воспоминаний, понимая, что стою перед Кэтрин с отсутствующим взглядом и покрасневшей от горячей воды кожей. Она заглядывает в меня, пытается вынуть наружу причину моего молчания. Я улыбаюсь и сгребаю ее в грубые объятия. Она смеется. Этот звонкий перелив эхом расходится по ванной комнате. — Ты сегодня какой-то задумчивый, Стефан, — замечает она, вытирая волосы большим банным полотенцем. — У меня есть для тебя сюрприз, очень волнуюсь, хочу, чтобы тебе понравилось. — Сюрприз? В честь чего? — В этот день я стал тем, кем есть. Благодаря тебе. — Какой же ты у меня сентиментальный мальчик, — Кэтрин с нежностью гладит меня по обнаженной спине, вызывая колкие мурашки.-
Приют работал уже месяц. Я наконец начал ощущать смысл своего существования. Кэтрин улыбалась мне, поддерживала, появляясь на общих светских мероприятиях, рассказывая журналистам о том, какой же благородный спутник ей достался. Никто и подумать не мог, что спустя несколько месяцев я буду сидеть у камина, сжигая в нем все, что было связано с моим делом. Кэтрин молча сидела рядом со мной, то отбирая, то возвращая обратно бутылку с бурбоном. Я разбит. Уничтожен. Раздавлен. Группа подростков — человек шесть или семь — пробралась на территорию приюта и просто отстреляла всех животных, до которых смогла добраться. Дети, у которых вся жизнь была впереди, уничтожили творение рук моих. Как и мы уничтожили их следом. Кэтрин сказала, что я поступил правильно и это — воплощение справедливости. Она настаивала на том, что я зря рассчитывал, будто мир перестанет быть жестоким, если я сделаю благое дело. Я был с ней согласен. Зверь внутри меня хрипел и гремел цепями, на которые я сам его посадил. Просился наружу, но я лишь ослабил путы, держа себя в руках. Мы уехали далеко, туда, где бы ничего не напоминало о моем провале. Начали жизнь с нуля, наверное, уже в сотый раз. Кэтрин выбрала Европу, вспоминая о своих корнях. Все еще предпочитая отмалчиваться о том, откуда она родом. Кто сделал ее такой? Всегда ли она была кровавым жнецом или та девушка в пышном платье, показавшаяся у моего дома, все же не была иллюзией? Кэтрин видела, что я не оправился от произошедшего, приводила ко мне еду, не настаивала на больших пиршествах и вечеринках, создавала вокруг меня уют и заботу. Обволакивала в свои объятия, шептала о том, что она всегда будет со мной, будет оберегать меня от черноты мира, несправедливости, жестокости и беспросветной скуки. Я все еще цеплялся за нее, словно утопающий. Спустя время я решил открыть свой отель. В свое время мы уничтожили их столько, что и представить страшно. А сейчас мне вдруг показалось, что в этом будет некая готическая красота: вампиры, обладающие отелем в викторианском стиле. Кэтрин лишь закатывала глаза на мои идеи: — Ты пересмотрел этих глупых сериалов, которые смотрят людишки. Зачем тебе это? — Разве не романтично? Ты, я, и огромный отель с кучей гостей. — Только если часть их этих гостей навсегда останется в истории отеля как изысканный ужин или легкий завтрак. Она была непреклонна. Я знал, что большой процент гостей будет далеко не порядочными людьми. Я готов был пойти на уступки. У Кэтрин был безупречный вкус. С каждым днем здание обретало все более завершенный вид, а на лице моей спутницы появлялось нечто похожее на румянец возбуждения. Она тщательно выбирала каждую лампу в номер, придирчиво осматривала картины, даже ругалась за пепельницы с нанятым дизайнером. Все должно было быть идеально. Это была странная мечта древнего вампира. Я хотел воплотить ее в жизнь. Возможно, спустя годы, столетия об этом отеле будут сочинять мистические легенды, строить теории заговора. Люди