"Привет. Удачного дня!"

«Привет. Удачного дня!» Я снова раздражённо смываю в ванной эту надпись. Она появляется каждое утро на моей руке и неимоверно раздражает. Я яростно намыливаю тыльную сторону ладони. От усилий, мне кажется, что кожа скоро просто слезет. Дело не в самой надписи, дело в её обладательнице. Она ищет своего принца-возлюбленного, чтобы соединить с ним путь и петь эти чудесные розовые песни о будущем. А я не готов к этому сопливому дерьму. Я хочу спокойно доучиться, открыть своё дело, и принцесса мне сейчас ни к чему. Я выключил воду и аккуратно вытер руку, достал над раковиной специальный гель, чтобы снять раздражение с кожи. Я не хочу, чтобы кто-то из одногруппников заметил «живопись» — они же сразу всё поймут. Несложно догадаться, это все знают. Если напишешь что-то на своей руке, такая же надпись появится и у твоей «второй половинки». Но не раньше, чем обоим исполнится восемнадцать. И вот уже пару лет моё утро начинается с наматывания полотенца на руку и похода в ванную с целью стирания этого дерьма. С тех пор в моём рюкзаке полно разных средств, которые можно применить в любой момент, чтобы очистить руки, а в карманах всегда есть специальные перчатки, купленные на какой-то барахолке за бесценок, которыми можно прикрыть живопись. Уж не знаю, из чего сделаны эти перчатки, но выглядят, как моя кожа, просто без рисунков. Я накупил всё это тогда с перепугу. Я боялся, что девчонка начнёт рисовать постоянно. Мне не хотелось, чтобы об этом судачили в универе. Мне не хотелось, чтобы она меня нашла. Как я уже говорил, я не готов к этому. Честно говоря, я вообще не уверен в этой странной системе. Неужели не бывает промахов? А что если она — истеричка? Будет устраивать сцены постоянно. Или страшилище, каких поискать? Ходит у нас по универу такая парочка. И вместе нормально жить не могут, и друг без друга с ума сходят — истинные половинки же. И в итоге постоянно скандалы и сцены ревности. Ведь существование «половинки» ещё не значит, что на остальных не стоит. Будь так — давно бы все вымерли. «Половинку» эту можно ведь и всю жизнь искать, и так и не найти. Так и продолжал я жить с этими убеждениями и скрывать само существование надписей по утрам, пока в одно прекрасное утро они не пропали. Поначалу я даже обрадовался, я думал, что она наконец поняла бессмысленность своих посланий и решила прекратить терзать себя надеждами меня найти. Но с каждым днём мне становилось тревожнее. Я чувствую как волосы на затылке становятся дыбом, а кровь стынет в жилах. Меня терзала мысль, что я в течение двух лет ничего ей не отвечал, но она продолжала писать. Так с чего вдруг она прекратила это делать сейчас? Я всё чаще стал замечать изрисованные руки одногруппников, их мечтательные улыбки, обращённые в никуда. Даже самые отъявленные бабники не могли скрыть счастливого блеска глаз, когда на руке вырисовывались узоры. Все словно сговорились, помешались на этих «половинках». Я стал чувствовать себя потерянным. Выброшенным из жизни, как какой-нибудь мусор. Наконец я сдался и взял в руки ручку. Я долго думал, что написать. Ходил по комнате из угла в угол, перебирал в голове слова. В итоге так разнервничался что написал просто: «Ты где?» Надпись медленно стала бледнеть, пока вовсе не исчезла. Но ведь так не должно быть! Сколько раз я видел, как одногруппники писали на своих руках: надписи не исчезают, пока ты их не смоешь. Что-то внутри подсказывало, что это плохо, очень плохо. Я стал искать информацию на просторах интернета. И кое-что нашёл… Надпись исчезает только в двух случаях: если «половинке» ещё не исполнилось восемнадцать или… Если она умерла… Я сидел за столом, словно громом поражённый. Я перечитывал эти строки снова и снова, и никак не мог поверить в то, что прочитал. Я поставил локти на стол и запустил пальцы в волосы, пытаясь привести мысли в порядок. Получается, что в тот день, когда она написала в последний раз, она умерла? Я должен выяснить, что произошло. Месяц поисков всяких несчастных случаев ни к чему не привёл. Не удивительно, ведь я знал только точную дату предполагаемой смерти и больше ничего. Своей утренней надписью, она мне ничего не рассказала о себе. Ни города, в котором живёт, ни какой-либо детали своей внешности. Ничего. Я стал раздумывать об этом, и понял ещё кое-что. По сути ведь она не навязывалась. Она писала только утром, чтобы обозначить своё существование и только. Она не наяривала узоры в течение дня и ночи. Возможно, она считала, что мы обязательно встретимся, когда придёт время. Иронично. Я скривил губы в кривой усмешке. Мы встретимся, но ей уже будет всё равно. Я решительно выписал новые списки и адреса. После пар снова предстоит марафон по городу. Надеюсь, она всё же жила в моём… И снова не то. Не те люди, не те адреса. Откуда я знаю? Некоторого рода интуиция. Не важно, потом разберусь. Я снова не раздеваясь рухнул в кровать. Не успел сомкнуть глаз, как уже завопил будильник. Еле как разлепил веки, на автомате как-то оделся и собрался, и пошёл, сшибая все косяки и прочие препятствия, на учёбу. Первую пару я полностью проспал, не обращая никакого внимания на злое сопение препода. В столовой попил кофе и вроде оклемался. Впрочем, друзья продолжали как-то странно меня разглядывать. — Чё вылупились, черти? — собственный хриплый голос взбодрил не хуже ледяного душа. Похоже я за всё утро не сказал ни слова. — Ты какой-то странный в последнее время, — с подозрительными интонациями откинулся на стул староста нашей группы. — Не высыпаюсь, скоро сессия, — туманно отмахнулся я, — а чего вы всполошились-то? — Он не видел, — тихо проговорил другой одногруппник, повернувшись к старосте. — Чего не видел? — удивлённо поднял я брови, переводя взгляд с одного на другого. — У тебя наконец-то появилась «половинка», — торжественно сообщили мне они. — Что? — растерянно смотрел я на них, пока наконец не догадался глянуть на свои руки. Я подскочил, опрокинув стул, когда увидел кривые еле видные буквы. «Привет. Удачного дня!» *** Девушка умиротворённо спала в своей палате. Она уже два месяца лежала в больнице. Полтора из них была в бессознательном состоянии. Ещё две недели ушло на восстановление работоспособности собственного тела. Но она смогла. Наконец-то смогла написать ему. Рука еле слушалась, она несколько раз роняла ручку, буквы были неровными и, порой, трудно узнаваемыми, строчка скакала то вверх, то вниз. Но всё же она написала и теперь спокойна. Лучик солнца осветил палату, предрекая хороший день. На руке красовалась свежая надпись. «Привет. Я скучал!»