Маленький мастер

      Ночная мгла окутала город непроглядной пеленой, и только в свете редких фонарных столбов можно было что-то разглядеть, в том числе и лужи после прошедшего дождя. В них периодически с хлюпаньем опускались и поднимались лапки спешащего по улице маленького мыши, ещё совсем мышонка. Ему следовало бы поторопиться ещё несколько часов назад – опоздавших после заката солнца ждёт наказание, но сегодня было много работы, этот вариант должен был искупить его вину в глазах самки, которой он боялся до дрожи в коленках. Этот аргумент, а вернее, то, что он за эту работу получил, должен был спасти его, если его природная скрытность не позволит ему пробраться внутрь незамеченным. Утром будет разговор, спору нет, но заработок должен был умаслить гневную старуху.       Данила, прозванный "Недокормышом", сиротка круглый, как и большинство беженцев из марки ДиГрей, обращённых в гибельную пустыню после Священной Войны проклятыми северянами-пустынниками. Совсем ещё кроха для одних – полтора года, в его возрасте другие звери только учатся ходить и говорить, а он уже полноценный зверёныш; век мышиный короток, пять лет и всё.       Решётка воспитательного дома оказалась достаточно широкой, чтобы его маленькая мышиная тушка просочилась внутрь, быстро семеня лапками по залитой напротив ведущих внутрь здания ступеней площади лужами. Массивная дверь, смазанная в последний раз только перед её установкой на петли, не заскрипела протяжно лишь благодаря сноровке мышонка – он делает так не в первый раз и на его счастье, всё обходится благополучно.       Но он не учёл одного – именно в этот раз его ждали.       Крепкая пёсья хватка мощной, тяжелой лапой ухватила его за большое мышиное ухо.       - Ах ты маленькая сволочь! – рёв домоправительницы эхом разнёсся по входному коридору, - где тебя носит!       Жалобно пискнув от боли, Данилка взмолился, чтобы бульдог отпустила его. В ответ собака в подпоясанной котте с плохо застиранными пятнами крови на рукавах принялась его бранить, почём свет стоял; впрочем, гнев его быстро утих, когда мышонок торопливо достал тугой кошель, полный грошей.       - А другие зверёныши нашли работу близко от дома! – недовольно пробурчала старуха, пересчитывая монеты, - приличную работу, совсем не золотарями... но тебе платят больше, чем обычному подёнщику...       - Я помогаю мастеру в кузнице! – оправдывался мышонок, - она на другом конце города!       Жадная сварливая самка бульдога любила только себя и заработанные сиротками деньги, оправдывая свою жадность байками о прожорливости этих самых сирот, полностью игнорируя факт, что добрая их половина занимается совсем незаконными делами и даже еду добывает себе подобным образом.       Почему-то Даниилу казалось, что все старые собаки – такие как она.       - Пора бы тебе браться за ум, - проворчала бульдог, пересыпав все монеты в на поясную сумку, - если ты работаешь в кузнице, как говоришь, приноси больше денег, или не опаздывай.       Ему не повезло оказаться именно в этом захудалом городишке, неподалёку от столицы Империи, где беглые мыши не смогли обустроить собственную диаспору и квартал, вернее, смогли, ровно до погрома, а теперь ютились кто где мог.       В этот раз ему удалось избежать наказания и забиться в свой маленький угол, пока другие звери, в основном псы, спали – попасться им на глаза означало получить на орехи и, в отличие от домовладелицы, его не спасла бы заработанная сумма.       Щенки – самые жестокие из всех созданий...       Он приходил поздно, а уходил рано, так же, во избежание проявления агрессии – маленьких легче всего обидеть, даже если ты покалено своему обидчику. Часто домовладелица объясняла свою злобу и требовательность к высокой получке тем, что ей надо кормить целую прорву голодных безмозглых ртов, однако в эту категорию Данилка не попадал по причине ухода из дома ещё до завтрака. Естественно, бульдог не дала ему так просто покинуть заведение, однако Малнутритио – так прозвали его по прозвищу на собачьей латыни, "недоедающий", что приросло к нему как фамилия – заверил её, что уходит пораньше, чтобы заработать побольше грошей и даже, возможно, крон, чтобы оплатить вчерашний свой проступок. Упоминание возможных барышей умаслило старуху и мышонок покинул дом без тумаков, отделавшись лишь лёгким испугом.       Своей настоящей фамилии он не знал, а домовладелица говорила, что обнаружила свёрток на пороге дома, весь выпачканный кровью и мокрый от дождя, видя в темноте окровавленный силуэт. Малыш полагал, что его родители погибли в каком-то ужасном происшествии и перед смертью успели его принести к Воспитательному Дому; лучше так, чем умереть на улице – именно эту мысль вбивала в голову Данилке бульдог.       Он шёл по тёмному переулку, ему очень хотелось есть и бурчание живота не смогли скрыть даже плотно прижатые лапки, поэтому малыш быстрее заработал задними лапками в надежде прейти на место своего труда и даже не заметил, как наткнулся в переулке на мускулистую выдру, опирающуюся на крытую тележку.       - Ты, кажись, умеешь держаться в тени, мелкий, - сказал он проходящему Данилке. – Как на счёт заработать немного монет?       Вероятно, разумнее всего было бы пройти мимо, однако предложение заработка и всё ещё не выходящая из головы беседа со сварливой старухой затуманили его ушастую голову. Стоило только мышонку приблизиться, как в нос ударил странный запах.       - Нас наняли доставить немного порошка, но слегка нелегально, поэтому надо вести себя тихо, - пояснил выдра. – А тут слишком много всего творится в последние дни, чтобы мы управились с тележкой. Сможешь откатить её глубже в город? Мои ребята там тебя встретят и заплатят за доставку.       Малнутритио резво закивал, впрягся в телегу и потащил её по ещё не освещённым предрассветным солнцем улицам и проулкам. Замечание про умение держаться в тени он вспоминал всякий раз, когда замечал вооружённых пиками стражников в кольчугах и замирал, а те уходили по своим делам, вовлечённые в собственные беседы. Несмотря на голод и бессилие Данилка тянул воз изо всех сил, без передышки, чтобы не опоздать и не задерживаться, вовремя прийти в кузницу; но главное – он очень не хотел расстраивать мастера...       Завернув за очередной угол между двух домов, помощник кузнеца едва не столкнулся нос к носу с выдрой в капюшоне и мрачных тонов гамбезоне.       - Здорово, мелкий! – растянулся тот ухмылке, - а мы тебя как раз ждём!       Слева и справа телегу обступили ещё двое представителей того же вида, один с секирой на плече, но в обычном колете, другой в капюшоне, кожанке и булавой в лапах. Данила тяжело сглотнул, не на шутку перепугавшись такого внезапного появления незнакомцев. Он не знал, обычные ли это грабители хотят отнять у него посылки или дружки той выдры наконец-то явились за товаром.       - А-а-а-атлична, - довольно протянул выдра, осматривая бочки, - отличная работа, дружище. Держи свои честно заработанные!       Когтистая лапа с перстнем полезла в кармашек на поясе и извлекла оттуда небольшой мешочек с чем-то звенящим внутри. Мышь быстро переложил передачку в свои карманы, считая, что не стоит провоцировать тех, кто тебя сильнее и больше в размерах...       - Ты оказал нам услугу, - заметил контрабандист. – Не хочешь поработать с нами?       - Извините, - ответил Данила, - я подмастерье кузнеца Прокопа и работаю там, поэтому не смогу помогать вам на постоянной основе.       - Ну лады, - выдра пожал плечами, - если вдруг что, мы друг дружку найдём. Бывай!       Подмастерье оставил контрабандистов, только перейдя в другой переулок, притаился, чтобы посчитать, сколько он заработал грошей, и что в мешочке лежат именно они, а не камни или ещё что, хотя мешочек не был сильно тяжелым. Страхи оставили мышь, а глазки заблестели, когда из мешочка он расфасовал по кармашкам почти две сотни медяков. Отвлечённый таким счастьем, он даже не подумал, что эти прохвосты могли просто-напросто прибить его, в случае отказа сотрудничать или вообще, вместо оплаты его труда, и что они доставляют порошок, которым не будут крахмалить одежду.       А ещё его большие уши не слышали лязга стали, вопли и хлюпанье брызжущей из ран крови – полностью поглощённый мыслью о таком крупном заработке Данила не разбирая дороги, ушёл прочь от этого места, желая вернуться в кузню...              Спустя некоторое время плутания ему удалось это сделать.       Мастер Прокоп–шнауцер, маленького роста, но удивительно крепкий и малость квадратный, угловатый, с чёрным гладким мехом, но на морде красовалась белая борота и кустистые, нависающие над бровями, а так же более густую белую шерсть на лапах. Одиночка, жена давно умерла, двое сыновей тоже: первый ушёл на Священную Войну и погиб где-то в степях, второго повесили, как и остальных из их разбойничьей шайки; так и остался один, продал дом и жил прямо в кузнице.       Прокоп был первым мастером оружейников в городе – лучше работать по металлу никто не мог. И Данилка припал старому псу к сердцу, тот прямо его за сына держал и очень расстраивался, что приходится мышонку возвращаться в свой Воспитательный Дом. Помощник может и хотел бы туда не возвращаться, но в глубине души чувствовал в этом поступке вину перед домовладелицей и подсознательную благодарность хотя бы за тот кров и приют, который ему был дан.       - Где тебя носит, мелочь? – недовольно пробасил медведь с огромным молотом вместо приветствия.       У каждого кузнеца есть свой молотобоец, именно он выполняет основную нагрузку, со всей силушки своей лупя по заготовкам кувалдой, а кузнец простукивает и указывает, куда нужно бить. Медведь Доброжир славился своей силой, наглостью, отсутствием такта, гонором. Диаспорный медведь, такой же жилец на чужбине, но в отличие от Данилки с семьёй, в своём доме, и своём квартале, очень ёмко характеризовался самим кузнецом как "своего должного не понимающий горделивец".       - Я... помогал зверям! – оправдывался подмастерье, - я помог... купцу телегу дотащить!       - Ты? Телегу?! – рассмеялся медведь, в голосе его слышалась наглая усмешка, - не смеши, задохлик! Какую ты тележку тащил?       - Небольшую, - ответил ему Малнутритио. – Я не мог пройти мимо, им нужна была помощь!       - Так ты, дурья твоя башка, должен соображать, что в первую очередь твоя помощь нужна здесь! – рявкнул Доброжир, - а от помощи им ты на хлеб не заработаешь!       - Ещё как заработаю, - помощник кузнеца предъявил полученный кошель, - вот их благодарность мне!       - Вот именно – тебе! А ты должен помогать тут, чтобы благодарность была нам!       - Ты чего разорался? – недовольно пробурчал вошедший в кузню из подпола Прокоп, - у тебя молоко или тесто сбежало? Или детёныши не кормлены?       - Так ведь... это... – Замялся молотобоец.       - День рабочий только начался, - пёс нахмурил свои густые брови, - и постыдись – у тебя есть родители, любящие и заботливые, дом полная чаша, свежий завтрак, обед и ужин, а что у него?       - Так нам ещё и лапки тут расцеловывать, бедному несчастному малышу?! – негодовал медведь.       - Достаточно лишь проявить уважение, хотя бы к их трагедии, - эти слова кузнецу дались с тяжелым трудом.       Даниил несколько позже, когда повзрослел, понял, и почему мастер его принял как названного сына, и почему ему так печально при упоминании Священной Войны. В малыше он видел собственного зверёныша, ушедшего защищать мышиные земли, когда северяне вторглись из своих пустынь; мыши заплатили кровавую жертву, чтобы остановить общего врага, лишившись целого куска своих земель, и кровавая рана эта не заживала у них до сих пор...       День шёл, словно заготовка под молотом, своим чередом; конфликт быстро замялся, Доброжир не смел, перечить своему мастеру, но и извиняться не стал, считая себя правым в этом споре. Перед работой, после неё и в обеденный перерыв пёс всегда кормил мышонка, да и медведя тоже, это составляло привычный рацион и затраты. В тот день выковали несколько доспехов, в основном это были кольчужные хаубреки, взялись так же за ковку пары мечей и почти с полдюжины копей да проклёпанной кожаной брони. Заклёпки изготавливать мастер доверил своему помощнику, в тайне полагая, что это будет отличная практика и его протеже оправдал все ожидания, справившись с заданием. Даниилу нравилась его работа, приносящая и моральное удовлетворение и чувства исполненного долга, что его труд не потратится просто так впустую.       - Спасибо всем за сегодняшнюю работу, - Прокоп говорил это каждый вечер, когда заканчивался трудовой день, даже если молотобоец или подмастерье запарывали работу или её для кого-то одного из них или вовсе всей троицы не было.       - Пожалуйста, Мастер Прокоп! – Данилка всегда говорил это скорее интуитивно, на рефлексах, словно эта учтивость у него была в крови.       - Ага... да, мы молодцы, - Доброжир говорил что-то в этом роде и вместо прощания, и при получении своего расчёта.       За тот день Малнутритио заработал, с учётом доставки груза, почти пять сотен грошей – серьёзная сумма, за которую, вероятно, домовладелица не будет на него сердиться. Он был так поглощён этой радостной мыслью, что не заметил, как проулок, в который он вошёл, перегородила компания зверей.       - Ну здорово, мышь, - косматый, беспородный пёс оскалился в мерзкой ухмылке.       Фрих, заводила компании беспризорников, делящий приют вместе с другими зверёнышами, включающими и Даниила Воспитательный дом, отличался большой злобой и жестокостью даже по меркам беспризорных детёнышей. Краем уха подмастерье слышал, что он со своей компанией грабит пьяных зверей у трактиров, бегает от стражников и делает другие бесчестные, нехорошие поступки, за которые саму Малнутритио было бы стыдно. Обычно, будучи в хорошем настроении, пёс обходился уничижительными шутками и подзатыльником, при скверном мог и поколотить до беспамятства.       Поэтому мышонок старался свести с ним все контакты на "нет".       - Что вы тут делаете? – удивился Данилка, захлопав своими глазами-бусинками.       - Тебя ждём, - ещё сильнее оскалился Фрих, - ты сегодня помог тут кучке выдр кое-что доставить... они тебе заплатили...       - Откуда тебе это известно?! – голос мышонка дрогнул от ужаса.       Из-за пояса пёс достал окровавленный тесак.       - Они сопротивлялись, но их груз мы присвоили и толкнули туда, куда нужно, а жизни – отняли так же, как и сейчас отнимем всё, что ты заработал за сегодня.       Помощник кузнеца не успел среагировать – со спины его обхватил рослый пёс, а ещё один вывернул все карманы.       - Отдайте! Отдайте, я честно это заработал! – на его глаза навернулись слёзы обиды, а в голосе просквозило отчаяние и злость. – Это всё домовладелице!       - Ой-ой-ой, милосердный Свет, пощади! – перекривлял его вожак шайки, - а то смотрите, страшный мышонок позовёт свою мамочку и она меня отшлёпает!       - Мне кажется, или ты понимаешь только язык насилия... – Неожиданно раздалось за их спинами, - может быть, в таком случае, тебе стоит поговорить с моим мечом, щенок?       Пёс обернулся, не ожидая там увидеть совсем не стражников; те начинают орать о законе, о том, чтобы все сложили оружие и не пытались сбежать. Нет, там были не они – четверо мышей, но от их вида у бандюги затряслись поджилки. Один с алебардой и в кирасе, элитный гвардеец; один в полном доспехе под тёмным сюрко с алым солнцем, при мече, рыцарь; хмуро глядящий из-под полов глубокой чёрной шляпы ведьмазнатец и в наглухо закрытом маскхалате вивисектор-зельевар. Алебардщик вышел к проулку, оперев древко алебарды в землю и заведя лапу за спину, став спиной к разборке – верный признак, что шастающему мимо зверью не следует совать свой нос в этот конфликт.       Рыцарь медленно приближался, лязгая доспехами, но казался таким маленьким, что морда Фриха растянулась в ухмылке – вот это недоразумение, такое же маленькое, ушастое, только в металле, попробует что-то ему сделать. В головах большинства "рослых" зверей, не встречавшихся напрямую с мышами, укоренилась мысль, что маленькие жители фронтира слабы, жалки и беспомощны, в первую очередь из-за своих размеров. Беспризорник замахнулся своим тесаком, и клинок со звоном выскочил из его лапы, улетев куда-то в сторону – рыцарь парировал удар своим красивым мечом и, перехватив его второй лапой за лезвие, двинул яблоком рукоятки по колену. Пёс инстинктивно наклонился и освободившейся лапой мышь в латной перчатке ухватил Фриха за нос, надавив с такой силой, что пёс принялся рыдать и скулить, орошая проулок текущими ручьями слёз и соплей. Остальные же его подельники замерли, скованные ступором и ужасом ещё с появления четвёрки – если мечник является благородным, даже за крамольную мысль их ждут в лучшем случае розги, в худшем...       Окончательно их уверенность в собственных силах и возможностях испарилась, когда мечник с недюжинной силой швырнул незадачливого работника ножа и топора на каменный пол и прижал его голову к покрытию нижней лапой, не давая псу шанс убежать, а свободной верхней лапой схватился за кончик его мохнатого хвоста. Из тупика на улицу донёсся душераздирающий визг, когда одним ударом мышь лишил Фриха его достоинства, а вокруг распластавшегося на камнях тела брызнула кровь во все стороны.       - Проходите, вам здесь не на что смотреть, - говорил гвардеец бросавшим короткие взгляды мимо проходящим проулка зверям, пока рыцарь вытирал лезвие клинка о хвост.       Закончив начищать оружие, всё ещё держа извивающегося на холодных камнях от боли пса, он бросил хвост в лапы соотечественнику в шляпе, тот покрутил его в лапах, пару раз дёрнул, намотав на кулак, словно удавку, удовлетворённо закивал и передал её третьей мыши, в плотном халате, переложившей хвост в походную сумку.       - Полагаю, подобная беседа пойдёт тебе на пользу, обрубок, - донеслась глухая речь из прорезей шлема. – Потому что в следующий раз я заберу твою голову – такому кретину как ты она больше не понадобится.       Рыцарь убрал лапу с головы Фриха, напружинившегося, дёрнувшегося вперёд и за один прыжок оказавшегося на краю выхода из проулка.       - Верните то, что забрали, - потребовал мышь, - до единой монеты.       Незадачливые грабители не только отдали все отобранные у мышонка монеты, но и вывернули свои карманы, которую хвосторез, впрочем, не побрезговал забрать.       - Марш отсюда, - скомандовал мечник, махнув лапой на выход.       Дважды беспризорникам повторять не требовалось, хотя подранка прихлебатели забрали и не сразу, просверкав пятками добрые несколько улиц, лишь затем, чтобы вернуться за вожаком и только после этого убраться восвояси не солоно хлебавши.       Данила стоял в оцепенении, ни жив, ни мёртв, остекленевшим взглядом вытаращившись на четвёрку сородичей, только что исполнивших его несбыточную мечту, по сути, без особого затрата сил, времени и средств. Быть может, из прострации его бы вырвал звук трения стального клинка о ножны, будь они сделаны из лап вон плохо, когда рыцарь убрал свой меч в них обратно, только лёгкое лязганье рукояти об оковку ножен.       - Эй, малыш, ты что тут забыл? – голос рыцаря глухо звучал из прорезей шлема и, тем более, не на всеобщем, но к своему удивлению мышонок понял.       - Я шёл домой, а они... вот... – проблеял помощник кузнеца на всеобщем.       - Ты что, Мишаид не знаешь? – удивился мышь в шляпе, - куда твои родители смотрят?       Даниил горько вздохнул, устало передёрнув плечами.       - У меня нет родителей. Круглый сирота.       Через короткую паузу ведьмазнатец попросил прощения за свою грубость.       - А эти разбойники, они тебе знакомы? – поинтересовался гвардеец, более не стоящий на страже проулка.       - Мы из одного воспитательного дома, - пояснил мышонок.       - Приют что ли? – не понял вивисектор, чей голос доносился из-под маски ещё глуше, чем голос рыцаря из его шлема.       Данилка закивал.       - Туда дорога тебе заказана, - пояснил ведьмазнатец, - в лучшем случае тебя ночью после такого убьют.       - Тебя как зовут, малыш? – спросил мечник.       - Данила, - представился помощник кузница, - Даниил Малнутритио...       - Это твоя фамилия? – не понял рыцарь.       - Нет, сир, так меня прозвали в доме. Это что-то на собачьей латыни...       - Canina Latina penis humanum non est, чтоб их... – Вивисектор не без труда отстегнул клапан маски, приподнял её ровно настолько, чтобы сплюнуть на пол и вернуть в изначальное положение.       - Идём, улица – не лучшее место для разговора, - заметил мечник.       Группа двинулась по извилистым улочкам города. Несмотря на незнакомый маршрут, Данила достаточно свободно ориентировался и понимал, куда они идут; в глубине подсознания ему не нравилась эта идея, но отказать собственным спасителям, один из которых благородного происхождения, ему казалось в лучшем случае невежливой грубостью. Вскоре смрад сточных городских канав сменился холодным поветрием с привкусом соли – почти полдюжины мышей без особого труда добралась до района речных доков, и вскоре мышонок понял, куда они направлялись. Средних размеров помещение для любителей пропустить стаканчик-другой работников речной отросли – судоходов, рыбаков, портовых работяг, кабак "Поющие сирены", о чём свидетельствовали две хвостатые образины напротив друг друга с озаглавленным названием на вывеске.       Данилка чувствовал себя неуверенно и неуютно – ему не приходилось ещё бывать в питейных заведениях и в силу возраста, и отсутствия необходимости и денег оплатить подобное развлечение, поэтому вжал голову в плечи, особенно, когда на него бросили взгляд парочка крепких привратников-псов с дубинами. Внутри кабак казался уютным и приятным местом, особенно после некоторых улиц, несмотря на отсутствия половины свободных мест и нечастые уборки, а так же крепких охранников, занятых болтовнёй между собой и пару мутных личностей, впрочем, судя по их реакции, ожидавших кого-то другого.       Мыши проследовали к свободному месту мимо собравшихся в углу выдр, и мышонок почувствовал, как холодеют его коленки – старая выдра оскалил свою исписанную шрамами и порезами пасть, но лишь на короткий миг, вернувшись к распеванию какой-то моряцкой песни вместе с остальными соплеменниками в кольчужных рубаках поверх гамбезонов. В помещении витал аромат алкогольных испарений, почти все посетители были подвыпившими, не считая нескольких совершенно пьяных зверей, а лязг кружек то и дело заглушали громкие голоса и грубый хохот. Рассевшись, мыши принялись снимать головные уборы: рыцарь и гвардеец шлема, каждый свой, ведьмазнатец повесил шляпу на край стула и опустил воротник, а вивисектор отстегнул маску; и каждый из них натянул на головы капюшоны.       - Простите, господин - прежде чем бармен успел отреагировать на призыв компании, Данилка спросил, - Вы сказали, что я не знаю Мышаид, однако я понял Вас... что это значит?       - Какой я тебе господин! – отмахнулся ведьмалов, - Мышаид – наш мышиный язык, он у нас в крови и его понимание впитывается с молоком матери...       - Что господа будут? – поинтересовался у мышей бармен – золотистый ретривер.       Меню не было, его называл сам бармен; хотя помощник кузнеца мог поклясться, что своими большими ушами он слышал, как им бармен назвал одну цену, а зверям за соседним столиком совершенно иную на одну и ту же выпивку и еду. Рыцарь заказал всей его компании "фирменный напиток" и прикуску к нему, а малышу, после уточнения, еду; ему было совсем неловко, что чужие звери обходятся с ним лучше, чем знакомые...       Только сейчас помощник кузнеца мог разглядеть мордочки своих спасителей; почти у всех они были украшены шрамами, а у одного из них – рыцаря, шрам тянулся через весь глаз с полностью чёрной склерой и алым зрачком, совсем не характерным не только для мышей, но и каких бы то ни было зверей.       Мышонок от удивления и трепета набрал воздуха в грудь, но смог лишь тихо пропищать:       - Сир Иосиф бен Моссфут!       Сын маркиза Моссфута, одного из держателей мышиных марок, герой священной войны, пилигрим, основатель и почётный кавалер рыцарского ордена Детёнышей Мора, настоящий герой и пример для любого из мышей. Даже несмотря на малые контакты с сородичами, Данилка знал, что без господина напротив него его род был бы полностью истреблён северянами, а их земли, все до единой, превратились бы в выжженную пустыню.       Остальные звери не услышали его шёпота, однако сам означенный рыцарь к удивлению Данила отреагировал на свою потерю инкогнито в глазах младшего сородича не так, как тот рассчитывал – и без того хмурая мордочка не растянулась в улыбке, не блеснули глаза, как должны были у признанного звериного героя. В ответ он лишь молча кивнул.       - Простите, господин, а почему... – Мышонок почувствовал неловкость за то, что не может высказаться на Мышаиде, поэтому пальцами перед собой поправил невидимый капюшон, словно бы он тоже его носил, намекая на вопрос – почему они носят их?       - Это наш символ траура, малыш, - пояснил рыцарь уже на их родном языке, понимание которого у Даниила всё ещё вызывало удивление, - солнечный свет отвернул от нас свой милостивый взор так же, как и другие звери, когда последователи Златомордого рвали наше государство на части, а одну из марок поглотило чумное море.       - Сколько тебе лет, малыш? – поинтересовался вивисектор голосом хриплым, но совсем не самцовым, более звонким и высоким.       - Мне полтора месяца, - с долей стеснения и грусти ответил он на всеобщем языке.       - Удивительно, - теперь он мог расслышать и голос гвардейца со шрамом через всю переносицу, удивительно звонкий и ещё более высокий, так же выдававший в нём самку, - кто-то успел родиться и смог выжить в этом кошмаре...       - Богохульники всегда действуют неожиданно, - заверил ведмознатец, - они – слабые, никчёмные выродки, не способные действовать прямо и открыто, потому что знают – таким образом, они обречены на поражение.       - А фамилия у тебя есть? – поинтересовался Иосиф.       Мышонок покачал головой.       - Я не знаю. Домовладелица сказала, что нашла меня у порога...       - Странно, - вивисектор задумчиво погладила подбородок, - не знаю, был ли ты незапланированным детёнышем или твои родители находились на грани гибели, но это не характерный поступок для нашего племени...       - Точно, - поддержал её ведьмазнатец. – В тесноте, да не в обиде, как говорится...       От беседы их отвлёк бармен, наконец-то принёсший заказ – четыре кружки с напитком, озаглавленным как "Улыбка нереиды", цвета речной воды с дымящейся поверхностью и очень своеобразным, но приятным запахом и тарелкой кукурузной похлёбки с хлебом. Четверо мышей молча чокнулись и опрокинули половину своих кружек, после чего вивисектор принялась набивать взятую из сумки курительную трубку травами, раскуренную и пущенную по кругу. Так совпало, что после неё следующим шёл ведьмазнатец, а после него – уплетающий за обе щёки кашу мышонок, которому тот и собирался передать трубку, но получив подзатыльника от соседки, отдал её дальше.       - А какие-либо вещи остались у тебя с того времени? – поинтересовался Моссфут, затягиваясь дымом.       - Домовладелица говорила, что осталась пелёнка, скорее всего, застиранная или выброшенная, а ещё пряжка; только вот не отдаст она её, особенно после того, что случилось сегодня, - Даниил опустил в пол печальный взгляд.       - А я её вежливо попрошу, - на предпоследнем слове гвардеец сделала особый акцент.       - Простите, господин, я не знаю, как я могу отблагодарить Вас за Вашу доброту, - признался мышонок.       - А ты и не должен, - ответ Иосифа заставил Данилу стушеваться, - эту истину родители объясняют своим детёнышам; но поскольку судьба твоих родителей неизвестна, я исполню их долг.       Рыцарь сделал ещё один глоток, почти полностью осушив кружку.       - Видишь ли, мы – мыши, не простой вид. Ведь ты знаешь, во что верует Империя?       Помощник кузнеца быстро закивал.       - Конечно! В Свет!       - Да, но только мы, мыши, веруем в Солнечный Свет, и наша вера – истинная. – Пояснил Моссфут.       - Но тогда, - мышонок зашептал, чтобы другие звери его не услышали, - если другие делают неправильно, то...       - Они делают это не со зла, а по не знанию, - продолжил сын маркиза, - поэтому мы, мыши, избранный вид. Ведь мы – последняя черта между слабой, беззащитной Империей и ужасным внешним миром!       С последним доводом Данилка был полностью согласен – каждому известно, что мышиные земли являются буфером между границей Империи и соседних диких земель, включая ужасающие северные пустыни...       - Ты ведь замечал, как ведут себя те же псы? Они лаются за межу, которую потом затопчут солдаты феодалов, больше всего наёмников именно в центральных землях – каждый барон, каждый граф мнит себя центром мироздания; обманывают друг друга, предают, наплевав на других псов, не говоря об иных зверях.       Помощнику кузнеца очень не хотелось верить словам мечника, но в голове то и дело всплывал образ склочной жадной старухи из воспитательного дома...       - Но мы не оставляем своих сородичей в беде, - продолжил увещевать рыцарь, - мы – единый вид, сегодня я помог тебе, а завтра ты – мне.       - Но если мы – избранные, то почему Солнечный Свет отвернулся от нас? – шёпотом поинтересовался мышонок.       - За нашу гордыню, - пояснил Иосиф, - мы возгордились собой, посчитав своё избрание не как бремя, а как привилегию, и Он ниспослал на наши головы испытания, испытания войной и предательством...       - Предательством? – не понял Данила.       - Им самым, - подтвердил мышь, - мы оказались один-на-один против северян, когда ни одна высокорождённая хвостатая задница не почесалась, чтобы помочь нам, продолжая упиваться развратом, братоубийством и сплином; только редкие добровольцы и наёмники сражались с нами плечом к плечу. Он показывает нам, что, как и прежде – нет веры другим, другие – безвольные, слабые, неразумные звери, которых своим примером мы должны привести в лоно Его, и тогда Он вновь станет всеблагим и всепрощающим...       - Значит... и мне Он их посылает? – заключил Данилка из слов других мышей, - что я, оказавшись один, без сородичей, должен быть закалён, подобно клинку? Чтобы в дальнейшем вынести любую кару и другие испытания?       - Ты очень смышлёный, малыш, - похвалил его отошедший от раздумий Иосиф, - что ещё раз показывает нашу избранность...       Они ещё много о чём беседовали, пока четверо взрослых мышей уплетали еду и пили напитки. Из разговора мышонок узнал имена своих спасителей, кроме Бен-Моссфута – Кетлейн ДиГрей, Агни Хромфор и Леви Хеллавис. Они подарили ему Священное Писание, святую святых книгу всех мышей, содержащую всё, что требуется знать правоверной – т.е. каждой мыши, включая и Мышаид, поведали без особых подробностей про Священную Войну, про незавидное положение беженцев после неё на чужбине, а закончив с трапезой, направились к воспитательному дому.       - Малыш, заведи себе привычку носить оружие, - посоветовал Иосиф, - пусть и плоский дюсак, а всё же – хотя бы пусть видом своим он показывает, что ты попробуешь дать отпор...       - И начни тренироваться с оружием, - теперь совет дала Кетлейн, - ты ведь в кузне работаешь? Думаю, там и практика найдётся.       - У тебя есть, где теперь жить? – поинтересовалась Агни.       - Да... наверное, - он говорил неуверенно, - мастер Прокоп предлагал мне оставаться у него, так что...       - Так надо было сразу его предложение принять! – возмутился Леви, - а не в том клоповнике жить!       - Но ведь они... дали мне кров, обеспечили... как могли, - попытался оправдать их подмастерье.       - Эти ублюдки ещё на три жизни нам должны! – зарычал ведмалов, - мы приняли на себя весь удар, а они спрятались за нашими спинами... жалкие трусы. Нечего их жалеть!       Дорога не заняла много времени – всё те же решётчатые ворота, характерные, в общем, для большинства зданий в городе, садик, аллейка; и стоящая у дверей домовладелица. Даниил вздрогнул, стоило ему увидеть сначала её, а потом и рыдающего перед ней Фриха, сочувственнее её морда, впрочем, не становилась при виде оплошавшего разбойника, а затем и вовсе можно было различить достойную оплеуху по пёсьей физиономии.       На что старуха не была скупа, так это на выражение своих чувств путём насилия над другими...       Троица мышей осталась ждать за углом, когда гвардеец проследовала к входу и деликатно постучала острием своей алебарды по прутьям. Увидев её вновь, Фрих дёрнулся на месте, не удержался и покатился вниз по ступенькам, а бульдог, недовольно ворча, проследовала на беседу. Они о чём-то говорили, не было слышно, но в ходе этого разговора морда домовладелицы выражала весь спектр эмоций, включая и, под самый конец, неподдельный ужас и страх. А затем в заведённой за спину лапке мыши мелькнула серебряная монета – крона, вильнувшая перед самым носом старухи. Алчность и страх – два самых больших двигателя и домовладелица ушла, вернувшись вскоре с действительно какой-то застиранной тряпкой и маленькой пряжкой, после чего Кателейн забрала все вещи, спрятала монету в карман, отсалютовала и направилась прочь от ворот Воспитательного Дома, оставив бульдога в немом недоумении.       - Мне эта пряжка не знакома, - признался Хеллавис, - такие делали, кажется, в марке ДиГрей, да, но такая была едва ли в каждом доме...       Мышиные земли были разделены на марки – участки, управляемые каждым из держателей марок – маркизами, в свою очередь, подчиняющимися только лично самому Императору.       - Это бы в архив заглянуть, - согласилась Хромфор, - там могла быть информация.       - Не переживай, малыш! – от Кателейн просто веяло безудержным оптимизмом, - ты обязательно найдёшь своё прошлое! А не найдёшь – возьми свою новую фамилию из прозвища и не забивай себе голову!       - Как легко ты предлагаешь ему отказаться от прошлого, милая моя, - фыркнул Иосиф.       - От прошлого, полного крови, боли и страдания? – нахмурилась гвардеец. – Пусто это всё!       - Ладно, что мы детёныша учим – он сам найдёт свой путь, - заявил Бен-Моссфут, - пойдём, малыш, проводим тебя...       - Простите, но позвольте... называть меня по имени, - Данилка чувствовал себя неловко, слово он действительно какая-то кроха.       - Смотри – мужает на глазах! – ведьмалов заботливо похлопал его по плечу.       Прокоп не ожидал увидеть на пороге своего помощника, но удивление было больше приятным, нежели нет.       - Что случилось? – охнул он, глядя на перепачканного мышонка.       - На меня напали... те, с кем я делил кров в Воспитательном доме, - признался Даниил. – Ну, я отбился, но... теперь мне нельзя возвращаться туда. Меня там убьют...       - И у тебя совсем теперь крова нет? – охнул кузнец.       Мышонок отрицательно покачал головой.       - Нет, мастер Прокоп. Но Вы говорили, что...       Договорить он не успел – шнауцер опустился на колени, крепко обняв дрожащего скорее от напряжения, чем от летнего ночного ветерка подмастерья.       - Зови меня тятькой теперь, мальчик мой, - попросил пёс. – Будем вместе кров делить, вместе ремесло постигать...       С тех пор Данилка словно повзрослел, переселившись в кузницу, в которой и сам Прокоп жил, приняв его как названного отца, приняв и осознав себя как названного сына. В этом была масса удобств – не тратилось время на путь до трудового места, сразу можно было приступить после завтрака и привода себя в порядок к занятию, да и летние ночи не были холодными, а если вдруг и случится холод – печь остывает долго, не позволяя кузнецу и подмастерью замёрзнуть.       А ещё он последовал совету взрослой мыши, приняв прозвище как фамилию и старясь ей представляться при первой же возможности – Малнутритио...              Доброжиру такой расклад, впрочем, не сильно понравился, но пойти против мастера он не мог. Больше недели шла работа без проволочек и поблажек, по вечерам Даниил постигал Мышаид, а как его освоил – Священное Писание, а всё чаще и чаще принимался тренироваться с оружием, помня добрые советы.       А к концу недели в их кузню заявились беспризорники во главе с домовладелицей, к вящему ужасу Данилки. Они явились, требуя вернуть им "их законный заработок", то бишь бывшего беспризорника назад и вообще, чтобы пёс ещё и отсыпал часть заработанных денег. Малнутритио интуитивно схватился за короткий меч – он не желал возвращаться обратно, и не желал проблем своему названному отцу, но предпочёл бы погибнуть, защищая его. Медведя эта ситуация напрягла и, будь его воля, отдал бы мышь без зазрения совести, однако его лапищи крепко сживали кувалду, готовые в любой момент пустить её в ход...       Перепалка сулила перерасти в драку прямо в кузнице, когда входная дверь неожиданно заскрипела, и в помещение вошли посторонние – трое бобров, один с двуручным мечом, второй с топором, да в гамбезонах с широкими кушаками, а третий в кольчуге с капюшоном, с пластинчатыми наплечниками и наручами, с сюкро с гербовыми цветами клана бобров – синем на зелёном, вооруженный боевым двуручным молотом. У всей троицы сквозь кожаные перчатки торчали когтистые пальцы.       - Фдрафтвуйте, - из-за строения передних зубов бобры на всеобщем языке говорили с заметным дефектом речи. – Фир Гадбрандфан Фёренфьен, рывфавь овдена Куфалды, ефли пофабыли. Я вакавывал Вам, мафтер Прокопьифь, бвигантину пофинить...       Бульдог и её подопечные моментально напряглись – даже сквозь этот шепелявый поток можно было различить приставку между именем и фамилией: значит бобр из знатного рода, даже если и самого низшего в иерархии, но выше ремесленников и уж тем более плебеев. При этом бобры не выглядели хмуро или агрессивно, а скорее с лёгкими, непринуждёнными улыбками, хотя, возможно, так казалось из-за строения их морд...       Данила, будучи ещё недостаточно взрослым, немного знал про все эти взаимоотношения аристократий и их государств, только базовый минимум – что клан псов в Империи главный, есть четыре великих клана, которые не такие главные, но тоже высокородные – волков, мышей, зайцев с кроликами и медведей, а у тех есть свой младший клан, знаменосцы. К чьему клану относились бобры, мышь не знал, но стоит прозвучать какой-то приставке между фамилией и именем, а так же появиться гербу на щите, значит высокорожденный, таким перечить не стоит.        - Конечно помню, сир Гадбранд, - ответил с лёгким поклоном пёс. – Ваша бригантина готова, вот только вручить её Вам мне мешает одно неприятное обстоятельство...       - Фто именно? – не понял бобёр, слегка похмурев.       - Вот эта шайка головорезов, - кузнец указал на воспитанников и их хозяйку.       - Фот это? Голофорефы?! – рыцарь выпучил от удивления глаза, даже неприлично указав на собравшихся пальцем, после чего повернулся к своим соратникам и что-то им сказал на своём языке.       После этого вся троица принялась, брызжа слюной хохотать, захлопав по полу кузни своими плоскими хвостами, чуть животики не надорвали. В конце концов, кое-как уняв истерику, рыцарь посерьёзнел и приблизился к воспитанникам.       - Дамофка, - серьёзным тоном обратился он к держательнице воспитательного дома, - вафи пфытефнения навивают отк’овфенным фуифидом: вы вадеваете иввефтного куфнефного мафте’а, к кото’ому об’афается не один рывфавь, фключая и меня. Поэтому уймите фвоиамбифии и уби’айтесь подобву-повдовову, да заявлятьфя фюда более не фмейте. А то...       - А то что? – грозно зарычала старуха в ответ, оскалив налившиеся от крови дёсны, явно задетая усмешками бобров.       - А то не пофмотрю, фто вы дама! –Не менее грозно ответил рыцарь.       Малнутритио не мог припомнить, чтобы среди бобров были рыцари, по крайней мере, на слуху их было очень много среди волков да зайцев с кроликами, чуть поменьше среди мышей; у медведей было какое-то своё подобное сословие, но с ним подмастерье не встречался. Возможно, именно незнание о рыцарях-бобрах и толкнуло воспитанников на такую реакцию. Старуха ухмыльнулась, отошла к двери и дала команду воспитанникам приниматься за дело. Она ещё не подозревала, чем её неуступчивость может закончиться...       Молот рассёк воздух с тяжелым свистом; боёк прошёл через три черепа один за другим, вышибая мозги из голов, как пюре из гнилых фруктов. Одним чудовищным замахом закованный в броню рыцарь расколотил три головы, моментально отправив их носителей на тот свет. От такого развития событий опешили буквально все, кроме бобров; даже Доброжир выронил свою кувалду, не веря собственным глазам. Как медведь, пусть и диаспорный, он был осведомлён о недюжинной силе бобров, но чтобы вот так – одним махом и три башки сразу...       