станут писать о нем книги, снимать документальные фильмы и пытаться разгадать тайны, придуманные ими же самими. Я не знал, где буду в этот момент сам, но одни лишь фантазии заставляли меня удовлетворенно хмыкать. На открытие пришел весь местный бомонд. Телевидение, камеры, громкие возгласы, приветствия. Я скромно отходил в сторону, Кэтрин заполняла собой все пространство, бросая взгляды на особенно аппетитных гостей. Я знал, что без жертвы в этот день не обойтись — таким был уговор. То, против чего Кэтрин изначально была, захватило ее с головой. Она все чаще отсутствовала в нашем номере на верхнем этаже. Пропадала за стойкой администрации, общаясь с важными персонами, заводя такие нужные знакомства, приобретая все большую значимость в обществе. Мы перестали видеться каждый день. Я начал ощущать тоскливое одиночество, которое нечем было заполнить. Кэтрин словно была смыслом моего существования, без нее я не мог найти себе места.-
В машине звучит ее любимая музыка, Кэтрин открывает окно — и пустые улицы заполняются ритмичными басами. Она покачивает головой в такт, все больше увлекаясь музыкой, начиная извиваться на пассажирском сиденье. Я слежу за ней краешком глаза, восхищаясь красотой, поражаясь порочностью, которую она умудряется скрывать под маской легкой девушки-тусовщицы. Мы проезжаем один маленький городок за другим, но Кэтрин не спрашивает о пункте назначения. Сюрпризы всегда были ее слабым местом. Выуживает с заднего сидения бутылку шампанского, открывает его со смачным хлопком и заливается смехом. Отхлебывает прямо из горла, подпевая музыке. Я смеюсь громко, надрывно. Так давно не видел ее такой. — Стефан, может, ну его, этот сюрприз? Давай остановимся в каком-нибудь мотеле, найдем кого-нибудь вкусного и вспомним былое? Раз уж у нас такая знаменательная причина.-
После того как Кэтрин перетянула на себя все управление отелем, я перестал есть людей. Нет, это не значит, что я голодал или обезглавливал белок. Просто теперь источниками пищи для меня были донорские центры. Неудивительно, что Кэтрин захотела вспомнить прошлое именно так. Она чертовски давно не видела меня, вдавливающего клыки в чью-то податливую шею. Я понял, что мне нужно заняться чем-то еще. И понимал это не один раз. Стоило мне начать играть на гитаре — Кэтрин организовывала для меня бэнд, благо, нестареющее тело с идеальным юным личиком давало мне возможность не вызывать подозрений. Я сиял на сцене, сверкал, ловя моменты славы. Мне нравилось, что люди смотрели на меня не как на кровавого зверя, не на того, кто несет за собой запах смерти, а как на идола. На того, перед кем они готовы были преклоняться. Они подпевали, раскачивались в такт, старались выделиться на концертах, подстеречь меня на выходе из гримерки, затащить к себе в постель. Мне это было не нужно, Кэтрин оставалась моей единственной любовью. Но упиваться чужим восхищением практически так же прекрасно, как и пить теплую, вязкую кровь, наполняющую тебя энергией, дарящую чувство непередаваемой эйфории. Фанаты были в восторге, лэйбл тоже, бренды, с которыми мы подписывали контракты, отваливали нам немыслимые гонорары. Я был на вершине мира. Недовольной оставалась лишь Кэтрин: — Это не твой путь, милый, ты можешь больше, лучше. Эти мальчишки тянут тебя на дно. Раскрой глаза, у тебя такой потенциал! Раз уж ты выбрал такую дорожку, раз окунулся в мир музыки — взорви его! Не тащи на себе этот балласт. Чем чаще она говорила эти слова, тем больше все становилось похожим на правду. Я замечал, что мои парни начали употреблять наркотики, превращаясь в обычных торчков. Они смотрели на меня невменяемыми взглядами, срывали