Мы любили смерть

мы сходили с ума. потому ли любили смерть? и смеялись в лицо ей, как дети, не зная страха, подносили к глазам зажигалку, плескалась медь в наших чёрных зрачках, как фонарик в объятьях мрака. — приручи мою боль, но не приручай меня. я любил её кудри, взлохмаченные ветрами, и смотрел, как она, держа ножницы и смеясь, над горящим костром, не колеблясь, их отрезает. — не жалей. разве жалость — не лишняя суета? в нашем случае, мир — демо-версия для чистилищ, нам таким бы уйти, полечиться, но ни черта — наши демоны слишком искренне подружились. я забрал авто брата, нас ночь подарила тьме. я сидел за рулём. я гнал добрых сто сорок точно. а она говорила: «а может, ещё быстрей, чтобы нас никогда не догнали рассвет и солнце?».

***

в день осенней тоски она принесла пневмат. мы стреляли по птицам, нас лес не судил за это. с шумом в небо взлетали голуби, чей-то ад хоть однажды, хоть раз в мучителя рикошетил? не фанаты охоты, всего лишь в жестоких нас оказалось с избытком ненависти и злобы. выбор жертвовать малым, возможно, кого-то спас. мы любили друг друга за то, что мы нездоровы. и шутили про то, о чём даже не говорят, с этим грёбаным чувством не знали, как обращаться. на коленях её мир не так походил на ад — это то, что другие назвали бы словом «счастье»? разведённые с детством, повенчанные с бедой, мы влюблённые в смерть, но пока ещё безответно. может быть, это сон — нескончаемый и дурной, где она говорит, что, похоже, боится света, и хранит на дне рюкзака перочинный нож, и я тоже, только заточенный поострее. — знаешь, чувство, что ты однажды меня убьёшь. — знаешь, чувство, что ты способна убить первее.

***

об оконные стёкла всю ночь барабанил дождь. поцелуи. рубашка из флиса на голом теле. — а вдруг ты — вот такая когда-нибудь пропадёшь? мы играли во взрослых, но так и не повзрослели. на ресницах искрился звёздами первый снег, мы валялись в сугробах как будто назло ангине, белоснежной зиме подошёл бы багряный цвет. может быть, мы больные всего-то наполовину? может быть, мы нормальные? мир вокруг нас больной? нас влюбляла весна, расцветали бутоны ивы в парке около речки хотелось сойти на дно, но её тихий омут тянул меня с большей силой. мы не строили планов, лишь карточные дома разрушали. не знали ни жалости, ни надежды. притупилось, закрылись. а что мог я понимать, прикасаясь губами к рубцам под её одеждой? если мы засыпали, сны были всегда темны. приглядись, это смерть на кухне в моей футболке. «побеждает тот волк, которого ты кормил». разве добрых и чистых вообще навещают волки? я её рисовал самым чёрным карандашом. это был 9B. я точил его канцелярским. из колонок играл «Teen spirit», и нам вдвоём в самом громком молчании всё становилось ясно.

***

приходящий рассвет готов провожать ко сну. вот уже десять лет меня пожирает время: хуже смерти — не победить, не проиграть войну, каждый прожитый миг не отринешь и не изменишь. мы расстались легко: со словами, что надоел, переехала в город, где просто быть незнакомым, я остался одной из безумных пустых идей, осознав, кто из нас был ведущим, а кто ведомым. город жаркого лета, холодной зимы и скал, я работаю на фрилансе, вполне успешно, мир «открытого космоса» будет всегда мне мал, ведь в моём рюкзаке так маняще острится вечность. я старался влюбляться, старался идти на свет, но смотрел сквозь любую — и мир оставался адом. мне хотелось сжигать. но не всегда — гореть. и мелькало порой: а так ли мне это надо?