Рыцарь тем временем медленно поднял молот и повернул морду, посмотрел на побледневших, как снег, воспитанников и держательницу дома. На оголовье молота в застывшей крови были заметны кусочки черепных костей. Бобр переступил через остывающие трупы и, шлёпая своими перепончатыми лапками по полу, стал приближаться. Кто-то передёрнул затвор самострела и даже попал в цель, вот только болт отлетел от прочной металлической пластины, не содрав с неё даже краску. Сир Гадбранд сделал ещё один шаг, заглянул едва ли не каждому в глаза из возможных своих оппонентов, резко подхватил своё орудие для замаха и издал истошный, душераздирающий вопль, готовый расколотить и остальные бошки, от которого у мыши похолодели поджилки. Вся шайка моментально, и не сговариваясь, включая бульдога, рванула прочь из кузни быстрее запряжённой лошади и меньше чем за минуту кузня опустила почти наполовину. Напряжённую тишину – рыцарь так и замер, готовый к замаху, прервал его соратник безудержным смехом, оперев древко топора на пол. Кузнец поблагодарил высокородных господ и вручил их лидеру броню, которую бобр примерял, работу оценил, денежки передал и довольный вместе сотоварищи покинул кузницу. С тех пор беспризорники не беспокоили Данила ни в кузнице, ни на улицах, завидев его, отворачивались и делали вид, что они не знакомы и не хотят пересекаться.       Этот пример, как закрепление прошлого показал мышонку наглядный факт – чем высокопоставленнее твой патрон, тем меньше у тебя проблем.              А на следующий день закипела работа – некая баронесса Лессиль фон Пелл, прибывающая в ближайшие дни на салон к местной высокой особе заказала пластинчатый доспех, выслав свои мерки с предоплатой и посыльным; при письме чертёж прислала. Ковали несколько дней, выковывали и выгибали пластины, чтобы как в заказе – и с позолотой, и щитками-наплечниками, и мягкой подкладой, и чтобы выглядело так красиво и сурово, чтобы "под забралом можно было разглядеть, как бледнеют неприятельские морды". Когда работа была закончена, Даниилу было поручено важное задание – довезти доспех до заказчицы, прибывшей в усадьбу фон Клифан вместе с местными аристократами, вручить заказ, получить оплату и вернуться в кузницу.       Доспех уложили на тележку, и от воспоминаний у мышонка едва не закружилась голова. Его накрыли брезентом, чтобы не привлекать лишних и посторонних глаз; Малнутритио попросил Доброжира сопроводить его до усадьбы, опасаясь нападения или иного худого случая, однако медведь отказался, сославшись, что не оставит одного мастера в кузнице с тяжелой работой...       Спустя долгие блуждания по проулкам и улочкам, стараясь двигаться так, чтобы прижаться к стене, опасливо озираясь, Данила докатил телегу до высокой расписной ограды, за фасадом которой скрывался прекрасного вида особняк. Чистая зелёная, специально высаженная для этого трава, аккуратные дорожки из гранита, приятное и уютное местечко, недостижимое для таких, как он.У ворот его встретила стража из Златых Плащей – элитная гвардия, абы кого охранять не будут. Двое алебардщиков не повели даже ухом от скрипа колёс, только на короткий миг задержали на нём сосредоточенный взгляд.       - Добрый день, - поприветствовал он их. – Меня зовут Данил Малнутритио; я подмастерье кузнеца Прокопа. Баронесса Лессиль фон Пелл заказывала у мастера специальной работы доспех.       Один из псов кивнул на телегу, и мышонок приоткрыл ткань, укрывшую доспех лапной работы. Морды стражников вытянулись - такой доспех абы кому не вручат, да и просто заказать его стоит не малых денег, на обычное жалование такой долго придётся копить. Вдоволь наглядевшись, один из них присвистнул и что-то сказал подбежавшему щенку на собачьей латыни, после чего тот умчался куда-то по дорожке. Вскоре после этого прибыл пёс в приличном костюме, породы которого Малнутритионе знал, но на мышь он смотрел снизу вверх, с нескрываемым чванством и пренебрежением, а может быть просто у него такого строения морда была, подмастерье не знал, но полагал, что так и должно быть.       - Ваша посылка будет передана леди Лессиль, а Вам расчёт, детёныш, - так же убедившись, что доспех на месте, сказал пёс.       - Но, позвольте! - возразил подмастерье, - как я могу к Вам обратиться?       Надбровная дуга над одним глазом выгнулась в лёгком удивлении.       - Просто "мажордом", - ответил бульдог.       - Милсдарь мажордом, - обратился к нему Данил. – Я полностью согласен с мастером в вопросе, следует ли проводить примерку на месте. Возможно, будут выявлены изъяны или от заказчицы последует какое-то дополнение. Поэтому прошу дозволения лично представить доспех убедиться в качестве работы.       Подмастерье уже и не мог вспомнить точные слова, которым научил его мастер, чтобы приструнить в общении сноба – такую особь или особу, опять же, по словам кузнеца, мнящую себя едва ли не пупом земли, но на деле не стоящих и блохи. Видимо, им и являлся прислужник, общавшийся с ним, раз задето поджал губы, но всё же приказал стражникам пропустить Малнутритио внутрь. Особенно, когда тот удумал завести телегу прямо во двор, столь широкую, что колёса не попадали на гранит и оставляли вдоль на зелёной траве чёрные полосы, как и на морде прислужника; даже пришлось звать вольтов для переноски доспеха.       Внутри приличного двора, на лужайке собралось множество собак за незнакомым мыши развлечением – молоточками стучали по шарам, стараясь ударами загнать их в вкопанные в землю рамки. Их было много, действительно много – в платьях, котарди, дублетах и упеляндах, с гербовыми нашивками, разноцветнейших платьях всех вообразимых цветов, высокие и маленькие, худые и толстые, мохнатые и с коротким мехом. Из всей этой разношёрстной своры он выделил одну –высокую, изящную, с длинным мехом золотисто-тёмного окраса с белыми отметинами на шее и лапах и пушистым хвостом с белым кончиком, с удлинённой и узкой мордой, да раскосыми глазами цвета дуба. Именно она и была заказчицей –длинношёрстной колли, баронессой фон Пелл, бьющей по шару своим молоточком и загоняющей его под овации собравшихся в рамку.       Клан Псов в Империи негласно назывался “империей в империи” из-за лоскутной аристократии, чьи баронские, графские и герцогские аллоды и составляли из себя клановые земли; по количеству знатных семей псовые могли посоперничать разве что с унией кланов Кроликов и Зайцев. Именно баронский титул и носило семейство Пелл - независимого владельца земли, маленького королька среди других маленьких корольков под лапой большого Императора. Мышь не различал речь ни галдящей собравшейся гулящей публики, ни служивого, на собачьей латыни; и только расслышав, как его представляют, вежливо поклонился. Реакция на его появление была неоднозначной: в отличие от бульдога, гульба почти во всех своих мордах выражала не брезгливость или чванство, но надменность и потешность над подмастерьем.       - Ох, какой очаровательный мышонок! – воскликнула, к удивлению последнего, на всеобщем языке баронесса. Даниил не был уверен, делает ли она это для усмешки над ним или с какой-либо другой целью.       В этой собаке он видел некий недостижимый идеал, в её красоте, грации и очаровании, как пламя в горне – греет, смотреть приятно, красиво, но прикосновение ни сулит ничего хорошего и от того он старался не выдавать своей неподдельной печали. Поле заполнили смешки и глумливые упрёки, когда мышонок попросил табурет, чтобы оказаться хотя бы на уровне роста с заказчицей доспеха, но старался на них не акцентировать своё внимание, его интересовало лишь довольство баронессы и расчёт.       Доспех сидел на Пелл, как влитой, будущая владелица выразила свою неподдельную радость комплиментами в адрес и мастера, и подмастерья, со счастливой улыбкой на вытянутой морде кружась по лужайке, даже помахала этим деревянным молоточком в воздухе, словно у неё в лапах был меч, которым она отсекала одну неприятельскую башку за другой. Выглядела она очаровательно и восхитительно, её длинная густая шерсть плавно развивалась на ветру, и Малнутритио загляделся на баронессу ровно до момента, пока она случайно не наступила в своём танце на катящийся точно в рамку шарик, таким образом, остановив его движение.       И от того, что произошло после этого, Даниилу стало неподдельно мерзко находиться в обществе знатных псов...       Собственно, пёс, чей шар так и не угодил в рамку, не менее великолепный внешне пароды веймаранер Дитрих, барон фон Реймарен, надменный до этого выругался так, пусть на собачьей латыни, которую подмастерье понимал на достаточном уровне, что кончики его больших ушей покраснели. Он принялся грязно бранить баронессу, которая поначалу принялась умерять пыл наглеца увещеваниями о приличии, но, в конце концов, тоже не выдержала и в сердцах обозвала барона вонючим козлом, за что получила затрещину. Моментально подтянулись другие псы, прозванные "миньонами", кто-то решил свести старые счёты, и понеслась потасовка. Владелица усадьбы, баронесса фон Клифан, белоснежная вольфшпиц, кричала и пыталась словами разнять эту грязную свору, в ходе которой псы лупили друг друга молотками для крокета, столовыми приборами и всем, что попадётся под лапу, а бывало даже и когтями с зубами. Как позже узнал мышонок, аристократы так себя не ведут, вызывают друг друга на дуэли, соблюдают особый кодекс; однако изрядная доля выпитого спиртного, помноженная на витающий в воздухе запах крови сделали своё дело.       Перепалка двух блародных пёселей Данилу интересовала мало, особенно столь унылая и безвкусная, интересовало его нечто иное; у одной из клумб, в палисаднике, не разгибая колен, трудилась мышь в испачканном платье и капюшоне, самая что ни на есть обычная серо-бурая мышь, каких не счесть числа. Вот только помощнику кузнеца раньше если и доводилось пересекаться с сородичами, то удивительно редко и в большинстве случаев это были самцы, поскольку иначе кроме самок никто не перевязывал пусть и жиденький, по сравнению с иными зверями, хвост, но бантиком, чтобы выделить свою женственность. Она его упорно не замечала, полностью погружённая в копошении в клумбе, даже когда Малнутритио приблизился до расстояния вытянутого двуручного меча.       - Добрый день, - поздоровался он на Мышаиде.       Мышь вздрогнула в ответ, дёрнула головой в сторону приветствия, и взгляд их глаз-бусинок встретился, пересёкся; никого занятого у данной клумбы не было, поэтому и не стоило искать, к кому мог обратиться мышонок. Садовница неуверенно кивнула в ответ.       - Добрый, - тихо пропищала она, не отрывая взгляда.       Возможно, это был не лучший день для знакомства, да и вид у них был прямо неподходящий – она в испачканном землёй, застиранном поношенном платье и мордочкой в грязи; он в ношенном кем-только-не, на размер больше гарнаже, с мордочкой, перепачканной в копоти и саже.       - Меня зовут Дани... – помощник кузнеца не успел полностью представиться, когда за его спиной раздался шум.       Один из участвующих в своре дворян не просто сильно толкнул другого, а скорее сказать, конкретно помял морду ударом крокетного молотка, и с таким усердием он нанёс последний удар, что пострадавший, прикрыв лапами место попадания, с воем и заплетающимися лапами нёсся в сторону палисадника, не разбирая дороги. Данилка успел обернуться и увидеть несущегося пса, и даже отойти в сторону, однако слуга так и осталась стоять там, на коленях, как вкопанная и ей грозила участь не только быть придавленной, но ещё и выставленной виновницей в чём бы то ни было. Поэтом мышонок схватил мышку за плечи и увёл в немного в сторону, неосторожно и интуитивно обняв, как раз вовремя; пёс влетел в клумбу, запнулся о бордюр и пастью пропахал добрую полосу, измазавшись в грязи по самые уши.       - Вы спасли меня, Дани, - выдохнула обескураженная садовница, отошедшая от шока далеко не сразу, - а меня Шира зовут...       - Так бы поступил каждый... наверное, - пожал плечами помощник кузнеца, - только меня не Дани, а Даниил зовут...       - Не каждый... – тоскливо вздохнула Шира.       До больших мышиных ушей донесся заливистый смех – собравшиеся высокородные псы принялись потешаться этой короткой нежности, возникшей между самцом и самочкой, словно в этом было какое-то бесстыдство, словно это не они только что катались в траве, выпачканные в пыли, обрывках некогда дорогой одежды и остатках перевёрнутых со стола кушаний. Мышка резко отвернулась и отстранилась, пряча в полы платья пристыженный взгляд, а Даниил до побеления сжал кулаки; ему очень сильно захотелось уронить разочек-другой, совершенно случайно, кузнечный молот или пару углей на лапу веселящейся аристократии, однако обиду пришлось всё же проглотить. После этого знать принялась усердно делать вид, что никакой потасовки и не произошло и вообще, они тут в крокет играют, а баронесса Лессиль распорядилась не только передать всю сумму за работу, но и приставила одного из Золотых Мечей довести мышонка до кузницы.       - Вы что-то обронили, Дани, - буркнула садовница, вернувшаяся к своему делу.       - Я?! – удивился тот, - я не...       Подмастерье завертел головой во все стороны, когда мышка сунула ему в руку какой-то очень маленький свёрток, пёс или иной большой зверь его бы и не разглядел вовсе.       - Мне нельзя отвлекаться, иначе мне влетит, - призналась самочка.       Развернув его, Даниил прочёл короткую, слегка смазанную надпись угольком на Мышаиде:       Приходи сегодня вечером к восточному углу забора.       Один из миньонов Пелл передал подмастерью пустой кошель и отсыпал туда три золотые монеты, от которых у мышонка глаза на лоб полезли – три злотых! Это огромная сумма, на которую, конечно, не жить безбедно всю оставшуюся жизнь, однако при скромных потребностях на один золотой можно прожить полгода, а уж на целых три. Таких денег ему не доводилось, не только видеть, а даже мечтать о них, живя в Воспитательном доме, даже не смел. Его вытянувшаяся в изумлении моська и блестящие бусинки-глазки показались собравшимся благородным псам ещё большей потехой, однако его это не волновало от слова "совсем" – он получит баснословную сумму и принесёт её домой, получит из неё что-то и будет распоряжаться так, как посчитает нужным.       Какое-то время он прибывал в прострации и ступоре от двух сковавших его чувств, после чего зычный голос вернул его с небес на землю:       - Даниил Малнутритио?       Данилка вздрогнул и поднял голову на голос – перед ним возвышался один из двух золотых плащей, что охранял вход в усадьбу. Мышонок закивал и доберман сообщил, что именно он будет сопровождать подмастерье до его дома; он нисколько не изменился в морде и полностью согласился с поправкой своего нынешнего подопечного, что дом его – кузница, и следует его путь именно туда, к мастеру Прокопу. Гвардейца не интересовал путь, маршрут и его протяжённость – есть поставленная задача, есть приказ, которые следует выполнить.       Они прошли несколько кварталов, насколько позволяла скорость загруженного телегой мышонка и двигались по дорожке, вдоль домов, когда помощник кузнеца резко остановился, заметив, как необычно и быстро растёт тень вокруг него. Он обернулся и оцепенел – с крыши на него медленно планировала белка-летяга явно с недружелюбными намереньями, о чём свидетельствовал блеск его маленького орудия и маска на морде. Вполне вероятно, что на этом жизнь Данилки могла бы и оборваться, поскольку он только в самый последний момент принялся соображать, что нужно убраться хотя бы в сторону или вовсе нырнуть под телегу, но было слишком поздно. Брызнула во все стороны кровь и тёмный гарнаш покрылся бурыми пятнами.       Потому что бдительный Златой Плащ налёг на алебарду, как на весло, и мощным замахом располовинил незадачливого грабителя на подлёте. С кровью во все стороны полетели и требуха, большая часть которых высыпалась во время удара, задняя половина упала у колеса, вторая почти к лапам загнанного в ступор мышонка. Белка попытался доползти до своей жертвы и даже смог замахнуться своим клинком прежде, чем пёс со всей дури наступил на его голову, раздавив в кровавую кашу, а затем оторвал кусочек котты и громко, от всей души высморкался, словно ждал этой возможности весь день.       - Не задерживайтесь, милсдарь, - голос добермана звучал сухо и низко, но без ноток угрозы, презрительности или чванства, словно выкованный из стали, - надеюсь, этот пример отпугнёт остальных воришек...       Данилка, впрочем, быстро пришёл в себя, но прежде, чем засеменить лапками по маршруту, за самый кончик поднял орудие, которым его собирались умертвить. Даже не кинжал, а кусок грубого металла, вместо рукояти был обмотан несколько раз тканью на затупленной части, чтобы не порезать лапу.       - Какое грубое изделие... – Выдохнул Малнутритио, отпустив кусок металла, и тот со звоном упал на дорогу, - простите, господин...       - Я не господин, - отрезал пёс.       Даниил приготовился, что Златой Плащ будет бранить его, лаять, фыркать, рычать, топать лапами или ещё как-то иначе выражать недовольство медлительностью и нерасторопностью мышонка, как и прочие псы, встречающиеся в его жизни; однако к вящему удивлению подмастерья доберман был абсолютно спокоен, либо дожидаясь задерживающегося Малнутритио, либо идя совсем уж неспешно. Он чувствовал на себе любопытные, но чаще завистливые взгляды прохожих зверей – его сопровождает один из личных гвардейцев самого Императора, а это тебе, как выразилась Агни, penis humanum non est, в чём он мог убедиться сегодня на своей шкуре. Таким образом, пёс довёл подопечного до самого отшиба, к кузнице и только когда мышонок пересёк порог, у которого его встретил Прокоп, доберман попрощался и направился обратно.       - Ты чего такой встревоженный, Данилка? – поинтересовался пёс у мышонка.       Тот хотел было поведать историю нападения на него белки, да словно язык проглотил, смог только достать из поясной сумки кошель с тремя золотыми монетами.       - Вот это уже сурьёзно! – Доброжир заметно оживился при виде такой суммы, потирая лапы.       Мастер кузнечного ремесла достал все три злотых, один отдал медведю, второй подмастерью, третий же оставил себе. Молотобоец принялся негодовать, что он должен получить больше, чем Малнутритио, потому что "здоровым молотом лупить – это тебе не маленьким молоточком стучать да клешнями загибать", однако под строгим взором шнауцера прикусил язык и поскольку заказов на сегодня более не оказалось, ушёл восвояси с полученными деньгами.       - Тятька... а что мне с такой деньгой делать? – Данила всё ещё не мог поверить, что целый злотый принадлежит именно ему, честно заработанный.       - Открой вклад в заячьем банке, - предложил Прокоп, - там деньга точно сохранится; можешь себе что-то купить, но не ходи по городу далеко...       - А почему там? – не понял мышонок.       - Неужто ты не видишь, как тяжело быть другим зверем в этом городе, - вздохнул шнауцер. – Император так старался, чтобы не было притеснений...       - Точно! – пискнул мышонок, - мне нужно... приодеться, да. Получше...       Пёс согласно закивал.       - В банке, там же, ты можешь и разменять эти монеты – опасно нынче по улицам с золотом ходить...       Даниил вздрогнул от этих слов, в голове всплыло отчаянно задвигаемое на задворки сознания воспоминание.       - И тять... я немного задержусь вечером... ты не переживай, хорошо?       - Надеюсь, ты не связался с дурной компанией, - вздохнул кузнец, - но чем больше запрещай, тем более, что запретный плод всегда слаще...              Помощник кузнеца последовал совету мастера и направился именно в указанный им банк, находящийся, неподалёку от их отшиба. Белёсое, величественное, пусть и несколько скромное по размерам здание отличалось и формой, и интерьером, и стилем от всех других в городе. У массивных дверей, вероятно, выше любого пса к своему удивлению подмастерье увидел не псов, а низкорослых, но крепких в своих тушах барсуков в чёрно-белых сюрко поверх одетых кольчуг и вооружённых секирами.       Ему мало было что известно о политике других кланов, входящих в Империю, лишь только то, что у клана более "высокого по статусу" есть клан меньший, как подмастерье у кузнеца, и клан барсуков являлся таковым подмастерьем для клана Зайцев.       - Добрый день, - поздоровался с ними на всеобщем Даниил, - простите, это заячий банк?       - Так точно, - отчеканил один из охранников, - собираетесь открыть вклад, милсдарь?       - Так точно, - Малнутритио закивал в ответ.       Второй беспрекословно открыл массивные двери.       - Добро пожаловать; пройдите к свободной кафедре, Вас там примут.       Подобная вежливость от других зверей обескураживала мышонка и заставляла едва ли не млеть...       