концерты, репетиции и записи. Приходили в непотребном состоянии на радио, где в прямом эфире рассказывали о чем-то таком, что следовало бы закопать на заднем дворе и забыть на всю жизнь. Я тащил все на себе. И с каждым мгновением мне казалось, что это становится все более невыносимо. — Стефан, они пользуются тобой, милый, разве ты не видишь этого? — Кэтрин смотрела в глаза, обхватив ладонями мое лицо. А они и правда делали это. Возложили на меня обязанность по написанию музыки, лирики, хорошо, что промоушеном занималась отдельная команда, а будь мы начинающими артистами, то и это упало бы на мои плечи. — Я могу загипнотизировать их, Кэтрин, — рассуждал я. — И будешь довольствоваться бездушными куклами? Тебе будет достаточно марионеток? Она была права. Она всегда была права. Музыка в моей жизни перестала иметь смысл. Что бы я ни начинал, это заканчивалось провалом. Я словно не мог найти себе места. Кэтрин утешала, баюкала, словно младенца. А зверь в моей груди уже практически разорвал цепи, рвался наружу, готовясь открыть что-то новое. Чему я и сам не буду рад. В одну из бессонных ночей я оставил Кэтрин в доме, а сам ринулся бежать. Несся по дороге, не разбирая пути, не думая, куда собираюсь прийти, пока не остановился у многоквартирного дома. Я обратил внимание на розовое неоновое свечение в одной из квартир. Приглядевшись, заметил юного парня, что-то рассматривающего внизу. Его лицо показалось мне таким чистым и невинным. Полной моей противоположностью. Зверь в груди зарычал, клацая зубами. Горечь на языке, боль в груди, хруст костей от с силой сжатых кулаков. Желание разрушать и уничтожать было сильнее меня. У меня не осталось времени на раздумия. Я ворвался в дом, но не смог переступить порог квартиры. Смотрел на парня диким взглядом монстра, по вискам и щекам расходились ниточки вздутых вен. А он стоял, широко распахнув дверь, как и свои глаза. Изучал меня. Понимал, что ему же лучше скрыться, закрыть дверь, уши, зажмуриться, залезть под кровать и не вылезать оттуда до самого рассвета. — Впусти меня, — потребовал я, не отрывая взгляда от его лица. Он лишь посторонился. Я заметил, что его глаза не изменились, не потеряли настороженности и страха. Лишь пройдя мимо, почувствовал запах вербены. Так гипноз не подействовал? — Почему послушался? Он пожал плечами и вернулся к окну. На подоконнике были разбросаны десятки рисунков с изображением одного и того же мужчины. Красивый, должен признать. Ангельский. Хотелось испортить его облик. Попадись он мне в юные годы, мы бы с Кэтрин вдоволь наигрались с этой куклой. Я повернул голову вправо и увидел на стене огромный портрет, изображенный размашистыми мазками. Тот же человек, будто смотрящий прямо в душу. С такими огромными глазами, словно увидел призрака. Хотя… Может, так оно и было. — Твоя работа? — указал на стену большим пальцем. Парень лишь кивнул, переводя взгляд с меня на изображение на стене. — Красиво. — Спасибо. — Хотел бы и я… — Чтобы тебя нарисовали? — Нет, — я усмехнулся, художников в свое время я переел знатно и портретов накопил достаточно. — Уметь так же хорошо рисовать. — А ты пробовал? Мне стало смешно от нелепости ситуации. Он явно знал, что я не человек, я показал ему свое нутро, но он не боялся меня, смотрел с интересом. Задавал эти свои невинные вопросы… — Нет. Он отвернулся и ушел в соседнюю комнату, вернувшись с набором кистей и мольбертом. Устанавливал холст молча, но на лице все еще не было ни капли настороженности. Вручил мне кисти и краски, махнул в сторону, чтобы я приступал. — Но, — я растерялся, — я никогда не рисовал, даже не знаю, с чего начать. — Не надо