***

десять лет, наша первая встреча выпускников, словно бы на рефлексию каждому дали время. я готов был увидеть героев своих грехов, выжидал её дьяволов мой повзрослевший демон. как подросток припёрся в толстовке, тогда мне шло. если честно, не верил в то, что она приедет. но она была здесь, а я не узнавал её. хоть и помнил отчётливо, как прикасался к телу. в чёрном платье, длинные локоны на плечах, идеальна, как чёртова куколка из фарфора. я всего-то хотел признаться: я так скучал. рядом с ней её парень. их свадьба через полгода.

***

а она так мила с ним, и он с ней настолько мил, говорит, что работали вместе, потом признался. я представил зачем-то, как та, кого я любил, каждый будничный день ему надевает галстук. но поймал её взгляд — пробирающей темноты, словно смотришь в колодец — разбить себя, не напиться, в ней всего стало больше: и яда знакомой тьмы, и безжалостных поводов снова насквозь влюбиться. мне хотелось сказать тому, кто сегодня с ней: убегай, ведь такое — не лечится, а ломает, у неё в руках меч, ты на грёбаном острие. это бездна. зачем, твою мать, ты идёшь по краю? не водись с ней, она же не омут, а океан, и 12B, и самый тяжёлый случай. я же знаю всех её демонов имена, будет лучше не становиться с ней неразлучным. ни за что ей не верь, что в её голове — добро, не дари ей букет белых лилий и маргариток. в ней хорошее, светлое не было рождено, значит, в конце концов и в тебе было бы убито.

***

мы с ней встретились около входа наедине. сигаретный дым сливался с её глазами. — ты не куришь? — спросила. ответил: — забыла? нет. — я старалась не помнить того, что случалось с нами: та любовь, что была безответственна и глупа, привести могла к нашему общему продолженью, но куда нам — нас развлекала лишь темнота, лишь она дарила нам эту тупую нежность. мы же вечные дети, которых смешила смерть, и поэтому были всегда далеки от жизни. слушай, хватит так на меня смотреть. будет лучше, если я никогда тебя не увижу.

***

на её мёртвом теле четырнадцать ножевых, ей хватило бы трёх, но он яро считал удары. интересно, он делал это из-за любви? и кому же из них любви этой было мало? как один громкий выстрел, пугающий сотни птиц, эта новость меня поразила и оглушила: оказалось, её идеальный такой же псих. впрочем, нормальных вряд ли она любила. разбиваясь о самый тёплый день февраля, он упал на асфальт, смешав себя с белым снегом. я расплакался, вспомнив: нам с ней семнадцать, и мы, смеясь, просто болтаем, лёжа под звёздным небом. мне хотелось вернуться и всё изменить. увы, я не склею разбитую вдребезги статуэтку. может, мне всё приснилось, и это совсем не мы? может быть, мы остались на шаткой границе с детством, где всё было впервые — пугающим и смешным, настоящим, далёким, смущённым и откровенным? мы касались друг друга, считая, что ад — весь мир, и что нас — ненормальных — ничто уже не изменит. — ты добилась взаимности смерти. такой итог. говорят, сумасшедшие тянутся к сумасшедшим. кровь гвоздик, почва мёрзлая, ветер, открытый гроб. он не тронул её лица. просто метил в сердце.

***

это странно, но легче теперь, когда нет её. мне исполнилось тридцать. бежит всё быстрее время. я влюбился в обычную девушку, а своё зло, что я не кормлю, продолжаю держать за дверью. мы не сходим с ума. мы нормальные. что важней, мне в объятьях её стало проще справляться с адом, но порой всё ещё я вижу других в огне, говоря про этаж, представляю, как долго падать. — приручи же меня. да забей ты на эту боль. мой приятельский круг - отчаянье и печали. я не знаю себя. покажи мне свою любовь. я её постараюсь хоть как-нибудь отзеркалить. со злосчастной тоской в глазах карего сентября я искал иногда сизый дым или серый пепел, понимая нутром, что, конечно же, это зря: не вернуться назад, я уже привыкаю к свету. сделал ей предложенье под небом горящих звёзд, пряди длинных волос развевал беззаботный ветер. обещаю, клянусь, я буду любить её.

***

может быть, всего пару раз изменю со смертью.