Пианистка

      Зима… Зима столь прекрасное время: вокруг рассыпан белый снег, словно кто-то проходил и порвал торбу с этой магической пудрой, которая в лучах яркого солнца играется бликами. А ветер заботливо несёт снежинки, словно тихих младенцев, и аккуратно укладывает их на мягкую подстилку из прочего снега, создавая пушистый ковёр, который так весело скрипит под ногами у прохожих. Ах, Зима…       Однако, при всей своей красоте и спокойствии, она одинока и жестока. Её сердце холодно, а действия непоколебимы. Лишь те счастливы люди, в чьей груди пылает огонёк, те, кто с радостью делится своим нежным теплом с любимыми людьми. Им не страшны ни морозы, ни вьюги Зимы. Однако стоит твоему внутреннему очагу потускнеть, как нежное дыхание морозной владычицы проберётся под твою одежду, просочится через твои рёбра, пройдёт сквозь лёгкие, к самому сердцу. И тогда твой огонь начнёт лишь бессильно тлеть, оставляя тебя один на один с твоей слабостью, немощностью, со всеми твоими проблемами. Тогда захочется упасть в ледяной снег, в объятия Зимы, и закрыть глаза от бессилия, навсегда…       Тем днём в городе вовсю бушевала вьюга: ветер ледяными плетями хлестал по его лицу, снежные хлопья залепляли очки и покрывали одежду, становясь ледяной бронёй, прячущей тлеющее сердце от взора окружающих. В его ушах стоял лишь свист этого холодного дыхания, что петляло по улочкам городского центра. Люди вокруг давно превратились в серые силуэты, плывущие мимо, а деревья — в исхудавшие руки, что так отчаянно рвутся к белому небу, на котором не различить ни одного облака, ни солнца. Лишь редкий рёв двигателя проезжающей машины вырывал его из своих мыслей и напоминал о том, где он и куда идёт.       Средь невысоких домов старого города засияла вывеска: «Зимний музыкальны вечер». Она сияла тёплыми приятными огнями, под ней виднелся красный плакат, на котором золотистыми чернилами каллиграфично выведены имена выступающих музыкантов, а из соседнего ларька, который стоял прямо напротив здания, веяло тёплым кофейным запахом. Но от вида этого места его промёрзлое сердце сжалось сильнее, руки от озноба затряслись. Вжавшись подбородком в тёплый шарф ручной вязки, он выдохнул облако пара и стал подниматься по ступенькам, словно делая это в последний раз. Так было всегда, когда он шёл на очередную встречу с ней.       Отрусившись от снега и оставив куртку в гардеробе, он отправился по коридору. Парень шёл по мягкому ковру, неся в клетке из рёбер своё трепыхающееся сердце и сжимая в кармане гладкий круглый значок с номером 58. Поправив шарф в чёрно-бело-зелёную полоску, он ступил в театральный зал. Пока ноги несли его к нужному ряду и месту, в голове бушевала вьюга мыслей. Он так и не смог решить что же ему делать дальше. Но и не прийти он не мог, сердце не позволило остаться дома.       Увидев знакомые лица, парень отвернулся, натягивая шарф на лицо, и добрался до своего места. Утонув в мягком сидении среди прочих людей, ему стало спокойнее — теперь он один. До начала выступлений оставалось пять минут. Ощупав мягкий шарф на своей шее, он нервно сглотнул. Ему так нравился это шарф, он всегда нежно согревал его в непогоду, но сейчас он был удавкой на шее, ошейником, цепь от которого тянется обратно, откуда он и пришёл. От этого в груди стало так больно. Что же он делает? Зачем всё это представление? Никто не увидит его страданий. Так зачем же?       На сцену вышла девушка ведущий, приветствуя всех пришедших и напоминая о правилах приличия. Но её слова ускользали от его разума, как песок сквозь пальцы. Он лишь понуро сидел, сжав челюсть, и держался за шарф. Он такой мягкий… Тогда почему же его так тяжело носить? На миг ему захотелось вскочить и выбежать из зала, убежать домой, где тепло и уютно. Но её имя, прозвучавшее в списке выступающих музыкантов, прогремело раскатом грома. Ему почудилось, что он почувствовал её запах, такой простой, нежный и одновременно уютный. У неё дома он всегда ощущался. Сейчас правильнее было бы уйти, но он не мог.       Начались первые выступления. Не смотря на гул вьюги в его груди, он не мог не услышать этой прекрасной музыки: стесняющаяся, но красиво поющая девушка, дуэт парня-саксафониста и грузина, который так виртуозно играл фламенко, троих ребят в одной группе, которые играли такую странную, но такую душевную музыку. Всё это завораживало его, словно свет далёких звёзд. Его рука обессилено оторвалась от шарфа и упала на колени, а глаза заворожено смотрели на сцену. Он не видел людей. Он видел сияние их душ, то, как их инструменты и голоса горят золотым светом. Их движения были странными, местами неловкими, но такими прекрасными, ведь из них исходил поток их жизни. Зря он забросил игру на гитаре, ведь мог бы так же… Нет! Сейчас их момент! Сейчас они должны сиять, раскрыв свои души, и быть обожаемыми всеми. Они так искренны и красивы… Сейчас он должен стать тенью и слиться с остальными, лишь восторгаясь их красотой. Этот чистый свет позволил забыться в этом космосе, не думать о тревожащих его проблемах.       