ничего знать. Просто рисуй. Все, что у тебя в душе лежит, все выкладывай, не стесняйся. — Почему ты не боишься меня? Он хмыкнул, а в глазах его проступили слезы, которые он смахнул быстрым движением. И я почувствовал, что вся боль этого мира сейчас скопилась в нем. Как он держится, чтобы не завыть? Как он, такой хрупкий человек, смертный, умудряется быть таким сильным, когда я, вампир, проживший уже не одно столетие, изнываю от собственной никчемности и желания уничтожать все вокруг, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме звенящей пустоты внутри? Нервно сглотнув, я подошел к множеству тюбиков с краской, безошибочно находя нужные. Бездумно, словно сам находился под гипнозом, смешивал оттенки прямо на холсте, делая хаотичные мазки, тут же поправляя их собственными пальцами, перемазываясь, начиная пахнуть удивительно необычно. Спустя время на меня смотрела моя первая картина. Черт, она была такой странной, непонятной, приковывающей взгляд. Красный, бордовый, алый — их оттенки переплетались с черным, темно-синим и фиолетовым, лишь изредка на холсте проступали белые точки, словно звезды на странном космическом полотне. Это была моя душа, без сомнений. Такая же истекающая кровью, загнивающая, изнывающая от боли. Кровоподтек, гематома, открытая рана вместо сердца внутри. Тот парень все время стоял позади меня. Он пил вино в полной тишине, не давая комментариев или подсказок. Лишь время от времени заново наполнял бокал. Отдал мою картину, хоть я и не просил. На его бледном лице отразилась ужасная усталость. Вся тяжесть былого дня (кто его знает, а может, и недели, месяца, года) проявилась, словно старая полароидная фотография. Вопреки собственному самочувствию, которое так отчетливо читалось мной, его ночным внезапным гостем, он улыбнулся. Искренне, приветливо — эта эмоция отразилась и в его глазах. Я так давно не видел того, чтобы люди правда хотели делиться друг с другом своим теплом… Он сказал, что у меня будет большое будущее, главное — не забывать, кто я на самом деле. Говорил это так, словно знал о моем прошлом лучше меня самого. На долю секунды мне показалось, что так оно и было. Я вернулся домой, спрятал картину в чулан, с усердием маньяка отмыл свои руки и лицо от краски забрался в постель к Кэтрин. Она лишь сонно промычала что-то в ответ. Я не стал делиться с ней своим открытием, этой радостью, тем, что я смог найти то, что так долго искал. Дело, которое приносило бы мне удовольствие и в каком я действительно был хорош. Скрывал от нее. Так долго, что уже смирился с жизнью на два фронта. Часть времени — я беспечный Стефан Сальваторе, продолжающий с обожанием смотреть на Кэтрин Пирс. Любивший ее до мозга костей, составляющий ей компанию на ужасных вечеринках смерти. Все еще не прикасающийся к людям, чтобы поесть, но убивающий их ради нее. И только в другую часть времени я был собой. Послушался того мальчишку, имени которого даже не удосужился спросить, и начал рисовать. Вот так просто, без лишних объяснений, учебы или пинков под зад. Я делал это по наитию, словно кто-то свыше руководил мной. И мне нравилось, что все мои картины так или иначе отображали мою жизнь. Вот одна из них, я рассматриваю ее чаще, чем другие… На ней пастельными оттенками изображен рассветный час. Я все еще не умел рисовать детали, ограничивался абстракцией, в которой все же читалось умиротворение, покой и надежда. Моя жизнь до встречи с Кэтрин как раз и была такой тихой гаванью, в которой я существовал день за днем. Другая картина — маленькие точки, соединенные в замысловатый узор. Теплая гамма картины, ее огненные переливы — это моя любовь. То, что