остывший чай.

— значит всё закончится так? достоевский смотрит нечитаемо. «как в самом начале», — думает младший. неприятный холодок бежит по коже. темноволосый кивает. — будешь меня прогонять или могу собрать вещи? — улыбается гоголь. слабо улыбается, искренне. старший позволяет уголкам губ дëрнуться вверх. — забирай. можешь даже пожить ещё здесь, пока не найдёшь другую квартиру. николай отрицательно качает головой. — буду у вани первое время, а там как получится. фёдор кивает вновь. горячий чай бежит вниз по горлу. чёрный и крепкий. в мыслях ассоциация с чувствами, которые когда-то испытывал. у гоголя в кружке зелёные травы и всплывший на поверхность лепесток ромашки. и три ложки сахара, дост помнит. они сидят на кухне и просто смотрят, запоминают мельчайшие детали в последний раз. из крана почти неслышно капает вода, его так и не дошли руки починить. лампа отдаëт тусклеющим светом. гоголь бы подставил табуретку и заменил, но смысла в этом нет. да и не живёт он здесь больше, а старшему всегда нравился полумрак, коля помнит. в гостиной лежит старый ковёр, щедро пожëванный молью, в раковине пара грязных кружек из-под кофе. фëдор опять не спал всю ночь, судя по количеству. две ночи, поправляет себя блондин. дост хранит парочку на столе, превращая ëмкости в подставки. значит минимум две. опять хронический недосып. — я ни о чём не жалею, — неожиданно говорит достоевский. — я тоже, — признаётся юноша. тишина повисает в воздухе. с достом всегда было комфортно молчать. под потолком отчаянно жужжит муха, попавшая в паутину. ей осталось совсем немного, паук уже близко, но она продолжает надрываться, хоть и знает, что бессмысленно. гоголь втягивает воздух носом. рецепторы щекочет чужой запах. младший никогда не мог сказать, чем пахнет возлюбленный, но аромат кожи въелся в кору головного мозга так сильно, что кислотой не вывести. на секунду проскакивает мысль о желании остаться, и тут же угасает. это уже не нужно. образ достоевского врезается в память слишком чëтко. он домашний, уютный в своей серой рубашке с закатанными по локоть рукавами, которую никогда не застëгивает на верхние пуговицы. на бледной шее слабо алеет небольшое пятно. его оставил не гоголь, он кусает лишь ключицы. фëдор всегда ненавидел прикосновения к артериям, реагировал слишком остро, пугался и готовился убивать. осознание, что его человека касался другой, больше не вызывает никакого отклика внутри. николай этому очень даже рад. младший предпочитает не замечать взгляд, которым старший на него смотрит. гоголь знает, что дост запоминает тоже. каждую мелочь, небрежно выпавшую из хвоста прядь, чуть более сильные мешки под глазами и оторванную заусеницу на ногте. фëдор вырезает в сознании чужой образ. растянутая футболка на худом теле, обрезанные теперь по плечи светлые волосы, искусанные обветренные губы и глаза нежно-голубого, слегка выцветевшего сейчас оттенка. коля опять забывает пить витамины, и по голове бы за это постучать, вот только теперь уже не важно. они выгорели. оба одновременно, придя в общую квартиру и не почувствовав при встрече ничего, кроме горьковатого понимания. тепло объятий тогда стало последним, оно не приносило больше старой нежности и чувств. и они отпустили. так просто и беззаботно, не мучая себя и друг друга, открыли двери и поняли, что их история подошла к концу. и не было слёз и боли, они пережили вместе слишком много, чтобы о чём-то жалеть. — спасибо, — срывается тихо с губ. — и тебе. они сидят на кухне совсем близко, но между ними сто квадратных световых тысячелетий. сейчас они просто два незнакомца, знающие друг друга наизусть.