Внутри освещённого витражами небольшого здания полусферой располагались высокие кафедры, за которыми возвышались зайцы, занятые, вероятно, какой-то очень важной работой, почти не отвлекаясь на всех вокруг, испещряя чернилами некие документы и ещё ряд вооружённых барсуков, по каждому на кафедру. За одной из них высокий заяц в пенсне и дублете с буфами и разрезами, одна половина которого была чёрного цвета, другая золотого, с белоснежными выкройками казался не таким занятым и поэтому мышонок обратился к нему.       - Добрый день, господин, - поздоровался Данил на всеобщем языке.       - Вы можете обращаться ко мне Эг’нест Селин, - ответил заяц с лёгкой картавостью на том же языке.       - Господин Эрнет Селин, я бы хотел разменять монету. Возможно ли это сделать у Вас? – поинтересовался Малнутритио.       - Смотг’я какого достоинства монета...       Банкир казался мышонку надменным, хотя, это могло так казаться из-за высокого роста и не менее высокой занимаемой им кафедры.       - Один злотый, господин Эрнест, - мышонок извлёк из кошеля монету и показал её зайцу.       Тот навис над потенциальным клиентом, внимательно изучил монету, поправляя пенсе и спустя некоторое время удовлетворённо кивнул.       - Вам тг’ебуются и кг’оны и гг’оши, господин?.. – последнее слово Эрнест растянул, вопрошающе изогнув надбровные дуги, не зная имени своего собеседника.       - Даниил Малнутритио, - представился мышонок. – Вы знаете, господин Эрнест, я бы хотел, чтобы денежки лежали и ничего с ними не случилось.       - А почему именно в нашем банке? – не отрываясь от каких-то бумаг, задал вопрос банкир.       - Я – мышь, многие псы предвзято ко мне относятся просто потому, что я и не пёс вовсе, - ответил помощник кузнеца, припомнив и слова названного отца, и сегодняшний случай в усадьбе.       - Не только к Вам... – пробубнил себе под нос Селин, однако быстро прокашлялся, сделав хорошую мину при плохой игре и поинтересовался, - вы желаете откг’ыть депозит на всю сумму?       - Н-нет, господин, - Данилка засмущался, представив, на что ему потребовалась бы та небольшая сумма, что он решил не вкладывать, - знаете, я бы оставил... на этом... депозите... крон так девять...       - Вам ведь известно деление монетного номинала? – слегка нахмурился заяц.       - Конечно! – воскликнул мышонок, - сто грошей – одна крона, а десять крон – один златой!       Банкир согласно кивнул.       - А уточните, эта сумма получена честным путём?       - Честным, конечно же! – в голосе Данилки просквозила обида, - я – помощник кузнеца Прокопа, подмастерье, мы выполнили дорогостоящий заказ для баронессы Лессиль фон Пелль и получили за него оплату!       - Замечательно, - Сардин дёрнул ушами, - а на что Вы собиг’аетесь потг’атить ту малую часть, котог’ую не желаете оставить на депозите?       Данил напрягся от такого количества вопросов.       - Простите, Эрнест, не хочу показаться грубым, однако, позвольте поинтересоваться – вы так много интересуетесь мной... по какой причине?       Заяц вздохнул.       - Видите ли, милсдаг’ь Даниил, мы не псовый банк и в основном те, кто к нам обг’ащаются, являются исключительно дг’угимизвег’ями, - пояснил он. – Однако, здесь, в метг’ополии Империи, будучи не псом, очень непг’осто найти высокооплачиваемый честный тг’уд, а потому мы предпочитаем пг’оверять будущих инвестог’ов и заёмщиков. Посмотг’ите...       Банкир указал лапой на соседнюю кафедру, перед которой сжался в комок несчастный на вид енот.       - Это Михай Кодг’я, шестой г’аз выкупающий своё медное кольцо, - сказал Эрнест. – Естественно, с каждым залогом выкуп дог’оже. Полагаете, это мы его доводим до такого состояния такими г’асценками? Отнюдь, поглядите на его лапы – они тг’ясутся с пег’епоя, потому что его жена ушла от него к более удачливому еноту, а из пекаг’ни попёг’ли за мелкое вог’овство и тепег’ь его, клеймённого как вог’ишку, не бег’ут на честныйтг’уд.       Теперь пришла очередь мышонка вздыхать – действительно, жизнь на чужбине совсем не сахар, но это совсем не повод отчаиваться и опускать лапы, погружаясь на дно всевозможных пороков. Однако надолго в раздумья помощник погрузиться не успел – стоило ему моргнуть, как ушастая морда нависшего над ним банкира оказалась почти в притык к его собственному, Малнутритио мог даже поклясться, что когда вздрогнул от неожиданности, кончики его усов коснулись кончиков усов заячьих.       - А ещё мне нг’авятся симпатичные, юные даг’ования, вроде Вас, господин Даниил Малнутг’итио, - признался Сардин. – Потому и интег’есуюсь...       Помощник кузнеца заметно растерялся и стушевался, засмущавшись ещё больше, и попытался в голове воспринять это как шутку со стороны ушастого, хотя воспринял бы её, если бы это оказалось действительно шуткой, как неудачную.       - Не хочу снова показаться грубым, Эрнест, но сегодня я собираюсь потратить некую сумму на променад с одной... дамой, покорившей моё... сердце.       Во вздохе зайца послышалось обречённость и огорчение, а тон и манера его общения стали отстранённей и холодней.       - Как Вам будет угодно. Сейчас мы с Вами заполним фог’му и откг’оем депозит на Ваше имя...       Вклад был открыт, а вензель получен, хотя и не совсем так, как задумывал с самого начала Даниил. Только пять крон осталось на депозите, остальные он оставил у себя, два с половиной из которых разменял на гроши, чтобы не ударить в грязь мордой при сегодняшнем вечере перед Широй, как сделал это аристократ, только в буквально смысле; часть из них он потратил на новый гарнаж немарких тонов. Хотя у него и была идея разодеться на все деньги, чтобы выставить себя в лучшем свете, потом его ушастую голову посетила мысль, что если садовница, будучи прислугой, не имеет такого же заработка, как и он, то своим показушным пижонством он сделает только хуже.       Помощник кузнеца явился к назначенному времени и прождал совсем немного, прежде чем из-за угла вынырнула фигура примерно его роста в гардкорпе таких же немарких тонов и капюшоном, столь же немарких вязаных перчатках без пальцев и знакомым бантиком на хвосте.       Идлинг – таковой оказалась фамилия Ширы, призналась, что не знает ни одного достойного питейного заведения в городе потому, что её хозяйка, та самая вольфшпицфон Клифан очень редко её, куда бы то ни было отпускает и вообще, прислугу, особенно не псовых, держит в чёрном теле. Даниил знал только о Поющих Сиренах, но побоялся вести новую знакомую в порт, прослышав среди местных сплетен, что там орудует какая-то шайка ворья, да и сегодняшний случай с белкой-летягой изрядно постудил его храбрость в сердце, поэтому в первую очередь он предложил спутнице прогуляться по сумеречному городу, ещё не поглощённому мраком ночи, среди освещённых улочек, мостовых и площадей.       Оказалось, что у мышей достаточно много общего – она такая же сирота и беженка из марки ДиГрей, правда, своих родителей живыми успела застать, пусть и ненадолго и даже знать свою фамилию; так же попала в Воспитательный Дом, однако очень быстро его покинула, забранная в прислугу в усадьбу фон Клифан. Сперва её взяли в прислужницы – платок подать, принести чего-то и прочего по мелочи, только у неё дарования к этому делу не оказалось, зато ухаживать за цветами и живой оградой вполне, поэтому мышку Ширу устроили в садовницы. Жалование платили сущие гроши, в основном трудиться приходилось за еду, дозволений было совсем немного, читать и писать она умела только на Мышаиде и то лишь потому, что успела его освоить в детстве, будучи на две недели старше Данилы.       В конце концов, их лапки довели их почти до самого храма, неподалёку от которого между домов затесалась небольшая двухэтажная таверна с достаточно простым названием – "Разбитая кружка", о чём свидетельствовала вывеска, пусть и со скудным убранством, но хозяева знали своё дело, как в готовке вкусностей, так и в стоимости своих услуг. Зверья внутри было не протолкнуться, первый этаж был заполнен тихим, но весёлым шумом, а добрая их половина уже была "в дрова"; несмотря на общую внутреннюю неряшливость в уборке за посетителями, садиться можно было за стол, без опаски испачкаться.       Они заняли свободный столик; помощнику кузнеца ещё не доводилось пить спиртное, как и его спутнице, поэтому он заказал один на двоих "фирменный напиток заведения" у участливого и дружелюбного бармена леонбергера и что-нибудь съестное вприкуску, и когда тот ушёл, задал нескромный, но интересующий его вопрос:       - Шира, прости, а что случилось с твоими родителями?       Садовница поникла, прижав сильнее капюшон к голове и Данилка почти тут же заявил, что если эти воспоминания для неё слишком болезненны, то ими не стоит делиться. Шира ответила, что ему следует это знать, поскольку, вероятно, он либо не помнит случившегося в силу тогдашнего своего возраста, либо попал в город уже после тех злополучных событий.       Святая Война отняла у Клана Мышей целую марку – ДиГрей, и беженцы с неё повалили во все концы Империи. Император, понимая, какую важную роль в ней сыграли мыши – послужили буфером и той стеной, что не дала выплеснуться орде пустынников-северян на их земли, мудро распорядился принять беженцев, возведя или отдав в городах псов по кварталу, чтобы они впоследствии могли вернуться домой. Очень многим псам это не понравилось, да и другим диаспорам тоже, от чего вскоре последовали погромы мышиных кварталов. И в их городе был квартал, полностью отданный мышам, и был погром, в ходе которого из почти трёх сотен мышей в живых осталось меньше шестидесяти; её отца убил какой-то пёс-кмет, пригвоздив к стене вилами, когда отец семейства пытался защитить жену и детей, мать так же погибла в попытке спасти выводок, и только ей удалось его пережить почти чудом, попав в лапы священников, так же пострадавших за попытку унять погромщиков.       - И это преступление... это святотатство... осталось без ответа? – глубоко поражённый рассказом трепетно спросил Даниил.       - Лучше бы осталось... – Вздохнула Шира. – Потому что потом пришли они…       - Они?.. – не понял мышонок.       - Да. Рыцари Ордена Детёнышей Мора…       Конечно, последовало официальное расследование и даже кое-кого, в основном, для вида, наказали, но две стороны остались недовольны – держатели мышиных марок, как и большинство других мышей, и фанатичные волки, поскольку в ходе погромов пострадало немало жрецов Света, а всё из-за слабого влияния церкви в Клане Псов. Императору кое-как удалось угомонить фанатиков, рвущихся с цепи в безудержной жажде крови, когда по Клану Псов прокатилось то, что впоследствии назовут как "Месть Мертвецов".       Вера в Солнечный Свет, культ которой в мышином обществе занимает краеугольный камень, подразумевает не только быть милосердным к союзникам и беспощадным к врагам, но и беспрекословное подчинение нижестоящих членов общества вышестоящим в обмен на безоговорочную защиту первых вторыми. Как оказалось, у мышей не просто так большие уши, а пилигримы церкви Солнечного Света не просто так путешествуют по Империи, не только ради помощи нуждающимся, но и для сбора информации; почти безошибочно были выявлены истинные виновники гибели невинных мышей, хотя кое-где и были промахи и осечки. Облачённые в полные доспехи мышиные рыцари из ордена, обескровленного Священной Войной, прошлись по всем землям Клана псов, заглянув в каждый город, деревню, хутор, чтобы добраться до погромщиков. Они не убивали, не поджигали, не били, лишь насильно уводили виновников и их семьи за город, где закапывали каждого в отдельной яме заживо, как они поступают с еретиками. В общем счёте Клан Псов не досчитался около тысячи двухсот членов, включая щенят и стариков. Потому что рыцари в ответе запросто зверьё, обиженное такими же зверьми, да ещё и не по праву, так считали мыши. Очень многие надеялись, что это станет толчком к гражданской войне на почве религиозной неприязни, однако конфликт быстро спустился на тормоза почти в самом начале. У псов не такая модель общества, и бароны с графами Клана Псов только посмеялись над бедами черни, погрязшие в своих мелких сворах, интригах и конфликтах, воспринимающие всех, кто ниже их в феодальной лестнице как обеспечивающий их всеми благами бездумный скот.       Закончив свой рассказ, Идлинг глубоко вздохнула и посмотрела в остекленевшие глаза Малнутритио, чья картина мира навсегда не просто изменилась, но и треснула по швам. Несомненно, ему пришлось в своей жизни далеко не раз столкнуться с несправедливостью, оставаться один-на-один с бедами и передрягами, но в его мировоззрение не укладывалась мысль, что вот так, все, кто его окружают, друг друга ненавидят, призирают и плюют на всех с высочайшей башни.       Они делают это не со зла, а по незнанию...       В его голове отчётливо вспомнилась беседа с господином Иосифом Бен-Моссфутом. Его слова, глубоко засевшие в маленькую, но очень яркую, лучезарную мышиную душу:       Он показывает нам, что, как и прежде – нет веры другим, другие – безвольные, слабые, неразумные звери, которых своим примером мы должны привести в лоно Его, и тогда Он вновь станет всеблагим и всепрощающим...       - Тогда... это не правильно! – воскликнул помощник кузнеца.       Садовница вздрогнула, не ожидая подобной реакции.       - Нельзя отвечать злом на зло! – заявил Даниил, - а иначе чем мы тогда будем отличаться от них, ведь мы – избранные Им и своим достойным примером должны показать, что поступать как они – в корне неверно!       - И спускать все обиды? – нахмурилась Шира, - сколько раз можно подставлять щёку?       - Какой мерой судите, такой и судимы будете, - вспомнил мышонок текст из Священного Писания.       Садовница собралась что-то ответить, однако их диспут прервал бармен, принёсший мышиный заказ – кроме пары лепёшек одну глиняную кружку с бежевым однородным напитком.       - Дыханье зимы, - леонберг указал на кружку, - пьётся большими глотками.       Даниил понюхал напиток, коснулся кончиком языка – сладковатый, пахнет чем-то неопределённым, с чем он раньше не сталкивался, но приятно, и на запах и по вкусу. Мышонок поступил, как советовал пёс. Почти всё содержимое изо рта перетекло внутрь по глотке и тут же и рот, и внутренности словно обожгло нестерпимым холодом. От такой неожиданности помощник кузнеца схватился за горло, вместо писка вырвался тихий сип, а из ноздрей и рта повалил пар, словно он внезапно вышел на улицу в самую зимнюю, самую холодную из ночей. Далеко не сразу он смог отдышаться и вернуть не скованный хрипом и сипом голос и прежде он успел запихать в рот хороший кусок лепёшки в попытке подавить этот нестерпимый холод. Всё это действо вызвало у его спутницы тихий смешок, она так же сделала большой глоток и сама успела пискнуть прежде, чем пар повалил уже из её ноздрей и рта.       Ему было невдомёк, от чего так налились румянцем и его и её щёки и кончики ушей – от зимнего холода, вызванного выпивкой, от смущения друг перед другом или под усладой состоявшегося вечера...       - Прости, что возвращаюсь к этой неприятной теме, - стушевался Даниил, когда голос к нему окончательно вернулся, - однако... что сталось с выжившими мышами в городе?       - Ну... – Шира несколько растерялась от такого вопроса и ответила, только отдышавшись, - я, например, через церковь попала в Воспитательный дом, а что на счёт других... а почему ты спрашиваешь?       - Я тоже оказался в Воспитательном доме, но, если я правильно понимаю, после погрома; и я не знаю, кто я и кто мои родители, как я здесь оказался! – ответил самец, - даже фамилию я выдумал из прозвища...       Идлинг посочувствовала Малнутритио, но знала по этому поводу совершенно немного. Почти все из них, не покинувшие, так или иначе, после этого город, объединились в некоторое сообщество под предводительством некоего или некой "Девятки", ведущее совсем не честную деятельность – грабежи и контрабанда, причём они выжали другое подобное объединение, исконно занимавшее ту же нишу. И за малым вслед за ним не отправили и Воспитательный дом, в котором "несчастные сиротки неустанно трудились на хлеб насущный своей бандерши". Оно оказалось настолько влиятельным, что когда после воскресного богослужения она пожаловалась священнослужителю, что дворецкий фон Клифан несколько раз поколотил её за мелкий недочёт, через несколько дней его посетила парочка мышей и провела с ним беседу, после которой пёс принялся при встрече с ней взглядами вздрагивать, а агрессию выплёскивать на кого-то другого.       - Я искренне надеюсь, что ты сыщешь своё прошлое, - она улыбнулась и коснулась и его лапки своей собственной, - и... спасибо.       - За что?! – искренне удивился он.       - В моей короткой жизни подобное событие... первое, - призналась самочка, - мне разрешают покидать усадьбу лишь для воскресных богослужений и раз в две недели по своим делам...       - Ну... – самец замялся и растерялся, не зная, что ответить, в неловкости своей, погладив затылок.       - Ой! – Шира пискнула, глядя в окно, - так поздно! Мне нужно возвращаться в усадьбу, иначе мне влетит...       - Я провожу! – вызвался помощник кузнеца, усиленно подавляя нарастающий страх наступающей ночи.       Сумерки неумолимо уступали опускающейся на город ночи, кое-где на небе уже стали загораться далёкие звёзды; Даниил смог запомнить маршрут и, не смотря рвущееся из груди от страха сердце, не подал виду, спокойно доведя Идлинг до решётчатого забора усадьбы. У стыка двух частей только сейчас он смог разглядеть серьёзную прореху, через которую мышка оказалась во дворе.       - Это был прекрасный вечер! – призналась она на прощание. – Но ещё раз так мы погулять сможем совсем не скоро...       - А если... я приду... просто повидаться, твоя хозяйка и мажордом не будут против? – поинтересовался мышонок.       - Если мы не будем вытаптывать клумбы, мешать другим, и я не буду занята, то, надеюсь, что нет, - садовница говорила не уверенно, но с брезжащей в голосе надеждой.       Они умолкли в противоречивых чувствах – каждый разумом понимал, что встречу нужно заканчивать и расходиться, а иначе могут быть проблемы; но сердцем оба не хотели этого расставания, хотели продлить этот миг ещё на мгновение, другое...       - Получается... тебя никто раньше вот так... никуда не водил? – Малнутритио уже хотел попрощаться, когда слова его сорвались с языка сами.       - Нет, - горестно посетовала Шира.       - И никто не говорил, какая ты красивая?       Мышка уже собралась ответить, когда до неё дошёл смысл вопроса, и она дивно засмущалась, медленно отворачиваясь в сторону в попытке не показывать румянец на щеках, выданный пылающими прилившей кровью по капиллярам ушами. А потом она резко запечатала на его щеке поцелуй.       - До встречи, мой милый Дани! – бросила садовница на прощание, скрывшись в темноте усадьбы.       Данила едва смог промямлить в ответ:       - До встречи.       Мышонок весь залился краской, а сердце вот-вот проломило бы грудную клетку, вырвавшись наружу. Домой он не шёл, летел, окрылённый неизвестным доселе чувством, напрочь позабыв обо всех возможных страхах и волнениях, с блестящими глазами и концентратом счастья под бьющимся сердцем. Он нисколько не пожалел о непонравившемся ему напитке, вышедшем в приличную сумму, ни о потраченном времени не за книгами или другими вещами, которые иные могли бы назвать "полезным". Вообще, сейчас его, возможно, впервые за всю его короткую жизнь абсолютно не волновало чужое мнение и слова, а на первом месте стояла радость от проведённого времени и главное – всеобщая благодать от прекрасного вечера, проведённого в компании очаровательной, милой, прекрасной мышки по имени Шира.       На радостях домой он пришёл пьяненький, но не от алкоголя; даже приложился мордой в дверь кузницы, погружённый в свои размышления, но даже крепкий удар не выбил его из грёз, хотя и встревожил Прокопа, как раз готового отойти ко сну.       - Данилка, мальчик мой, всё в порядке? – встревожился кузнец.       - Абсолютно... прекрасно, - мышонок смотрел на пса немигающими, круглыми, что крона, глазами, а с его морды не сползала дурацкая улыбочка.       - А-а-а... – шнауцер понимающе закивал, - теперь всё понятно... Ложись-ка спать, дружок.       Пёс, в общем-то, и ожидал, что его подмастерье не станет выкидывать какие-либо фокусы, изучив его хорошенько за время их общей работы, но понимая, какой бурей чувств сейчас обуян мышь.       Поутру они, впрочем, выветрились, хотя и не до конца; Даниил витал где-то в облаках, периодически не попадая или не точно ударяя по заготовкам.       - Ты что, окосел?! – прорычал Доброжир при виде очередной попорченной помощником кузнеца заготовке.       - Глупый ты, - нравоучительно заметил шнауцер, - твоё сердце ещё не познало это чувство...       - Какое, мастер? – не понял медведь, - бодун что ли?..       - Любовь, - вздохнул кузнец, - оно распаляет сердце не хуже кузнечных мехов, заставляя раскалённую магму течь по нашим венам...       -... и портить заготовки, - буркнул молотобоец, - или отбить себе пальцы.       - А жениться когда будешь?       Данила чуть не совершил предсказанье диаспорного медведя – молоточек за малым не опустился на мышиные пальцы.       - Т-так рано ещё! – засмущался мышонок, тряся ушастой головой, - вот как мастером настоящим стану, тогда и женюсь! Женюсь на ней!       - Станешь или признают? – хитро сощурился Прокоп.       - А разве это не одно и то же, тятька? – Малнутритио захлопал своими глазами-бусинками.       Крепкая пёсья лапа потрепала его по макушке.       - Вырастишь – поймёшь, малыш...       После этого разговора Даниил вновь стал собранным и дело снова пошло в прежнем направлении. Каждый вечер после работы, всё меньше и меньше уделяя чтению книг, мышонок уходил из кузницы к расписной усадьбе, чтобы хотя бы одним глазком увидеть его прекрасную Ширу, которой он посвящал почти все работы. Прокоп тоже без дела не сидел, то и дело подначивая своего подопечного на женитьбу, а тот отнекивался, ссылаясь на получение мастерского признания. И за язык его никто не тянул...       В разгар месяца лета, после очередного рабочего дня, шнауцер заявил:       - Мальчик мой, сегодня ты никуда не пойдёшь...       - Почему? – удивился подмастерье, захлопав глазами.       - Потому что тебе предстоит выспаться перед экзаменом... – Заявил кузнец.       - Экзаменом?!.. – ещё больше удивился Даниил.       - Да, мальчик мой. Как ты два дня назад выковал тот кинжал, так и понял я – пора тебе мастеровую грамоту получать. Тебе следует отдохнуть, лечь сегодня пораньше...       - Нет! – воспротивился Малнутритио, - я должен её предупредить! Пусть она помолится за меня и мой успех!       Шнауцер фыркнул в бороду, одарив его тёплой, отеческой улыбкой.       - Если мастерство есть – молитвы не нужны, ты справишься и без них.       - Но молитвы важны для нас, мышей, - заверил его подмастерье.       Кузнец покачал головой.       - Отправь письмо. Тебе лучше отдохнуть перед завтрашним экзаменом...       Перечить названному отцу мышонок не стал, быстро размашистым от волнения подчерком настрочил письмо угольком на пергаменте, запечатал и передал через посыльного. И только когда он уже собрался с Прокопом ложиться спать, в двери постучали – щенок-посыльный принёс ответ, намалёванный так же угольком на обратной стороне на Мышаиде:       Я буду молиться за тебя, мой милый Дани.       Сон у Данилы шёл плохо, а потому утром его разбудил Прокоп. Он сочувственно посмотрел на названного сына, возможно, даже хотел сказать о переносе экзамена, однако Малнутритио решительно сбросил с себя дрёму, привёл себя в порядок и мастер с подмастерьем отправились в большое здание почти в центре города, которое мышонок часто проходил мимо, но не обращал на него внимания.       Внутри собралось полдюжины псов на вид важных и крепких, в их движениях угадывались отработанные годами движения кузнецов и молотобойцев. Работа была выставлена не хитрая, но и не самая простая – выковать достойный меч, с хорошей закалкой и крепостью, и чем быстрее, тем лучше. Получится у Даниила сделать такую вещь, выдадут мастеровую грамоту, внесут в списки гильдейских мастеров, слава и почёт ему; не получится – не видать никогда отныне ему звания мастера, всю жизнь оставшуюся прозябать в поддавалах и носильщиках, помощниках. Мастера высмеяли мышонка, несмотря на неодобрение шнауцера, когда тот перед работой попросил табурет, не доставая до стола.       Но чужое охаять – много ума не надо, а своё придумать – не одну ночку с боку-на-бок перекатишься. Глаз у Данилы – верный, лапа – смелая, хорошо дело идёт; одно ему только не по нраву – трудности много, а красоты ровной вовсе нет. К высоким температурам он привык, тем более, облачённый, как следует; привычным был льющийся ручьями пот, когда он подготовил крепко сжатые в лапках клещи, после чего размягчил руду с помощью пламени. Правильный, равномерный стук, закалка, смрад, огненное пекло, обточка и заточка, и через несколько часов лезвие меча было готово; ещё некоторое время ему потребовалось, чтобы выковать гарду и яблоко с хвостовиком, из дерева выстругать самую рукоять, и, в конце концов, меч был готов. Оружие пошло по лапам мастеров, попробовали на манекене, на овощах; клинок прошёл испытания, оставшись без зазубрин, рассекая плоть и не тупясь о металл...       Как Данила мастерский патент получил, так дела у них стали ладно катиться – два мастера лучше, чем один; только вот недолгой радость была, вскоре Прокоп от дела отошёл, оставшись в кузнице скорее как наблюдатель, а кое-кто видел в нём лишь старого нахлебника. С каждым днём шнауцеру становилось всё хуже и хуже, день сидел, два – лежал. И только сейчас до Малнутритио дошло, пришло осознание, которое он всё оставшееся время глубоко прятал в самые удалённые уголки подсознания, которым не решался делиться даже со своей возлюбленной Широй...       Прокоп умирает...       Он не делился с ней переживаниями, не хотел казаться слабым, испуганным, маленьким мышонком, а настоящим и взрослым самцом, но радость от получения грамоты сдержать не смог и именно тогда, на радостях у них случился первый поцелуй. Неумелый, чрезмерно эмоциональный, через решётку забора, на газах у кучи зверей и под ор мажордома, однако в тот момент мыши были счастливы, как никогда.       И в тот день никто из них не подозревал, как круто вскоре изменится их жизнь...              Он проснулся в то утро, как обычно, умывшись и позавтракав, принялся за труд; Прокоп спал на своей лежанке, что в последнее время стало обыденностью, частенько он даже не просыпался и к середине дня, несмотря на грохот молотов, наковальни да заготовок и шипения металла. Малнутритио не стал, как и прежде, тревожить названного отца, как и явившийся Доброжир. Работа кипела, хотя особых заказов на тот день не было, следовало пополнить запасы на продажу.       Возможно, ситуация была бы в корне другой, если бы медведь с дуру не залупил молотом себе по лапе, когда набалдашник соскользнул с изготовки. Дико взревев, молотобоец засказал на месте, схватившись за поражённое место и, несмотря на все увещевания своего мастера, с грохотом рухнул на полку с только что выкованным оружием, не выдержавшей всей массивной туши. Часть оружия была безнадёжно испорчена, что-то ещё можно было спасти, а что-то не пострадало вовсе. Вот только не это напугало почти до немоты Даниила – даже на такой ор и грохот должен был разбудить шнауцера, однако старик даже не дёрнулся.       Мышонок почувствовал, как холодеют его лапы.       - Прокоп... – Он медленно подошёл к лежанке и несильно сначала толкнул, потом затряс за плечи пса, - тятька...       Его окатило обжигающим холодом не хуже, чем в тот раз, когда он впервые с Широй выпил "Дыханье Зимы" – кузнец на ощупь был холодный, как сталь, тяжелый, как кузнечный молот, и никак не реагировал на прикосновения.       У Даниила пошла голова кругом.       - Лекаря... лекаря, скорее!       Он понёсся сломя голову, не разбирая дороги, к аптечному тупику, в который последнее время зачастил для приобретения лекарств для названного отца. Это был первый раз в жизни, когда он не извинялся за то, что кого-то невольно толкнул или задел, наступил на чью-то лапу; сейчас это казалось ему таким мелочным и таким незначительным по сравнению со случившимся. Что было духу и сил, он заколотил в знакомую дверь, растолкав других недовольных этим посетителей, с воплем:       - Мастеру Прокопу плохо!       Если бы не знакомое имя кузнечного мастера, аптекарь приказал бы своим молодчикам поколотить нарушителя спокойствия, а так он собрался быстрее ветра и столь же резво рванул по мостовой, уже сам причинив многим встречным неудобства; мышонок едва поспевал за псом. Доброжир так и замер среди груды металла, ни живой, ни мёртвый, втащившись немигающим взглядом на лежачего на лежанке хозяина кузницы.       - Прости, малыш, - выдохнул аптекарь, коснувшись Прокопа, - но лекарь ему уже не поможет...       Мир в один миг рухнул со звоном расколовшегося на тысячи осколков лезвия.       - Я позову некромантов, - сообщил пёс, - долгих прощаний устраивать здесь не стоит, господин Прокоп отдал душу уже доброе время назад...       Некромантами называли зверей, занятых посмертным вскрытием покойников, если требовалось установление причины смерти, подготовкой их к похоронам и прочему сбору мёртвых тел по городу во избежание чумки и других моровых болезней.       Он помнил, как перед сном они друг другу желали спокойной ночи, не подозревая, что более никогда этого не сделают, каждый по своей причине.       - Я... мне нужно... кое-куда сходить, - кое-как смог выдавить из себя Даниил.       - Вас долго не будет? – поинтересовался аптекарь, - без Вас похороны мы не сможем начать...       - Нет... не долго, - чувство долга, привитое названным отцом, заставило мышонка напрячь все свои внутренние резервы – ему не хотелось задерживать других, - к усадьбе фон Клифан...       - Как скажете, - кивнул пёс, - мы как раз всё подготовим.       - Мне... это... надо подготовиться, - Доброжир кое-как выкарабкался из-под завалов, - а то в этом... как-то...       Мышь разрешил медведю уйти, сам так же покинув кузню, стараясь понапрасну не терять ни минуты, и вскоре в лёгком беспамятстве дошёл до решётчатых ворот, у которых его встретил валет.       - Простите... можете позвать мажордома? – попросил Малнутритио, - меня зовут Даниил Малнутритио, мастер кузнец...       Пёс не стал выкобениваться понапрасну, когда услышал последние слова и взглянул на развёрнутый патент, молча удалился и вскоре к воротам знакомый надменный бульдог.       - Добрый... день, - это приветствие кузнецу далось невероятным трудом, - простите, не сочтите за грубость, однако я бы хотел попросить Вас великодушно на сегодня отпустить Ширу Идвинг... я заплачу... если нужно...       - На каком основании, сударь? – голос мажордома отдавал холодной надменной презрительностью.       Даниил поднял взгляд затуманенных глаз, не способный сфокусироваться на испуганной на миг морде пса и обречённо выдохнул:       - Мастер Прокоп... скончался сегодня... похороны вот-вот начнутся... я не вынесу эту ношу... сам. Пожалуйста... я прошу Вас, господин...       - Примите мои соболезнования... – Маска надменности треснула, и бульдог показал своё истинное сожаление и раскаяние, хотя и вовсе не потому, что мог обидеть мышонка. – Обождите тут...       Прокопа знали многие, и смерть его мало кого могла бы оставить равнодушной.       Пса не было некоторое время, однако вскоре он явился совсем не один, а вместе с испуганной мышью, перепугавшейся вдвойне обычного, завидев знакомого у ворот.       - Мой милый Дани, что-то случилось? – спросила она, видя, как с её избранника словно стекли все краски после дождя.       Голос его дрогнул, надорвался:       - Прокоп умер... я не справлюсь с этим... сам.       Она пискнула, посильнее натянула капюшон, положила свои лапки на поникшие мышиные плечи. К чести мажордома, он отпустил Идвинг, даже денег не взяв. Кузнец снова выпрямился, подобно натянутой тетиве, из последних сил держась на внутреннем стержне, и пытался казаться не таким раздавленным, пока они вдвоём шли обратно.       У кузницы собрались почти все иные мастера кузнечного ремесла, охали и вздыхали собравшиеся соседи, не занятые очередными трудами, сновали туда-сюда в глухих балахонах некроманты, между домом и телегой с лежащим в ней завёрнутым в саван телом. Мышонку словно небеса упали на плечи...       Спустя ряд формальностей процессия двинулась за город, к тому месту, которого бывший помощник подсознательно боялся – кладбищу, у мышей ведь его нет, их покойники сгорают в пламени. Каждый из мастеров поддержал мышонка, кто как мог и как умел, словами, жестами, взглядами, в этот раз равнодушным не остался никто. А вот соседи остались при своих делах, потому что ещё работать нужно и вообще. Доброжир тоже не явился, по неизвестной причине и Малнутритио считал, что медведь, таким образом, мстит покойнику за свои мелочные обиды, так ему хотелось стать мастером, а пёс, негодник такой, взял, и не выбрал его...       Данила слышал множество увещеваний от каждого из течения Триединой Церкви, что смерти не нужно бояться, а ждать её, как старого друга, ибо она даёт путь новым душам в царство земное, отдавая взамен покой прожившим. Они говорили о смерти личной, но почему-то ни один священник, друид или жрец не говорил в таком тоне о случаях, когда смерть приходит в их дом, но обходит стороной.       Каменная ограда погоста поросла мхом, бережно выстригаемая почитателями Тьмы, теми самыми, на кого возлагалась непосильная ноша по основным процедурам захоронения; их встретило двое псов в тёмных балахонах с мрачным диском на шее у каждого. Без каких либо слов каждый из них, вооружившись лопатой, принялись выкапывать могилу для нового покойника. Не мудрено, что опытные могильщики быстро управились со своей задачей, однако остановились в ожидании остальных участников похорон. Шира почувствовала, как мышиные лапки её избранника холодеют и всё крепче сжимают её собственные; казалось бы, ещё немного, и беспристрастным почитателям третьего аспекта Триединой церкви придётся делать ещё одну копанку...       Вскоре прибыл на похороны пёс в свободных одеждах "природных тонов", с капюшоном, увенчанным ветвистыми оленьими рогами и саженцем древа в руках – друид, второе, и связующее звено триединства. А ещё немного погодя добрался до кладбища и священнослужитель Света.       Данила всегда думал, что похороны – это мрачное холодное утро, дождь, грязь, сырость и пространная, леденящая пустота; когда хоронили Прокопа, то был светлый, тёплый сухой летний день, а в груди кроме острой боли пылало неугасимое пламя тягучей, мерзкой боли...       Церковное учение гласило, что когда зверь умирал, его душа не могла самостоятельно покинуть бренные останки без соответствующего ритуала. В первую очередь, ему следовало обрести покой и оставить метущие страсти во тьме, куда он помещался её последователями и почитателями, в сырую могилу. Затем, когда Тьма поглотит все страсти, пороки и грехи, которые были у зверя, душе необходимо возвратиться во Свет, но сделать сама она это не сможет, так крепки и глубоки объятия Тьмы и сырой земли. И только корни Древа, его ствол, его стебли, помогут отчистившейся душе проследовать ввысь, через крону ветвей и листьев раствориться во всеблаженстве, милостивой благодати Света.       Когда служители Тьмы опустили тело в могилу, Даниил держался, чувствуя, как не выдерживают его маленькие мышиные плечи тяжести небес; держался и когда погружённое в пустоту сырой земли тело принялись закапывать землёй. И даже когда друид посадил у лап захороненного кузнеца саженец. Но когда священнослужитель затянул заунывную молитву, колени предательски задрожали и мышонок упал на них, хотя и трава, и Шира, заметно смягчили удар – если бы не мышка, не её поддержка, тёплые объятья, помощник кузнеца мог бы и не покинуть кладбища.       Даже небеса не казались такой тяжкой ношей, как та, что прибивала его к земле и шла она далеко не с небосвода...       Панихида закончилась на удивление быстро, ещё быстрее, чем предпохоронное прощание с покойником. Отслужив мессу, жрецы, за исключением почитателей тьмы, покинули кладбище, друид предварительно повесил на ствол табличку с именем и годами жизни Прокопа; для них это самая простая обыденность. За ними последовали и мастера, каждый на прощание положив лапу на плечо Даниила, у могилы остались только мыши и почитатели тьмы, вскоре так же ушедшие в часовню по своим делам.       Он этого ждал, ему совсем не хотелось свидетелей. Когда у могилы остался только он и садовница, из его глаз-бусинок покатились обжигающие слёзы, падающие на сочную траву; Малнутритио принялся горько плакать, не сдерживая ни стоны, ни писк, ни всхлипывания. Самочка чувствовала, как бьётся в агонии мохнатое тельце её избранника, как скрючиваются вцепившиеся в плечи и спину пальчики.       Он посылает нам испытания, и мы должны пройти их достойно...       Спустя долгую истерику эти слова всплыли в ушастой голове; впрочем, едва ли даже сама Шира стала бы осуждать Данилу за эти рыдания, в конце концов, он потерял зверя, которого считал отцом, который его вырастил, подарил надежду на жизнь. Самого же кузнеца за свои рыдания вскоре накрыла вона стыда за своё поведение.       - Не держи внутри свои печали, мой милый Дани, - Идвинг, словно нутром ощутила снедаемое его чувство, - тьма не должна поселиться в твоём сердце, дай ей выход и пусть горесть утраты никогда не...       Он словно ждал этого позволения и, не дав досказать всю мысль, разрыдался снова, в этот раз навзрыд, уже повиснув на тонких мышиных плечах. Её этому научил приютивший в церкви на короткое время после погрома священник.       Лучше он выплачется сейчас, чем будет горевать всю оставшуюся жизнь. Лучше пусть сейчас его душу покинут страдания и боль, чем изувеченное ими сердце пронесёт их через всю жизнь, превратив её лучезарного Дани в жестокого, кровожадного беспощадного Кровоглаза Иосифа Бен-Моссфута или Девятку...              Первый день вступления в наследство не был отягощён работой, скорее скорбью утраты; Доброжир на работу пришёл, а про похороны попытался отбрехаться, что ему нечего было на них одеть, чтобы не выглядеть "невежественной деревенщиной". К середине дня медведь заявил, что "раз работы нет, то и делать ему в кузнице нечего" и не смотря на все возражения своего мастера, ушёл. Даниил оставшуюся половину дня проходил в прострации – с таким молотобойцем работа у них не сладится и с надеждой и лёгкость радостью воспринял стук в дверь, ожидая первого своего заказчика.       К его сожалению, это был не он...       Беспризорники, бывшие его соседи по Воспитательному, дому ворвались резко и неожиданно, повалив его на пол. Били много и больно, без объяснения причин, но перестали, как только мышь принялся закрываться лапами, вероятно, по наставлению – кузнец работает лапами, а без них не будет прибытка. Как только пелена боли ненадолго отступила, а перед глазами перестало мельтешить, перед собой Малнутритио увидел Фриха.       - Ну что, выродок, не ждал меня? – усмехнулся пёс в хищном оскале. – Напряги свои уши – ты теперь платишь нам, отдаёшь нам всё и делать будешь то, что укажем, Доброжир проследит; а иначе если не мы, то он тебе объяснит, что ты не прав. И не надейся, никто тебе не поможет – страже плевать на вас, мышей, рыцарей твоих рядом нет, Прокоп сдох...       Перед уходом налётчики выгребли со стоек всё оружие и броню, все деньги, ещё немного попинали свою жертву и растворились за порогом в ночной мгле, оглашая округу заливистым хохотом, не обшарив лишь подпол, в котором был спрятан меч, выкованный на экзамене. Его при следующей их встрече мышонок хотел подарить сиру Бэн-Моссфуту...       Боль растеклась по телу, Даниилу казалось, что он захлебнётся, лёжа в луже собственной крови, рвоты, слёз и мочи, но ещё больше его сковывала обида и бессильная злоба в невозможности привести своих обидчиков к ответу, хотя бы в данный момент. О молотобойце у него сложилось не самое приятное впечатление, но чтобы вот так, по сути, предать своего мастера ради мнимого ощущения занять его место, с возможностью постоянного унижения, подчинения и, если потребуется применения силы...       Когда в дверь постучали лёгким, но настойчивым боем, Малнутритио вздрогнул – если бы беспризорники вернулись, стучаться бы не стали. Волевым усилием ему дался подъём с окровавленного пола на лапы и хромая походка к двери, в которую продолжали неустанно лупить. Дрожащей от боли и усталости лапой Даниил открыл дверь и едва не вывалился за порог кузницы, а потом и вовсе снова распластался на полу, не удержавшись на нижних лапах. Перед глазами всё плыло, хотя ему удалось разглядеть двух столь же не высоких, как и он сам зверей в гамбезонах и капюшонах с платками, закрывающими нижнюю часть морды, а так же блеску лезвий их кастетов. Они явно собирались пустить их в ход против мыши, однако заметно растерялись, обнаружив свою жертву на полу, в полуживом состоянии.       - Погляжу, что вечер у Вас не задался, господин кузнец, - голос эхом наслаивался на какофонию звона в ушах, раздающийся откуда-то у порога. – Кто ж это так Вас посмел?       Остатками сознания Малнутритио смог удивиться, как гость поднял его на лапы, удивительно бережно и столь же уложил на лежанку; перед слипающимися глазами жертвы избиения плыли образы, но в один миг он смог сосредоточить взгляд на фигуре перед ним. Невысокий, большеухий, светлошёрстный мышь в кожаной чешуйчатой броне, обшитой воротником из овчинки. Его предупреждали, что в городе действует шайка мышей, собирающих оплату с сородичей в обмен на защиту или на вид её оказания.       - Вы пришли... за данью? – прохрипел Даниил на Мышаиде.       - Вы неверно излагаете мысль, - ответил ему мышь на их родном языке, - мы не собираем "дань", мы берём плату за защиту, включая от подобных мерзавцев.       - У меня... ничего нет... Они всё... забрали... – Кузнеца бросило в лихорадку, и пот ударил по его мохнатой тушке, словно он у раскалённого горна.       - Не извольте беспокоиться, господин кузнец, - его сородич умудрился в этом бардаке даже найти простыню и накрыть избитого зверька, - поскольку это наша первая встреча, мы и не собирались взымать плату. Вы только скажите – кто это сделал?       Малнутритио тяжело сглотнул и выдохнул:       - Беспризорники... из воспитательного... дома... Домовладелица их... натравливает... желчная... жадная старуха.       Его сознание начало плыть, поэтому, а ещё из-за платка на морде он не смог разобрать речь одного из подручных громил, но смог различить, как тот в злобе стучит по ладони кулаком, в желании пустить его в дело.       - По наводке... моего... молотобойца, - добавил мышь.       - Кто он? – поинтересовался лидер разбойников.       - Медведь... Доброжир...       - Где живёт?       - Не знаю... диаспорный...       Одноглазый что-то спросил у второго сообщника и тот закивал в ответ.       - Мы решим эти проблемы. В следующий раз, если Ваш молотобоец повторит подобную выходку, Вам придётся искать другого молотобойца...       Троица почти успела покинуть кузницу, когда Даниил из последних сил спросил:       - Кто... вы?       - Ох, конечно, где же мои манеры! – Мышь отвесил лёгкий поклон, хотя кузнец различить это едва ли смог, - я известен как Девятка.       Прежде чем уйти в ночь, тот бросил вместо прощания:       - О, и да – не беспокойтесь о страже, а на любые их угрозы ссылайтесь на меня. Если их жалкие душонки им дороги, они всё поймут...       Сон в эту ночь у мышонка был беспокойный, тяжелый и мучительный; его то лихорадило, то знобило, то сковывало мёртвым грузом, то бросало в метания, и он не знал, сколько ему потребовалось времени, чтобы погрузиться в долгожданное беспамятство. Пробуждение тоже далось тяжело, маленькое тельце болело так, как никогда, даже после самого напряженного дня в кузнице. Весь мокрый, и не только от пота – под собой, на лежанке, он обнаружил растёкшееся пятно, в горле пересохло, а за окном стояла середина солнечного дня – кузнец понял это по гомону на улице. Впервые за свою сознательную жизнь он проснулся не спозаранку, пусть и не по своей воле; Доброжир на работу не пришёл, хотя заявлялся всегда, вероятно, тоже не по своей воле...       Далеко не сразу Даниил смог понять, что кто-то стучится в дверь кузни, совсем не столь настойчиво, как этой ночью, но без передыху. Пискнув от боли, он доковылял до входа и отворил, впустив внутрь стражника-овчарку и какого-то прислужника-крысарика, не особо препятствуя их входу внутрь.       - День добрый, - поздоровался крысарик, - Ганс Шнитхе, послан городским советом по поводу случившегося ночью происшествия?       - Нападения на мою кузню шайки грабителей? – поинтересовался Малнутритио.       - Нет... – Ганс крайне удивился, вытаращившись на собеседника, - а... на Вас ночью напали, мистер?..       - А по мне не видно? – кузнец обвёл свою распухающую от синяков и ссадин морду.       - Ночью случился пожар. – Шнитхе не обратил внимания на этот пассаж, - сгорел воспитательный дом...       От этой новости мышонок вздрогнул.       - Вас это так побеспокоило? – это не осталось незамеченным для прислужника.       - Я рос там... какое-то время, - ответил Данил, - а потом ушёл оттуда: зачем мне этот клоповник, когда у меня есть патент мастера оружейного кузнеца от Гильдии? Они решили, что я не прав...       - Значит, они заявились к Вам, ограбили Вас, мистер?.. – крысарик пристально посмотрел своими тёмными глазами на мышонка.       - Вы не можете не знать моего имени, мистер Ганс, - выдохнул Даниил. – Вы заявились ко мне с расспросом о пожаре, хотя могли точно так же зайти в любой из домов. Вы знаете моё имя и фамилию, и язык у Вас не отсохнет, чтобы его назвать...       - Следи за своим языком, мышь! – огрызнулся стражник, - а не то он у тебя не только отсохнет!..       Мышонка этот разговор утомил – мерзавцы избили его ночью, он скован болью, а две блохастые шавки ввалились в его святую святых и теперь не только донимают своими глупыми расспросами.       Те самые, что должны были его защищать и не исполнили свой долг.       -... а потом Вы подожгли воспитательный дом? – проглотив обиду и кусок вопроса, в лоб спросил Ганс.       - Если это шутка, то очень глупая и не смешная, - процедил кузнец. – Я едва могу по кузнице ходить... я под себя ночью сходил...       - Обоссышь, - овчар усмехнулся в кулак.       - А вы, вместо того, что бы доблестно исполнять свой долг – защищать граждан и карать преступников, трусливо ищете козлов отпущения! – Даниил не выдержал и сорвался на крик.       - Как ты смеешь?! – взвился крысарик, - жалкая чернь! Серая мышь!       - Быть может я и простая мышь, но Девятка – нет! – выпалил Малнутритио, указав на двери, - а если вам дороги ваши трусливые шкуры – убирайтесь и приходить сюда не смейте более!       Шнитхе набрал воздуха в грудь, вероятно, для громогласного требования арестовать бунтовщика, смевшего перечить и что-то тут ещё говорить беженца из мышиных земель, когда стражник схватил его и буквально вышвырнул прочь из кузни. На его морде, мелькнувшей лишь на мгновение прежде, чем столь же резво ретироваться прочь без прощаний, мышонок разглядел те же эмоции, что он видел у домоправительницы при её общении с Кателейн – страх и ужас. Крысарик тут же взвился и принялся бранить овчара, пусть и на собачьей латыни, однако тот что-то рявкнул в ответ, зашипел, и голоса вмиг стихли, в шуме оживающей улицы можно было расслышать лишь две пары удаляющихся шагов. Кузнец не ожидал, что упоминание вчерашнего сородича вгонит служивых псов в такую панику, и что его слова окажутся истинными.       Работать сегодня Даниил не стал; сил, да и желания не было. Кое-как, собравшись с духом, доковылял до аптечного переулка, в долг смог купить лекарств, обещался отдать с первого заказа; к его удивлению пёс, так похожий на покойного мастера, поверил ему, отпустив какие-то настойки и несколько бинтов, рассказав, что, как и куда прикладывать. Вернувшись в кузницу, мышонок принялся за повседневные заботы: убрал беспорядок после ночного погрома, проверил кладовую – к счастью, еду грабители не тронули, кое-как постирал простыню с подстилкой лежанки. Пока занимался, думал – выжил ли кто-либо из беспризорников? Ведь среди них не все были такими же негодяями, как Фрих, и уж тем более домоправительница. Осталась ли в живых она и будет ли мстить? Хотя, с учётом выходки Девятки это едва ли случится. К вечеру боль вернулась, хотя лекарь объяснил, что вечером всегда тяжелее, чем утром, да и лекарства начали действовать.       Снедаемый ночными болями и мукой совести за возможные невинные жертвы, он долго не мог уснуть, крепко задумавшись обо всём, что случилось, что было и что могло бы произойти. Ему три с половиной месяца, за душой – ни пяти своей земли, ни гроша, всё забрали ныне покойные беспризорники, кузня – названного отца, и гильдия может её без труда отнять, если им вздумается. И, тем не менее, Даниил не желал зла, не хотел крови других, хотя мог бы поклясться, что другие уверены, что это не так, что они сами считают иначе. Законное требование по праву рождения – хвост за хвост, глаз за глаз, зуб за зуб. Когда добросердечность низвергается до порока, а замкнутая угрюмость и готовность в любой момент прикончить обидчика возводится в ранг благодетели, подобные Девятке становятся новыми кумирами, несущими решительное правосудие на крови обречённых на гибель жертв. Порочный круг насилия, побеждаемого лишь ещё большим насилием, замкнулся, и такая тоска взяла сердце Малнутритио.       Но если мы – избранные, то почему Солнечный Свет отвернулся от нас?       Силы почти оставили бренное тело, когда ушастую голову осенило, почему господин Бен-Моссфут так печален и не признаёт себя героев; почему среди благоволения в голосе Ширы при его упоминании звучали ноты злости. В самый тёмный час нужды он стал тем светочем, тем примером для обездоленных мышей, что насилие можно избежать либо ещё большим насилием, что веры другим зверям, как неправильно истолковывающим поклонение неверно. Объявивший себя избранником Солнечного Света, он не справился с этой задачей, по крайней мере, так искренне считал сам.       И теперь искренне хотел искупить свою вину.       Силён не тот, кто огнём и мечом вырезает и выжигает старые обиды; силён тот, кто способен прощать...       От этой мысли на душе у кузнеца заметно потеплело, и боль отступила, погрузив, наконец, утомлённые тело и разум в долгожданный сон...       Доброжир пришёл утром, почти как обычно, не считая небольшой задержки и Даниил понял, почему это же он не сделал вчера – добрый синяк расцветал на его помятой морде осенними красками, а в походке читалась заметная, не свойственная молотобойцу хромота. Они на короткий миг пересеклись взглядами, и в медвежьем мышонок прочитал всё те же эмоции, что ему уже ни раз приходилось наблюдать – страх и ужас, а сам косолапый вздрогнул, словно его окатили ведром ледяной воды. Не говоря не слова, обойдясь полукивками, звери приступили к привычному труду; с тех самых пор Доброжир не то, что не перечил или припирался со своим мастером, даже боялся заикнуться, хотя кузнец не знал, что такое Девятка и его подручные с ним учинили, не считая помятой морды. Аптекарь очень неубедительно сделал вид, что удивлён возвращённому долгу и деньги принял, без процентов.       Шира плакала горькими слезами – и когда в один день он прихромал к ней, спустя несколько дней после пожара; плакала от известия, что теперь он под покровительством Девятки, считавшегося псами в городе мясником и его отбитыми на всю голову головорезами. Он утешал её как мог и как умел.       Это и ещё ряд значимых моментов – всеобщее собачье нескрываемое презрение, монотонность и повторяемость работы без излишек, и отсутствие видимой похвалы даже со стороны других гильдийцев выжали Малнутритио, словно тот самых сухофрукт спустя уже несколько дней после принятия им бразды управления кузницей.       Спустя несколько дней после пожара в кузницу вошёл посетитель, которого те совсем не ожидали, да и мышь, по правде говоря, тоже – выше всех присутствующих собак волк в кольчужном хаубреке с табардом лазурного покроя с выгравированным символом в виде злотого диска, от которого в четыре стороны расходились по четыре линии, в раскрашенном под эту расцветку барбюте.       Волки хоть и переняли от псов веру в Свет, оказались гораздо набожнее, благочестивее и фанатичнее прародителей официальной церкви Империи. Если священнослужитель для псов фигура номинальная, полагающаяся больше на увещевания и молебны, то для волков жрец, прозванный "Волчьим Пастырем", часто не только советник и помощник в любом деле, но и единственная защита деревень, окружающих его часовню, от нечисти, мертвецов и просто бандитов, а Лендграф, по совместительству лидер и светский и духовный.       - Да прибудет с вами свет! – сказал волк вместо приветствия, оперев лапы в кольчужных перчатках на опёртый в пол двуручный пернач.       - Пусть солнце всегда озаряет Ваш путь! – ответил ему мышь.       - Проклятые богохульники попортили мой доспех, - волчий пастырь указал на заметную дыру на боку хаубрека. – Его следует починить.       - Простите, я не знаю Вашего имени, - сказал Данил.       - Зигфрид Хайнрих, - представился волк.       - А разве Свет не оберегает Вас? – поинтересовался кузнец.       - Разумеется, Свет оберегает! – воскликнул Зигфрид, - но, по правде говоря, он оберегает лучше, когда на мне мои доспехи...       Волк стянул доспех и предъявил его Малнутритио; требовалось вытягивать проволоку, готовить кольца и заделывать прорех, вероятно, оставленный узким острым предметом, ронделем, копьём или чем-то подобным.       - Милсдарь Зигфрид, не желаете приобрести щит в дополнение к своей защите? – поинтересовался кузнец.       - Мой щит – моя вера! – пылко заявил волчий пастырь, однако, несколько смущённо, добавил, - я полагаюсь больше на своё проворство и малый вес брони...       Даниил не мог никак понять – волк перед ним действительно такой простодушный или он умело прикидывается недалёким простачком. Впрочем, не его это было дело.       - Сто двадцать три гроша, - предъявил стоимость кузнец. – Или одна крона и двадцать три гроша...       - Церковь заплатит! – заявил Хайнрих.       Подобная уверенность совсем не радовала мастера – волк пришёл со своим уставом в чужой монастырь, что могло вызвать серьёзные проблемы.       - Не заплатит, - покачал головой в ответ Даниил, - городские мастера не берутся за работу без предоплаты или в долг.       - Значит, в городе нет правоверных?! – волчий пастырь заметно разозлился и одновременно впал в негодование от самого факта отказа.       - Правоверных – полно, но молитвы не насытят пустой желудок, - вздохнул Малнутритио. – Тем более что Свет отвернулся от нас...       Зигфрид уже разинул пасть для обвинений, однако слова застряли в глотке, когда взгляд его голубых глаз встретился с усталым взглядом чёрных глаз-бусинок, в котором выражалась вся грусть мышиного народа, перенесшего ненастья Священной Войны.       - Тогда я пойду в церковь... и они заплатят! – заверил священнослужитель. – Верь мне!       - Верить – это всё, что нам остаётся... – Ещё раз вздохнул кузнец, - оставляйте доспех, мы его починим, но будьте добры сдержать своё слово.       Волк скорчил рожу от обидного подозрения и ушёл, вместе с ним кузницу. Доброжир недовольно бурчал, что их труд пропадает зря, но перечить не стал, когда Даниил приказал раздувать меха и распалять горн; спустя некоторое время, когда работа была закончена, Зигфрид к неожиданности Малнутритио вернулся и к ещё большему удивлению с оговорённой суммой.       - Свет и его поборники всегда держат своё слово! – заявил Хайнрих, натягивая кольчугу, - скажи мне, маленький мышь, здесь все мастера... такие?       - Какие? – не понял мышь.       - Алчные, - волчья морда скривилась в неподдельном презрении, - я слышал о мастере Прокопе, сердце которого было чище любой стали...       Рукоятка молота в мышиных лапах заскрипела.       - Мастер Прокоп умер недавно, - голос Даниила вновь дрогнул, - я его подмастерье, а теперь – мастер и владелец этой кузни...       Он ожидал вновь сочувственных слов, постной морды, грустного взгляда; однако Зигфрид опустился на колено перед кузнецом на колено и опустил на его маленькое плечо свою массивную лапу.       - Смерть – это не конец, - заверил волчий пастырь кузнеца, - правоверные возродятся через Свет, отчистившись от бренности греховного бытия... верь мне!       И Даниил верил, ведь так было указано в Священном Писании, но чем больше от него требовали непоколебимой веры, тем сильнее становились мышиные сомнения.       - Кстати, не желаете приобрести оружие? – опомнился Малнутритио, надеясь таким образом отогнать смутные мысли и хандру, - у нас есть мечи, копья, топоры...       - Кистень и молотило – истинные орудия ревнителя веры! – страстно воскликнул Хайнрих, - сам Архиепископ Кеттельмунд Первый "Страстный" лишал ими жизней еретиков, богохульников и поборников зла!       Несмотря на малое посвящение в то, что творилось внутри Империи, об упомянутом ревнителем веры волке Даниил не мог не знать, поскольку он стал притчей во языцех. Первая морда в церковной иерархии Империи начинал свой путь как отбитый на всю башку истязатель в рядах наёмниках, причём отбитый буквально – в одном из сражений ему сорвало скальп, что, впрочем, нисколько не уменьшило его ретивости и фанатичности. За всё время своих похождений он успел ослепнуть на один глаз, потерять нос и ухо, несколько раз двинуться рассудком, вплоть до того, что во время Священной Войны умудрился собрать целое воинство из таких же умалишённых религиозных фанатиков и в генеральном сражении добрую их часть угробить. Но к своему неудовольствию, будущий архиепископ его пережил, остепенился, постригся в монахи, написал трактат о хрупком балансе сил между царством добра и миром насилия, произведшем настоящий фурор и ажиотаж, после чего пройдя все ступени иерархической лестницы, занять верховный пост. И каждый синод если не начинался, то заканчивался мордобоем со стороны Кеттельмунда и его оппонента, даже если спорщики не имели серьёзных разногласий – волк дрался просто от души и скорее ради самой драки; удивительно, как в такой старой и изувеченной туше ещё находились силы на потасовку. А уж если в споре их мнения не сходились...       В тот раз волк ушёл, оставив на прощание лёгкое признание и изрядную долю скептицизма, однако уже через неделю вернулся вновь, и хаубрек имел не одну прореху, а сам волчий пастырь изрядно хромал. Судя по повреждениям, доспех изрядно кололи, били тупым предметом и рубили чем-то острым, а сам Хайнрих признался, что в той стычке "еретиков и богохульников" оказалось в два раза больше, чем в прошлый раз. Ремонт обошёлся дороже, к тому же Зифгрид попросил подогнать доспех, натирающий ему в некоторых местах, однако, как и в прошлый раз, священнослужитель вернулся с оговорённой суммой. В третий раз, спустя ещё полторы недели, волк едва заполз в кузницу, весь перемотанный напитавшимися алой кровью бинтами, хаубрек был изорван и усеян стрелами, табард весел лоскутами, а барбют не имел доброго куска.       - В этот раз богохульников было... в три раза больше! – волк тяжело закашлялся и захрипел, вероятно, большие вдохи ему давались с трудом из-за переломанных рёбер.       - Милсдарь Зигфрид, если врагов в следующий раз будет больше, Ваш хаубрек может не сдюжить! – заявил Даниил, - Вам бы приодеться во что-то более серьёзное...       - Чтобы я, как червяк в банке не мог двигаться! – возмутился Хайнрих, - мне нужно моё проворство, а так они меня сетью опутают, по башке ошеломят и истыкают своими тонкими кинжалами!       - Почему же, как червяк в банке? Есть варианты, обеспечивающие достойную защищённость и сохраняющие вашу ловкость...       Мышь предложил отказаться от табарда, заменив его кожаным сюрко, укреплённым металлическими пластинами и надетым крепкий и прочный хаубрек, усиленный стальными ронделями на плечах; а взамен открытого барьюта на башку надеть хундсгугель с подвижным забралом. Естественно, такое обмундирование и дороже, и несколько тяжелее того, что раньше защищало Зифгрида, однако волк в достаточной мере всё ещё сохранял подвижность и проворство, а сочленений у доспеха было не так много, которые так любили использовать против воинов в доспехах. От указанной суммы у Хайнриха на лоб глаза полезли, на что Даниил заявил, что здоровье и уж тем более жизнь дороже любых денег. Ворча и скрипя, волк ушёл и сумму принёс, как обычно, под вечер, хотя работа над обмундированием продлилась, с перерывом на ночной сон, до середины следующего дня. Выглядеть в новом доспехе волчий пастырь стал внушительнее, а старую рухлядь продал мыши на переплавку; Малнутритио предложил ещё кое-какие возможные улучшения, однако волк отказался, заявив, что и так разорил местную церковь и все церковные пожертвования ушли на него, на защитника местных земель.       Вестей о нём не было до конца месяца, когда за день до начала нового в кузницу завалились очередные наёмники для приобретения амуниции, волк ворвался внутрь, едва не снеся дверь с петель могучим ударом.       - Где Даниил Малнутритио? – рявкнул он, находясь в возбуждении.       