закручивало сознание в спираль, что поглощало меня, сжигало изнутри. Яркая, страстная, неприкрытая. Такой была моя любовь. Я шел по главной улице города, когда взгляд мой выхватил знакомое лицо на обложке модного арт-журнала. Так вот, оказывается, с кем меня свела судьба. Не просто художник, а гений своего времени. Устраивает выставку своих картин. Хорошо бы попасть, преподнести что-то в подарок или купить одну из его великолепных работ на память, чтобы спустя века вспоминать того, кто открыл для меня искусство с другой стороны. Зверь внутри меня ехидно засмеялся — и я его понял. Нельзя мне было идти на выставку, нельзя встречаться, нельзя дать Кэтрин приблизиться к нему. Для нее он оказался бы яркой, сладкой, такой манящей конфеткой. Она бы захотела заполучить его, а я не мог позволить себе такого. Только не в этот раз. Времена года сменяли друг друга, мне казалось, что жизнь приняла устойчивые обороты, дни постепенно стали похожи один на другой. Мне было довольно спокойно. Я чувствовал себя маленьким камушком на дне бушующей реки. Выше меня — стихия, способная уничтожить все на своем пути, но только не меня. Было бы странно, если бы всему не пришел конец, потому как за любое спокойствие нужно платить.-
Мы выходим из машины, я галантно подаю Кэтрин руку. Она слегка покачивается — как же быстро алкоголь пробирает ее, когда она голодна. Я не отходил от нее ни на шаг, поэтому знаю, что сегодня она была лишена и завтрака, и обеда, надеясь на хороший ужин. Мы приближались к шикарной вилле, находящейся в дали лесного массива. Она уже горела теплыми огнями, приветствуя своих хозяев. — Надолго ты арендовал этот дом? — Навсегда, милая, он — наш. — Ты шутишь? Кэтрин удивляется, ее глаза становятся шире, рот изображает идеальную букву «о». — Нет, просто мне показалось, что это так… По-нашему, не находишь? Мы всегда бежали, скрывались от кого-то, выгрызали себе возможность для существования. Мы жили в отелях, чьих-то домах, заброшенных квартирах, съемном жилье, поместье моего дядюшки, если уж на то пошло. Но у нас никогда не было своего дома, Кэтрин. Никогда… Я бы хотел исправить это, ты со мной? Она обезоруживающе улыбается, заключает в ладони мое лицо и пьяняще целует. В ее глазах стоят слезы. — Стефан… Я всегда знала, что ты очень чувственный и романтичный, но никогда бы не подумала, что ты… Что мы… — Мы слишком много пережили вместе, чтобы оставить все так, как есть сейчас. Мои пальцы находят ее и сплетаются в замок. Мы идем в сторону дома, под ногами шуршат опавшие листья. Воздух вокруг пропитан ароматом дождя и леса. Хочется лечь на сырую землю и смотреть в безоблачное ночное небо, выискивать созвездия, рассказывать о них древние сказания. В доме пахнет ее любимым ладаном, анисом, корицей и другими пряностями. Кэтрин обходит здание, рассматривая дизайн, пока я откупориваю бутылку красного мерло — ее любимого. Она уже вовсю рассуждает о том, что нужно изменить в доме, как обустроить, кого пригласить, кого… Съесть. Кэтрин одержима своей страстью к убийствам, есть в этом что-то особенно притягательное, прекрасное, ужасное. — Мы столько лет вместе, Кэтрин, — я стою с бокалами, глядя на то, как огонь отражается в стеклянной глади. — И будем еще столько же, — она мечтательно зажмуривает глаза, падая на диван и вытягивая ноги на журнальном столике, останавливая взгляд на разожженном камине. — Мне всегда казалось, что ты — дар свыше, остается непонятным лишь то, как я смог заслужить его. — Ты сегодня невероятно загадочен, Стефан Сальваторе. — Тебе не нравится? — Напротив, — она откровенничает. — Мне нравится твоя покладистость, безусловно, но когда ты