Но вот прозвучало её имя… Он словно провалился под лёд в обжигающе холодную воду. Вот он — этот миг, ради которого он изрыгнул из себя чёрную ложь. Она скромно вышла на сцену, представившись, даже не подозревая, что в толпе сидит человек, который жадно глотает каждое слово, сказанное этим тихим голоском. Она, поправив синие брюки и отвернув воротник белой рубашки, мягко села перед пианино, что стояло на сцене, словно религиозный монолит. Боже, как же она красива… Эти складки на её одежде, которая и скрывает её фигуру, и одновременно подчёркивают её стройность… Эти плавные и сдержанные движения… Она была бароном и графом, главой всего происходящего, сидя за этим музыкальным инструментом. И вот наконец её нежные ручки легли на клавиши…       Полилась нежная мелодия, которая стала растекаться между рядами и сидениями, обволакивая собою слушателя. Музыка была одновременно нежной и немного грустной. Его снова захлестнул свет, он снова видел душу через инструмент, но в этот раз всё было по-другому. Ему хотелось тянуться к этому свету, стать ближе, хоть на миллиметр. Ах, как же нежны и вальяжны её руки… Её тоненькие пальчики так ловко и изящно парили на клавишах, словно складки занавески на лёгком ветру. Как же ему хотелось ещё раз прикоснуться к этим ручкам, почувствовать их тепло, нежность её кожи. Снова поймать её внимательный взгляд на себе в компании друзей, пока он рассказывает очередную историю. Почувствовать её приятный запах…       Но он не мог себе этого позволить. Ни прикосновений, ни тёплых слов — ничего из этого он не мог себе позволять. Никогда. И даже сейчас он пришёл на её выступление в тайне, что бы постараться увидеть в ней музыканта, а не прелестную девушку. Но ему это уже долго не удавалось, сколько бы он не слушал её игру, пока гостевал в её доме.       Шарф продолжал сжиматься на его шее болезненной удавкой, не позволяя приблизится к ней. Если он дотянется до неё, если сможет коснуться, то всё вокруг него рухнет. Все те слова, жесты, общие желания и интересы, которые он так тщательно выстраивал вокруг себя, рухнут в один миг. А его дом, где горит тёплый и приятный очаг и где его ждут, превратится в унылую коморку для одинокого дворового пса. Он принесёт так много боли… Под грустный пассаж по его щеке потекла едкая слеза, разъедая кожу на лице — всё, что ему остаётся, это сбегать из дома что бы издалека взглянуть на ту, что никогда не станет его.       Выступления подошли к концу, но в его голове всё продолжала играть последняя мелодия из её выступления. Он, снова натянув на лицо шарф, встал и позволил толпе унести себя за собой. Лишь знакомый дружеский смех заставил его встрепенуться, словно форель в бурном потоке, и прижаться к стене не далеко у выхода. Он посмотрел вниз, на сцену: у неё собралось несколько ребят, весело поздравляющих её. Она после выступления была взволнована до дрожи в руках, а на лице сияла улыбка. А её взгляд… Он был прикован к одному парню из компании. Один из лучших его друзей, с которым они были так похожи. Без сомнения она смотрела на него, уделяла именно его словам больше внимания, его глупому, но весёлому смеху.       Скользнув между рёбер, в его сердце впилась длинная холодная спица, протыкая насквозь. Как же ему было больно однажды услышать, что тот ей нравится. Но сколько он бы не общался со своим другом — не мог он ненавидеть его. Столь он был приятным и хорошим человеком. Это всё она… Во всём была виновата она! Она совратила его! Она заставила его снова увидеть в ней не друга, а прекрасную девушку! Она заставила чувствовать его одиноким рядом с любимым человеком! Она не видит в нём его красоты, а в том, кто так похож на него!       Его руки дёрнулись в гневном порыве. В его голове они уже легли на её тонкую шейку, ощущая её тёплую и нежную кожу. Пальцы начинают сжиматься, сдавливая ей горло… А глаза не могут оторваться от прелестного лица, от того, как эти каштановые волосы, слегка завиваясь, волнами ложатся на кровать. Он любит её. И он ненавидит её за это. Так он просидит долго, грубо сжимая шею, но не сможет её убить.       Сглотнув едкую горечь, он резко развернулся, не в силах больше слышать смех друзей, которым соврал, что сегодня занят и не сможет прийти на её выступление. Идя по коридору, он злостно выбивал каблуками обуви пыль, таившеюся в коврах, и ненавидел себя. Ненавидел за то, что остался недоволен собой, своей жизнью. Сколько же он потратил сил и слез, чтобы быть с той, кого он любит. И после всего этого он не может отвести взгляда от неё, найдя в себе новые чувства, которые проснулись в тот момент, когда в жизни всё только наладилось. И теперь, накинув на себя куртку, он вышел в центр города, который освещён желтыми уличными фонарями, и под тёмным свинцовым небом направился назад, к той, что с любовью связала ему этот тёплый шарф…       Ах Зима, до чего же ты прекрасна! Как пышна твоя снежная шуба и как сильны твои свистящие вьюги. Ах Зима, до чего же ты жестока! Как холодно твоё сердце…