проявляешь характер — это так сексуально. Она облизывает алые от помады губы, хочется закрыть их грубым поцелуем, но для этого нет времени. — А еще я думал о том, какой будет наша жизнь дальше. — О, она будет прекрасна, Стефан. Только подумай, на что мы будем способны, когда на нашу сторону перейдут самые властные мира сего? Когда мы подчиним их, получим в руки контроль над их разумом! На какие вещи мы будем способны… Я подхожу к ней, глядя сверху вниз, вкладываю в руку бокал с вином и прикасаюсь к своему одними губами, лишь отдаленно чувствуя терпкий вкус вина. Кэтрин делает большой глоток и откидывает голову назад. Не проходит и десяти секунд, как она начинает кашлять. С сомнением поднимает взор на меня. — Мы будем способны или ты? — Стефан… — хрипит она. — Да, дорогая, — елейная улыбка на моем лице. — Что… Что-то с вином, где ты его взял… — О, это элитная винодельня, милая. Ты почувствовала этот невероятный букет? Малина, вишня, слива… Прекрасно, но ты должна была ощутить еще нечто. — Стефан… — Что-то травянистое, однозначно, придающее этому аромату и вкусу некую особенность. Что же это может быть, не знаешь? — Вербена… — Точно, — я щелкаю пальцами, словно совсем позабыл об этом названии. — Стефан, что ты делаешь? На ее лбу вздулись вены, лицо покраснело, она жадно хватается за горло, пытается вдохнуть воздух, но лишь сильнее закашливается. Я присаживаюсь на корточки прямо перед ней, глядя в глаза, которые из беспомощных становятся все более ядовитыми, злыми, отчаянными. Хорошо. — Ты что же, думала, я не узнаю, что тех детей наняла ты? Чтобы убили всех животных в приюте. Не отвечает. Да мне и не нужно. Я давно все узнал, но все ждал, ждал, когда что-то изменится, когда все произошедшее можно будет списать на нервный срыв, на ревность, на вредность характера. Но дело было в ином. — Помнишь мой отель и мои мечты о том, каким он будет спустя века? Ты отобрала его у меня, Кэтрин, присвоила себе, оставила меня за бортом. Что же было потом… Я расхаживаю по комнате, вслушиваясь в треск поленьев в камине и хрип Кэтрин, которая слабеет с каждой минутой. — Ах да, моя группа. Как легко склонить простых смертных к запрещенным веществам, да, Кэтрин? Для этого даже гипноз не нужен, но если его применить — можно управлять людьми так, как твоей дрянной душеньке заблагорассудится. Чтобы вновь отобрать то, что по праву принадлежит мне, чтобы я, как твой верный песик, не убежал слишком далеко от своей будки. Ты смогла посадить меня на достаточно крепкую цепь, Кэтрин. Браво. Останавливаюсь перед ней, рассматриваю придирчиво, оцениваю то, что сотворил. Вербена не убивает, но вредит нам, делает нас беспомощными, слабыми, наподобие людей, которыми мы были так давно, что уже и позабыли, каково это. — Я все думал, что это ревность играет в тебе. Что ты не хочешь делить меня с другими, присваиваешь. Но ты хотела большего, чем я, — моя душа или свобода. Ты хотела подчинить себе мою судьбу, мою жизнь, мое будущее. Отобрать, исказить, сделать себя главной скульптурой, которой следует любоваться. Любить, обожать, возносить до небес. Тебе было плевать на то, чего хотел я, что мог бы дать тебе, будучи свободным человеком. Ты просто хотела обладать. Подчинять. Быть правящей, ведь так? Так, Кэтрин, нет смысла отрицать. Власть — твой главный наркотик. Потому ты и убиваешь день за днем, год за годом. Тебе нравится наблюдать за тем, как чужие жизни тают у тебя в руках. Как поэтично, не будь это так грустно. Она пытается сползти с дивана, я одним пинком ноги возвращаю ее на место. На лице вздуваются вены. Я выгляжу как чей-то ночной кошмар, но это я и есть — мое главное лицо, главное обличие и проклятие. То, что я принял, но решил изменить. — Всему рано или поздно приходит конец, Кэтрин. И наш с тобой будет не таким радужным. Дом на двоих, покой на двоих, любовь на двоих. Страсть. Похоть. Пошлая игра одной актрисы, а из меня, знаешь ли, плохая массовка получается. — Я… Убью… Тебя… Хрипит Кэтрин и впервые в жизни окатывает таким желчным, черным и ненавидящим взглядом, что по моей спине пробегаются мурашки. Усмехаюсь и опустошаю свой бокал. Бросаю его в стену — и он разбивается в стеклянную пыль. — И как же ты сделаешь это, дорогая? Боюсь, вербена не придает тебе сил. А я, как ты видишь, пышу здоровьем. — Думаешь, что победил меня? Думаешь… Способен на что-то без меня? Ты — ничтожество. Пустое… Пустое место. Никто. Лишь жалкая тень. Падший монстр… Которого я пригрела на груди. Ты… Ты подохнешь без меня, Стефан Сальваторе… Она хрипит и закашливается с новой силой, руки ее безвольно свешиваются вдоль тела. Нужно спешить, я не позволю ей отключиться и пропустить самое интересное. Подхожу к ней и опускаюсь на колени, оказываясь на одном уровне с ее полуприкрытыми глазами. — Я больше не позволю тебе делать из меня дурака. Не разрешу вовлекать в свои паршивые игры. Использовать меня ради своей забавы, пока ты не найдешь нового глупого мальчика, который отдаст тебе свое сердце. Нет, Кэтрин, пора прервать этот порочный круг. Ты дала мне новую жизнь, а я — отниму ее у тебя. Такой вот несправедливый круговорот, но что поделаешь… Ты сама знаешь, как несправедлив мир вокруг нас. Я выкидываю руку вперед, слышу, как хрустят кости и рвутся мышцы, вижу, как ее вампирская горячая кровь, опаляя мою ладонь, падает на идеально белый ворсистый ковер, окрашивая его абстрактным рисунком из красного, бордового, алого. Ее сердце трепещет в моей руке, словно маленькая птичка, которой так хочется на волю. Кто я такой, чтобы не исполнить это желание? Движение обратно — и я рассматриваю красное, еще пульсирующее сердце в ладони. Лицо Кэтрин мгновенно сереет, покрывается уродливыми венами, глаза с ненавистью и удивлением смотрят на меня, с глаз двумя скупыми струйками стекают слезы. Больше ты ими никого не проймешь, любовь моя. Я смеюсь громко, во все легкие. Бросаю ее сердце прямо в камин, перечеркивая наше будущее, прощаясь с прошлым. Оставляю ее там. Сажусь в машину, пачкая руль кровью, наблюдая за этим, как за настоящим произведением искусства. В багажнике машины все мои картины. И один набросок с криво нарисованным, но узнаваемым тлеющим сердцем. Черным, каким оно и было на самом деле. Я несусь с запредельной скоростью, в ушах стучит кровь, небо разрезают молнии и дорогу заливает проливной дождь. Словно смывает с меня грязь прошедших веков, очищая путь в будущее. Свободен. От своей любви: удушающей, отравляющей, убивающей меня ежесекундно. Я бы рад запомнить ее, как ту, что подарила мне лучшие годы, которая показала мне изнанку мира, даровала всевластие. Но вместо этого я ощущаю лишь горечь. Кэтрин больше нет, а значит, нет и Стефана. Он потонул вместе со своим якорем, пошел ко дну — и там останется. Я мог бы разогнаться и сигануть вниз с моста, врезаться в дерево или, скажем, убить кого-то, находясь в таком невменяемом состоянии. Но вместо этого я еду не разбирая дороги. Мне не важны повороты и указатели, не важны попытки навигатора указать мне путь. Все равно мне суждено будет прийти в одну точку назначения. Где та, другая Кэтрин, спасает людей, смеется открыто и беспечно. Которая не знает моего имени, а я — не знаю ее. Она не обладает мной, а я — ею. Она не ведает, что я могу подарить ей. Зато я знаю. Впереди у нас целая бесконечность.