Доброжир похолодел от такой внезапности и прижался к стене – волчий пастырь от верхушки шлема до лап был залит кровью, а на сюрко тут и там ещё весели кусочки требухи и костей, да и смрад внутренностей пропитал броню так, что теперь не вымоется. Когда кузнец вышел навстречу Зигфриду, тот к вящей неожиданности мыши поднял его на лапы, расцеловал и едва не придушил в своих крепких объятьях.       - Их было больше двух дюжин! – в волнении Хайнрих экспрессивно размахивал лапами и забрызгал всё перед собой дождём из слюней, - пикой в грудь – тык, и ничего! По шлему топором – шмяк, и хоть бы хны! Стрела по ронделю чирк – и мимо! Спаситель, оберегатель души моей!       Он покрыл Даниила ещё десятком поцелуев так, словно тот был его давней любовницей, несмотря на активные протесты последнего прежде, чем наконец-то выпустил из своих крепких объятий, после которых Малнутритио несколько раз посещал баню, и каждый раз ему казалось, что смрад впился ему под шерсть и не собирается выветриваться.       - Свет не оставит тебя в трудный час, - заявил волк, на прощание уложив лапу на плечо кузнеца, - Свет всё помнит...       Мышь, впрочем, серьёзно этих слов не воспринял, предпочтя бы более материальную оплату, хотя с этого волка вышел неплохой навар.       В делах кузницы не было застоя. С одной стороны, не успело ещё тело Прокопа погрузиться в темноту могилы, а потенциальные покупатели и клиенты, включая стражников, помнящие мастера, встречая вместо него "его бывшее подмастерье", "какую-то там мышь" воротили нос и предпочитали обращаться к услугам иных мастеров, несмотря на более высокие цены, а может и благодаря этому. А с другой стороны, банды наёмников, проходящие через их город или нанимаемые здесь же, сметали с полок и броню и оружие, продавая трофеи, некачественную амуницию или вещи, перешедшие в разряд для банды более не пригодными, делая кузнице дневную выручку. Их не интересовала видовая принадлежность кузнеца, отношение его к фракциям, вероисповедание и прочая-прочая; только соотношение меньшей, чем у других цены при определённо не худшем качестве. Среди наёмников были и псы, и медведи, и куньи, и даже кролики или зайцы; чаще всего это была либо наёмная ватага под предводительством либо межевого рыцаря, либо лишённого титула аристократа, а иногда просто группа вооружённых зверей с патентом на оказание платных услуг. Работы хватало почти на весь день, но выдавались и свободные вечера и даже дни, в которые Даниил принимался навещать Ширу, оказывая ей всяческие знаки внимания. Теперь он приходил к поместью ни как "какое-то-подмастерье", а настоящий мастер кузнечных дел, пусть и с уничижительным, как казалось собакам, прозвищем "маленький мастер", пошедшим ещё с экзамена.       Правда, вскоре это прозвище стало раздражать не мышь, а других кузнецов – когда в их кузницы вваливались очередные наёмники с вопрошанием:       - Где тут маленький мастер?       Псы принимались выть и стенать, кто-то даже нанимал щенков и собак малых пород как торговое лицо, после чего наёмники всё равно уходили в поисках мыши. Дошло даже до того, что мастера сговорили поколотить Малнутритио, а если это не поможет – сечь кузню, натравливая на него стражу; однако их пыл заметно остыл, когда на следующий день после заговора одного из псов нашли с порезом на глотке и протянутым через него языком, в своей окровавленной постели. Мажордом тоже всем видом выражал своё презрение к мышам, причём обеим, однако теперь они были на равных и свои обиды Даниил сдерживал всё меньше и меньше, а за свою избранницу вступался всё чаще и чаще.       Конфликт серьёзно обострился, когда мажордом заявил, что если кузнецу нужна шлюха, он может зайти в бордель; уязвлённый подобным оскорблением мышь и тем более оскорблением своей отрады души и сердца потребовал сатисфакции и во все услышанья заявил, что собирается жениться на Шире, чем вогнал её в приятное смущение. Впрочем, после беседы с леди фон Клифан Малнутритио стало понятно отношение к нему всех псов, так или иначе причастных к усадьбе.       После того инцидента, в котором блародные пёсели передрались, словно кабацкие драчуны, виновницей происшествия объявили баронессу – дескать, споила благородных господ и дам и не уследила, и вообще, есть местечки и получше, и поуютнее, и поприятнее, без всяких там мышей-беженцев. Вследствие этого и репутация баронессы и её популярность в кругах знати значительно упала, устраиваемые ей салоны стали не такими, как раньше – теперь их посещало всё меньше и меньше других высокородных псов, а потому на откупную в качестве компенсации ущерба затребовала баснословную за простую садовницу сумму – десять злотых. Теперь настал черёд глаз Даниила лезть на лоб: на такую сумму можно обмундировать и вооружить полдюжины золотых плащей! Он не знал, было ли это затребовано специально, чтобы отвадить проблемную мышь, смутить или выставить жадным трусом, однако отступать Малнутритио не собирался и столь же отчётливо и ясно, как и признание его сватовства заявил, что, безусловно, предъявит эту сумму. У него были возможности, а главное – искреннее желание их заработать, с достаточным стимулом.       Но одной ночью, когда один месяц сменился другим, в дверь постучали характерным, привычным боем, от которого молотобоец дёрнулся и обмочился на месте – он-то знал, кто отбивает такой ритм; Даниилу же не чего было их бояться, поэтому он реагировал поспокойнее.       - Вечер добрый, - в кузницу вошёл Девятка, а двое его подручных остались у входа, - сегодня был тяжелый день, полагаю?       - Доброжир, ты можешь идти, - понял намёк кузнец, - тебе стоит отдохнуть, ты славно потрудился сегодня...       Медведь скривился, всем видом показывая, что подобные комплементы ему ни к чему, но перечить не стал и покинул кузницу, растворившись в опускающейся ночной темноте.       - Это будет не простой разговор, - признался разбойник, - у тебя есть что выпить?       Малнутритио удивлённо захлопал глазами – он держал в кузнице только продукты первой необходимости, предпочитая выпивать в таверне, вместе с Широй, после тяжелых трудовых будней, а потому отрицательно покачал головой. Одноглазый мышь вздохнул.       - Я присяду, позволишь? – он указал на табурет недалеко от точильного камня.       Даниил не знал, это характерная для его собеседника учтивость распространяется на всех или его единолично, но отказывать гостю не стал, да и не собирался.       - Ты просил услугу – узнать твою фамилию, и я это сделал: Кесслемеад, - сказал Девятка, - но распространяться о ней тебе в обществе других мышей не советую...       - Могу я узнать, почему? – мастеру совсем не понравилось подобное отношение к его настоящей фамилии и её возможного тёмного прошлого.       - Вот поэтому я и просил выпить, - вздохнул одноглазый.       Даниил обнадёжил своего гостя, что если тот обождёт совсем короткое время, то всенепременно раздобудет, однако тот отказался, сославшись на отсутствие лишнего времени и принялся делиться тёмной, мрачной историй.       Во время Священной Войны далеко не все мыши могли или предпочитали спасаться бегством или пасть за свою землю, некоторые становились коллаборационистами северян на захваченных землях. Кто-то из страха смерти, кто-то из-за потаённых своих обид, а кто-то делал это специально, чтобы усыпить бдительность захватчиков, чтобы помогать партизанскому движению и подтачивать незаметно положение жителей пустыни, чтобы в ответственный момент ударить противника.       У отца Данилы, Ефрема Кесслемеада, по сути, не было выбора – жестокие каракалы сделали ему предложение, от которого невозможно было отказаться: или он прислуживает им, или они убьют его беременную жену. И он принялся с покорностью выполнять самую грязную работу, какую прикажут, лишь бы усыпить бдительность ненавистных захватчиков, чтобы спасти свою семью – дождаться рождения детёнышей, вывести жену и их подальше из города и бежать в лес, к партизанам. Для этого требовалось совсем немного времени – неделя, война бушевала и была в самом разгаре, когда выводок появился на свет, не согретый лучами Солнечного Света.       И утром северяне нарушили своё слово, впрочем, не считая это чем-то постыдным, как говорят псы на своей собачьей латыни: Vae victis. Они убили его жену и что хуже всего, совершили воистину чудовищное святотатство – принялись варить, жарить, иначе готовить и пожирать его новорождённых детёнышей с другими яствами. Их ненасытные утробы поглотили восьмерых из девяти малышей, и каракалы уснули пьяным сном под жалобный писк последнего. Но в тот день умерла не только Дина Кесслемеад и её восемь детёнышей, но и её муж, убитый сначала отчаянием и горем, а после и очистительным пламенем. Подперев двери, Ефрем поджог дом, в котором они ютились, и именно в тот день мышиное рыцарство нанесло захватчикам решительный удар, в том числе и в их городе, однако высокопоставленные командиры жителей пустыни не смогли выбраться из своего объятом пламени могильника. Имя Ефрема было отчищено, но фамилия Кесслемеад оказалась запятнана...       - Но, простите, - перебил Девятку Даниил, - если это так... то почему я... здесь?       Одноглазый ухмыльнулся, извлёк из-за пояса фляжку и сделал из неё глоток.       Для всех это была действительно трагичная и поучительная история, но только не для самого Ефрема, бежавшего из города, едва первый дым потянулся от горящего дома, и страже стало резко не до того. Внутри он действительно умер, а живущая сущность подпитывалась лишь на ненависти – к Солнечному Свету, за то, что тот отвернулся от избранного народа; на сородичей, что не пришли вовремя, не смогли предотвратить вторжение и смерть его жены, его детёнышей; на северян, разрушивших прежний уклад и бесчисленное количество судеб. Ненависти и жажде спасения единственной дорогой ему души – его маленького Даниила. Прокормить новорождённого малыша, да ещё на объятых пламенем войны землях оказалось совсем непросто, и его отец принялся совершать поступки, на которые в мирное время не пошёл бы никогда: убийства, кражи, обман, гробокапательство и мародёрство. Он предавал и забирал у других зверей, в том числе и мышей, не воспринимаемых им, тогда как сородичей; в его ушастой голове поселилась мысль, что весь проклятый мир объединился против него и его чада. Но с окончанием войны пришло осознание – он стал таким же чудовищем, что и съевшие и убившие его детёнышей и жену каракалы, только ещё хуже, что он с головой погрузился во тьму. И совсем не в тот её умеренный аспект, которому подчиняются члены третьего течения Триединой Церкви – смирения, отказа от мирских благ, тёмный магнетизм с неким благородством и магнетизмом. А в самые мрачные глубины беспросветного мрака, не ведающего пощады, не знающего сожаления, не внемлющего чужим мольбам.       Пусть и ради сына.       Его отношение к другим не изменилось, когда пришлось путешествовать по Клану Псов и наблюдать погромы мышиных кварталов, всё только усугубилось нарастающей ненавистью ко всем вокруг. Окончательно Ефрем осознал своё полное превращение в настоящее отродье, когда вознамерился зарезать какого-то пса в переулке, получившего некую круглую сумму, однако с малышом на руках сделать это не получилось из-за того, что Данилка проснулся и расплакался. Мышь быстро прикинулся просящим милостыню отцом-одиночкой, но жестокая усмешка пса подняла наружу все пороки и он, аккуратно уложив свёрток с детёнышем, воплотил свой замысел в жизнь, забрызгав пелёнки и себя от ушей до лап в крови. А потом в проулке появилась маленькая собачка, ещё детёныш и участь её оказалась предрешена – лезвие метательного ножа впилась ей между глаз прежде, чем та успела осознать, что происходит. Порок детоубийства стал окончательным шагом на переход морального горизонта...       А потом случилась Месть Мертвецов. Ефрем видел то, что множество раз доводилось видеть и Даниилу на мордах псов в определённых ситуациях – страх и ужас, полную беспомощность и безразличие их сюзеренов. Теперь собаки в его глазах, понимании, заняли нишу дойных коров, которых, однако, стоит не кормить и ухаживать, а бить, унижать, пугать и убивать, если окажутся слишком строптивыми.       Однако с детёнышем на руках делать это оказалось проблематично и что самое главное – отец всё ещё желал ему достойной жизни и если бы он оказался в те кровавые дни, последовавшие позднее рядом, стал бы таким же кровожадным бездушным ублюдком. Именно поэтому в тот день он, скрепя сердце, оставил свёрток у порога Воспитательного дома, испачканный чужой кровью.       Даниил сидел напротив Девятки, ни живой не мёртвый от этого рассказа; в его голове не укладывалось что он сын бездушного, безжалостного убийцы и представлял, что его родители окончили свои жизни примерно так же, как и родители Ширы...       - И что... случилось... с моим отцом? – отойдя от оторопи проблеял Малнутритио.       Одноглазый вздохнул, отхлебнул ещё немного; его единственный зрячий глаз стало застилать дымкой опьянения.       Пережившие погром мыши зарабатывали, в основной массе своей, совсем не честным трудом, почти так же, как и Ефрем. Обездоленные, сломленные, жаждущие крови и мщения, они напомнили ему его самого в те самые тёмные дни. Они, согретые и лелеемые жаждой мести, насилия и упаднических настроений и стали его паствой, его верными товарищами, его разбойничьей шайкой. Той самой, что при использовании самых грязных подлостей извели конкурентов, подмяли под себя контрабандистов и держали в страхе всю стражу города.       - Эти ублюдочные северяне ради забавы выкололи твоему отцу глаз, - подытожил Девятка свой рассказ, не притронувшись в этот раз, впрочем, к выпивке, - а ещё он отрезал себе палец в качестве ложного следа и оставил его у горящего дома...       Поначалу кузнец не понял, к чему это описание, а затем волна холодного ужаса накрыла его с головой, заставив зрачки сжаться до едва различимых точек.       Его отец – кровожадный, жестокий, безжалостный головорез, лидер шайки обездоленных мышей, детоубийца, предатель веры и канонов Ефрем Кесслемеад, известный как Девятка.       - Да, сынок, скверное вышло знакомство, - Ефрем протянул сыну флягу, - будешь? Не грех после такого и выпить...       Малнутритио помнил, как несколько раз Доброжир заявлялся на работу пьяным или с похмелья и дело в такие дни не ладилось, а медведь вёл себя крайне мерзко, от чего затряс отрицательно головой в качестве отказа.       - И то верно... – Кесслемеад убрал флягу за пазуху своего плаща, - это правильно... Каждую ночь, засыпая, и каждое утро, просыпаясь, я сомневался – не зря ли оставил тебя тогда, на ступенях Воспитательного Дома... и сейчас, глядя, в какого достойного мышь ты вырос, я считаю...       - Ты сжёг Воспитательный Дом! –в сердцах крикнул Даниил, вскочив с табурета, - ты погубил столько жизней! Там были невинные души!!!       Отец смотрел на сына взглядом дохлой рыбы, выброшенной на берег, а из пасти вырвались резанувшие по сердцу слова, однажды оброненные другой важной в жизни кузнеца мышью слова:       - Кто невинен? Невинных нет...       Сыну стало совсем неприятно находиться в обществе своего отца, как тот ни пытался этот факт скрыть или проглотить.       - Отвратительно вышло наше знакомство, знаю; такое же, какой и я – отец, - заключил лидер разбойников, - и, вероятно, в других обстоятельствах я бы потянул с этим признанием. Но сейчас настало такое время, что, возможно, и не преставится случая больше – мы забираем всё оружие, что у тебя есть.       - Зачем? – в голову кузнеца полезли самые нехорошие мысли, - вы собираетесь...       - Иосиф Бен-Моссфут, ставший вскорости после отбытия из города маркизом своей марки, объявил Священный Поход супротив зла, в чьей власти находится марка ДиГрей, - заявил Девятка. – На трактирах, столбах и заборах уже висят объявления. Завтра утром начнётся исход – вы вернётесь в исконные земли...       - Мы?.. – опешивший от такого известия Даниил смог спросить далеко не сразу, не понимая, кого имеет в виду его отец.       - Да – вы, мыши, которые ещё могут вернуться, - пояснил отец. – Те, кто не предали Солнечный Свет... те, которые не погрязли во Тьме... Полагаю, что это оружие понадобится вам больше, чем заказчикам, и мы передадим его – вряд ли кто-то будет идти через такой крюк из города...       - Тогда... возьмите деньги! – предложил Малнутритио, - они тоже пригодятся...       Кесслемеад покачал головой.       - Услуги проводников и прочие оплачены Его Сиятельством, да и в дороге они едва ли помогут; ты честно их заработал, потрать их по возвращению домой.       Кузнец не стал спорить и противиться, предполагая, что пусть домой будет отнюдь не близким и не простым. В кузницу вошла целая дюжина мышей в масках и плащах, они выгребли всё оружие, какое было, подчистую, не взяв только кузнечные молоты, инструменты и столовые приборы. Отец не стал прощаться с сыном, как обычно, покинув кузницу для того, чтобы раствориться в ночной мгле, бросив лишь короткую фразу:       - Я не заслужил прощения и не в праве у тебя ни о чём просить; и всё же попрошу – не говори ни с кем о нашем разговоре...       Мышонок не успел прийти толком в себя, когда в двери снова постучались – настойчиво и часто, но слабо. В беспамятстве кузнец всё же открыл; у порога перед ним стоял щенок, за малым выше его самого ростом, в простых одеждах и перемётной сумкой.       - Господин Даниил Малнутритио? – поинтересовался пёсик, не с первого раза выговорив фамилию.       Тот в ответ кивнул.       - Вам послание, - щенок протянул из сумы свёрток, без сургуча, перевязанный простой бечёвкой, - с вас грош, милсдарь!       Одна монетка всё же нашлась, даром, что Девятка и его дружки забрали не всё. Попрощавшись без слов, получив свою плату, посыльный ушёл в сумерки. Узел был затянут крепко, и чьими лапками, Малнутритио знал, дёргая за очередную ниточку без желания рвать или резать крепления. На коротком куске пергамента мелом была начерчена лишь одна короткая строчка на Мышаиде:       Встречаемся сегодня на нашем месте, вопрос жизни и смерти.       Его мысли лихорадочно заметались, как и он сам, по кузнице в судорожной попытке сообразить; одно событие наслоилось на другое, так внезапно, так резко. Проверив напоследок перед ухдом замок, на который запер дверь, Данила отправился по улицам, неумолимо погружающимся в ночную темноту.       Маршрут он помнил наизусть и старался не задерживаться ни на миг, однако из-за столпотворения у развилки пришлось обогнуть мостовую по проулкам и выйти не как обычно, к площади, а обогнуть её, мимо "Скелета и Мэри", в котором, как обычно к этому времени суток, было не протолкнуться, однако его внимание привлекло не это. Две фигуры в капюшонах с мышиными хвостами, стоя одна-на-другой, прибивали к доске объявлений кусок пергамента. Они быстро закончили и убрались куда-то в проулки, и Даниил решил, что раз уж отвлёкся на это, несколько мгновений существенной роли не сыграют, ему потребовалось запрокидывать голову, чтобы прочесть послание на их родном языке, хотя оно было закреплено почти у самого низу.       Всем, кто это может прочесть – завтра утром мы покидаем свои убежища по повелению Его Сиятельства, маркиза Моссфута, объявившего Священный Поход против сил Зла на марке ДиГрей. Всем, кто желают вернуться в свои дома из этой вонючей клоаки, утром следует прибыть к городским вратам. С собой взять только самое необходимое, остальное отставить этим блохастым шавкам, господин обеспечит нас всем. Главное – ничего не говорите другим зверям, не являющимися мышами. За длинный язык – длинная верёвка на петле. Да воссияет над нами Солнечный Свет!       То самое объявление, о котором говорил отец; это действительно оказалось правдой.       Но откуда он это знал? А если это исход, почему он тайный. А знает ли стража, бурграф, гильдия?       Все эти мысли ещё кружились в голове, когда перед глазами показались знакомые широкие ворота. Тряхнув головой в попытке сосредоточиться, мышонок прошёл вдоль ограды, стараясь не попадать лишний раз в свет уличного освещения, дойдя до знакомого места, на стыке двух секций решёточного забора.       Она была там, как и обещалась, ждала на их месте.       - Дани! – Шира ухватила его за лапы своими, протянув их между прутьями, - я должна тебе сказать важную новость!       - О Священном походе? – опередил её кузнец.       Садовница удивлённо захлопала глазами.       - Ты уже знаешь... я слышала, как другие мыши шепчутся...       - На доске "Скелета и Мэри" вывесили объявление, - он припомнил слова Девятки и не стал говорить об этом даже её.       - Но она меня не пускает! – в писке самочки послышались нотки отчаяния, - не даёт мне вольную! Никому не даёт!       - Та вольфшпиц, хозяйка этого поместья? – нахмурился самец.       Она активно закивала в ответ и её глаза-бусинки стали на мокром месте.       - Да и тьма с ней! – кузнец едва не сорвался на крик, но вовремя успел закрыть рот лапами, - пропади она пропадом! Надо бежать!       - Но... как же...       - Это наш шанс – шанс вернуться домой, начать новую жизнь, где на нас не будут смотреть снизу вверх! Где мы будем среди себе подобных, среди сородичей и не в статусе неприкаянных беженцев!       - А вдруг... вдруг это ловушка? – голос Идлиг дрогнул от собственных сомнений, - вдруг они делают это специально, чтобы отнять у нас последнее?       - Девятка выгреб у меня всё оружие, даже заказное, а деньги не стал, - ответил Малнутритио, - он отдаст его другим – зачем ему иначе его забирать?       - А если он с ними заодно? – неизвестно, кого Шира принимала за неназванных "их", но на этом она особо акцентировала свои слова, - другие мыши обязательно попросили бы его у тебя и ты бы не отдал?       - А деньги? – продолжал упорствовать в своих доводах Данил, - так бы всё выгреб, чтобы я оказался в полном отчаянии...       - Ты же знаешь, мой милый Дани, что надежда – последняя из добродетелей, что у нас осталась, - ответила самочка надломленным голосом. – Мы вцепимся в неё, и от этого ещё больнее будет горечь...       - Да плевать! – самец едва снова не сорвался на крик, но всё ещё решился поведать о разговоре, - я устал бояться, я устал прозябать в страхе, голоде, преклонении перед другими, кто меня выше, на чужбине! Если это ловушка, если они хотят нас умертвить – пусть будет так! Это Солнечный Свет посылает нам испытания сквозь непроглядный Мрак, и мы должны достойно их пройти!       Последние слова окончательно развеяли её сомнения.       - Бежать лучше сейчас, - заверил её Даниил, - утром твою пропажу обнаружат быстрее, чем сейчас...       - А если они поймут? – взволнованно спросила Шира.       - Схоронимся у меня в кузнице, - ответил кузнец. – У тебя остались там вещи? Только самые важные.       -...только платье.       - Тогда надо выбираться прямо сейчас! – самец каждой волосинкой чувствовал, что промедление может им дорого обойтись. – Новое купим!       - Нет! – запротестовала самочка, - я его заберу! Оно мне дорого!       - Не всё ли равно в чём нас будут вешать? – вздохнул мастер, опасаясь, что это может повлечь за собой серьёзные последствия.       - С тобой – вовсе нет, - садовница посмотрела на него пристально своими бусинками-глазками. – Пусть нас и повесят, если это всё не правда, или наш побег не удастся, но я хочу так!       Он коснулся губами её лапок в примирительном жесте, прикрыв глаза веками и напряжение моментально развеялось, после чего мышиный силуэт растворился в ночной темноте внутренностей усадьбы. Мышь опасался, что именно это её возвращение, а после уход, вся эта возня выдаст их побег, представил, как по их следу мчится хвостатая погоня, как затягиваются на их маленьких шейках петли...       Ожидание, впрочем, не затянулось надолго –Шира вскоре вернулась с небольшой котомочкой, вполне пролезшей между прутьев, в отличие от самой мыши, которой потребовались усилия и знатное время для покидания внутренней стороны забора. Мыши уже собрались ретироваться, когда послышался лязг кольчужных звеньев, а в отдалении замелькал танцующий огонёк светильника в лапах стражника, непонятно по какой для Даниила причине решившего остановиться именно на пути их следования. Мысль прикинуться просто "гуляющей парочкой" он отмёл сразу – у пса сразу же возникнут вопросы, он запомнит их морды, обязательно сообщит, кому не следует; его было необходимо обойти, оставшись незамеченным. Мастер бросил короткий взгляд на перепуганную не на шутку, замершую в отчаянии садовницу, косящуюся на забор с мыслями о возвращении, о тщетности попытки, сжал её лапку и медленно, как можно тише, повёл за собой.       Добравшись до границы радиуса освещения, Малнутритио остановился, и Идлиг едва не упала на него, вжавшись в крепкое мышиное тело; нужно было как-то отвлечь пса, заставить его не просто отвернуться, но и потерять интерес к этому месту, хотя бы на какое-то время. Он посмотрел под лапы; камень, коих тут нашлось к его удивлению не мало, не показался ему достаточно эффективным, поскольку заставит стражника нервничать, искать источник броска, а если тот ещё и достаточный параноик, то немедленно сообщить старшему. И тогда в ушастой голове созрела мысль, а в лапку перекочевал медяк, после чего бесшумно пролетел в воздухе, но со звоном приземлился на другой стороне пути, около ворот. Пёс моментально дёрнулся на шум, направил туда свет, что дало мышам беспрепятственную возможность тихо и незаметно его обогнуть, направился к звуку и к своему радостному удивлению обнаружил деньгу. Он даже попробовал монетку на зуб, не фальшивая ли и, удовлетворившись, сунул в напоясный кошель. Будь он самым обычным псом, не обременённым интеллектом так и продолжил бы лыбиться в довольстве, однако его морда вытянулась из-за просквозившей в мохнатой голове мысли: монетка звякнула только что, а сама она с неба упасть явно не могла – значит, её кто-то бросил. Стражник моментально напрягся, ссутулился, покрепче ухватив копьё, и принялся рыскать вокруг, активно втягивая воздух своим носом. Возможно, он так бы и побродил себе по округе, никого не обнаружив, если бы Шира не оступилась, громко пискнув, хотя и не причинив себе вреда, когда парочка завернула за угол.       Проклятье!       Когда свет огонька лучом ударил вдаль, а морда пса минула, Даниил резко вынырнул из-за угла и что было силы вогнал меч – тот самый, что он готовил в дар теперь уже их маркизу, в колено стражника. Тот взвизгнул от боли, упал на мостовую, выронив светильник и фонарь и принялся истошно вопить, схватившись за рану. Паника охватила Мышонка, он забегал глазами и почти не задумываясь, схватил большой булыжник.       Заткнись!       Кузнец сжимал его крепко, обеими лапами, замахнулся и опустил на голову пса, как он делал своим молотом по заготовкам.       Замолчи!       От удара по голове, не защищённой даже кольчужным капюшоном, стражник принялся ещё и скулить, и в ответ кузнец усилил не только силу, но и темп ударов.       Закрой свою пасть, тварь!!!       В потоке лихорадочных мыслей он отмёл идею, что стражник успокоится, не обнаружив никого или парочку убегающих мышей; в мозгу крепко засело подозрение, взращённое страхом до непогрешимой истины – он расскажет, поднимет тревогу, и их будут искать, а потом...       Сдохни уже, наконец!       Он остановился только тогда, когда садовница крепко тряхнула его за плечо. Голова пса превратилось в кровавое месиво, растекающееся по мостовой, а издавать звуки кроме хруста черепа и хлюпанья крови он перестал ещё с четверть дюжины ударов назад.       - Что ты наделал?! – запищала перепуганная до смерти самочка.       На самца вновь накатил приступ паники, подавленный, впрочем, достаточно быстро. Сначала стоило выдернуть меч из лапы убитого, потом утереть морду и одежду от крови куском сорванной с кольчуги сюрко.       - Бежим! – он схватил её за лапу так крепко, что та едва не побелела, - держи меня так крепко, как можешь и ни за что не отпускай!       Она ничего не ответила, только сдавленно пискнула, и две мыши побежали на своих маленьких лапках по ночным улицам, почти не разбирая дороги, словно уже началась погоня, и их вот-вот настигнут. В тот момент в его голове проскальзывала мысль, что стражник расстался с жизнью только из-за страха мастера, возможно, у него была даже семья, оставшаяся без кормильца. Однако в тот момент судьба чужой семьи его не заботила так, как забота о собственной. Идею о том, чтобы запрятать тело получше он так же отмёл – ему не хватит сил, даже если ему поможет его возлюбленная, чтобы поднять омертвевшую тушу, да ещё и в кольчуге. Мелькали светильники уличного освещения, чьи огоньки плясали в стёклах домов, а в ужах громче наковальни, на которой молотят по заготовке, стучало рвущееся из груди сердце. К чести его избранницы, во время этого побега она ни за что не цеплялась, не спотыкалась, не оступалась, как и он сам, мелькая между домами, одним за другим.       Ему было невдомёк, что мёртвого стражника найдут совсем не скоро – очередной караульный, так и не встретив на патруле сменщика, спустя час, нашёл его за углом одного из домов. Он, конечно же, незамедлительно сообщил капитану, однако тот тревогу поднимать не стал – убитый не стал жертвой ограбления или профессионального отъёмщика жизней: тот бы перерезал глотку или ударил бы под рёбра. Кто-то очень злой и очень припадочный расколошматил голову бедолаги до состояния кровавой каши, предварительно пырнув в нижнюю лапу. Госпожу Клифан беспокоить тоже не стали – если бы это был Золотой Плащ, и у усадьбы, а не севернее в две дюжины шагов; по мнению капитана, кто-то очень нехороший сводил счёты. Расследование должно было начаться утром.       Тяжело дыша Даниил с трудом смог попасть в замочную скважину и провернуть ключ, отперев двери; Шира моментально влетела в кузницу и её хозяин запер двери на все какие были и какие ещё смог придумать засовы. В ушах ещё отдавало эхом бьющееся сердце, теряющееся за тяжелым дыханием двух мышей, однако он как мог, вслушивался в ночную тишину в надежде не услышать грохот погони...       - Это и есть кузница, в которой ты трудишься? – выдохнула самочка, озираясь по сторонам.       Действительно, это было её первое, и самец надеялся, что единственное посещение этой кузницы, что утром они навсегда её покинут. Разумеется, не с петлями на шеях...       - Да, именно здесь я кую металл, превращая его из кусков в законченные изделия, - подтвердил самец. – Ты голодна?       Им, как мышам, не требовался свет, чтобы ориентироваться в ночной темноте, не говоря уже о бьющем точно в окно прихожей свете луны, а ему ещё и памяти где какие вещи находятся.       Садовница кивнула – ни хозяйка, ни управитель не жаловали своим слугам обилие еды, даже мыши, способной наестся ломтиком хлеба. Кузнец только сейчас опомнился – вместо ужина он отправился за своей любовью, так и не притронувшись к неприготовленной в подполе еде, однако ей хватило и этого – хлеб, тыквенные семечки, немного молока и кусочек сыра. Такой сытный ужин, а так же тепло остывающего горна сняли с трясущегося мохнатого тельца напряжение. Даниил хотел предложить своей избраннице ложиться спать, когда заметил, что она всё ещё продолжает дрожать.       - Тебе холодно? – поинтересовался он, укутывая её в одеяло.       - Дани... мне страшно, - в лучах лунного света в её глазах-бусинках блестят слёзы.       - Не бойся, - он обнял её за тонкие плечи, прижал к себе.       - А вдруг это не правда? – по его мохнатой груди, на заляпанную кровью рубаху закапали горячие слёзы, - они нас найдут... они нас поймают... они...       - Я буду защищать тебя, сил не жалея, - заверил её Малнутритио.       Идлиг перестала плакать и посмотрела пронзительно в его собственные глаза.       - Обещаешь? – трепетно спросила она.       - Я уже отнял одну жизнь ради нас... если понадобится, и свою положу, чтобы тебя уберечь.       Этот ответ её одновременно и успокоил и напугал, ей совсем не хотелось, чтобы её возлюбленный стал душегубом и пятнал свои лапы чужой кровью, даже если ему придётся защищать их жизни от посягательства других. Они оказались так близко друг к другу, что их носы непременно соприкоснулись лишь на короткое мгновение, чтобы вытянутые морды потёрлись друг о друга, в наклоне. Их губы запечатали на других устах совсем не первый, но, вероятно, самый важный в их коротких по сравнению с другими зверями жизнями поцелуй.       Возможно, будь это не их первый раз, всё вышло бы несколько иначе, ни так грубо и не примитивно – неуклюжие ухаживания, ласки и попытки попасть туда, куда нужно, писк от боли первого проникновения, судорожное напряжение и ни разу не единый ритм. Однако кровь внутри двух мышей была горячее раскалённого железа, их желание сильнее любых запретов, а их страсть ярче Солнечного Света и два тельца покрывались потом, как ни в одной из кузниц, тяжело дышали, словно за ними гналась самая настоящая орда. Получилось всё как-то очень быстро и скомкано, вполне вероятно, что самец смог бы ещё что-то там сделать, не растеряй он изрядную долю сил в избиении стражника и пробежке через весь город на отшибе, да и она тоже, к тому же оба перепугались не на шутку. И всё же, каждый получил несравнимое удовольствие.       Потому что первый раз, именно их, без чужих нравоучений и дурных советов. А ещё завтра может не наступить и быть может, они делят ложе в последний раз в своих жизнях, и ждёт их совсем не дом в землях обетованных, а петля на эшафоте. Они засыпали в объятьях друг друга с надеждами на будущее...              Проснувшись спозаранку, как обычно, Даниил без лишней траты времени принялся собирать свои инструменты, чтобы забрать в поход; кроме них стоило забрать все деньги, вензеля банковских счетов и меч, припрятанный в подполе, так и не отправленный Бен-Моссфуту. Шира проснулась далеко не сразу, вероятно, встававшая чуть позднее, и всё же, она так же начала собираться, чтобы не оставаться в кузнице в одной ночной рубахе. Им не потребовалось много времени, чтобы собраться, привести себя в порядок и покинуть кузницу, когда в дверь постучали крепко и уверенно – так стучался Доброжир.       - Слушай, что за диво такое? – медведь никогда по утрам не здоровался и имел привычку не прощаться по вечерам, - там мышей полные улицы...       Идлиг ойкнула от вида рослого медведя и интуитивно спряталась за спину своего избранника.       - Ух ты, это что, невеста твоя? – молотобоец растёкся в глумливой ухмылочке, - что, скоро тут мышиное гнездо совьёте?       - Мы уходим, - холодно отрезал Малнутритио.       Доброжир от удивления даже икнул.       - Чё?..       - То! Хотел быть мастером? На! –Кузнец передал молотобойцу свою грамоту, - теперь кузница твоя, делай тут, что тебе вздумается.       Медведь не верил своим ушам и глазам, а затем принялся радостно хохотать, изрядно напугав самочку.       - Ну и катитесь! – нагло заявил он, - без вас тут лучше будет!       В обычной же ситуации Даниил бы проглотил обиду, но припомнив слова Девятки о том, что иного шанса не преставится, ответил:       - Мы возвращаемся домой, туда, где нас ждут, где мы проживём полную и счастливую жизнь. А ты оставайся здесь, прозябать в грязи; даже если других мастеров тысяча, для них ты всегда будешь тысячу первым, каким бы талантливым не был...       Далеко не сразу до мышиных ушей донёсся полный брани и ругани вой – Доброжиру потребовалось определённое время, чтобы осознать сказанные кузнецом слова.       И осознать всю обидную их истинность...       Малнутритио мог бы сравнить увиденное им действо с настоящей живой рекой – по улицам, по мощёным дорожкам тянулась вереница самых разных мышей – поденщики, рыбаки, мясники, крестьяне, лоточники и прочий низкорождённый сброд, выброшенный жизнью на берег жизни, кто холостой, кто женатый, а кто ещё и с кучей детёнышей. Усталые, измождённые, они смотрели вперёд с оптимизмом и надеждой в светлое будущее.       А вот все без исключения псы, и особенно стража смотрела на это шествие с нескрываемым волнением, особенно после Мести мертвецов, однако потасовки, провокации и прочие конфликты не случались и Даниил считал, что это из-за мелькающих тут да там мышей в масках и кастетами на лапах...       У ворот было не протолкнуться, мыши создали своим наплывом затор, из-за чего торговцы и другие личности, желающие покинуть или войти в город, были крайне недовольны, однако, как понял кузнец, мышиный поток начался ещё засветло и длится уже продолжительное время, в основном из-за тягомотной записи на пропускном пункте. Их очередь дошла, вероятно, спустя несколько часов, а за спиной, в затылок дышало ещё множество других мышей, жаждущих наконец-то покинуть город и вернуться в родные земли.       - Имя-фамилия, - потребовал стражник на выходе, ведя запись в какую-то огромную книгу.       - Даниил Малнутритио, - представился мышь, - а это Шира Идлинг, моя невеста...       - Род деятельности? – без эмоций спросил овчар, выписывая что-то бисерным подчерком в строках.       - Мастер кузнец и садовница, - ответила уже Шира.       Самец осёкся, что первое она сказала опрометчиво – мастеровую грамоту он оставил Доброжиру, которую медведь, вероятно, или использовал по своему глупому невежеству для подтирки мохнатого зада или для попытки вклиниться в гильдейский порядок. Однако поднявший на короткий миг голову стражник только фыркнул и потребовал:       - Два гроша за каждого...       Когда монеты перекочевали в лапу, тот кивнул и его товарищи, охранявшие врата, наконец-то пропустили пару. Впервые в жизни Даниил увидел мир, лежащий за стенами города – раскинувшиеся луга, лес неподалёку, текущая за горизонт река; мир казался таким большим, воистину огромным. Под стенами и собиралась основная масса мышей, будущие караваны, запрягались в загруженные вещами и припасами телеги ослики, выдавалось оружие, которое подручные Девятки выгребли ночью из кузницы. К концу дня поток перестал вытекать из ворот, а среди толпы он перестал различать мышей в масках, но стали заметны мыши в доспехах и при оружии, настоящие солдаты.       Переждав ночь, в которую никто из переселенцев не решился идти, огромный караван двинулся по маршруту, вдоль реки, через лес, к дому, который они так хотели вернуть обратно. Вот только этим несчастным мышам было совсем невдомёк, что проводник, составивший карту пути, имел злой умысел, подогретый звенящими в кошеле монетами из лап фон Клифан, не забывающей и не прощающей обиды...       Спустя три дня обозы наконец-то обогнули реку и вошли в казавшийся, растущий до самих облаков лес с величественными деревьями.       - Измена! – вдруг ритмичный скрип телег, болтовню и цокот копыт прервал крик пехотинца, - на нас напали, вставай в круг!       Перепуганные переселенцы сбились в круг, огородившись телегами, а пехотинцы приготовились отразить атаку своими пиками, когда из-за деревьев на них напали наёмные мечи в самых разномастных доспехах и оружии и самой разной видовой принадлежности. Они хорошо владели ситуацией и вскоре к вящему ужасу несчастных мышей, перебили всех до единого воинов, хотя и сами понесли потери. Их осталось около полудюжины и шансов у беженцев против закалённых головорезов не было.       - Я не ведаю вашего стяга, господа наёмные мечи, но если среди Вас есть истинный воин, я хочу сразиться с ним один на один, как самец с самцом, - Даниил понимал, что это, по сути, лишь отсрочит неизбежное, но в глубине души надеялся, что таким образом он сможет купить их жизни.       К его удивлению банда не стала набрасываться на него всей кучей, а прислушалась к словам. Вышедший из толпы пёс, представившийся как Ингмар Гумбольд, оскорблял и провоцировал Даниила, однако кузнец не поддался, лишь молча и спокойно извлёк из ножен, предварительно сложив ладони в молитвенном жесте.       Разумеется, Свет оберегает! Но, по правде говоря, он оберегает лучше, когда на мне мои доспехи...       В одном гарнаже поверх пусть и искусно сделанной, но всё же кольчужной рубахе, без боевого опыта, с одним столь же искусно сделанным клинком, предназначенным совсем иному зверю против бывалого мастера меча в хаубреке, с приличным клинком и щитом, на чьей совести не мало сиротских и вдовьих слёз.       Дождавшись сигнала, Ингмар с рёвом сорвался с места и бросился в атаку, Малнутритио отступил назад, выставив перед собой меч. Наёмник снова замахнулся и меч его прошёл над головой мыши, нырнувшей вперёд; опытные вояки подметили, что этой промашкой со стороны вдоводела стоило бы ушастому и воспользоваться, будь у него соответствующий боевой опыт. Впрочем, это забавляло Гумбольда, однако через несколько замахов, рассёкших лишь воздух перед ним, а не злосчастную, мелькающую под клинком или рядом с ним мышь, стал заметно раздражительней. Раз за разом, вместо того, чтобы атаковать, Даниил уворачивался и уходил то в сторону, то назад, то за спину противнику. В книжке по фехтованию так было написано...       - Дерись! – взревел пёс, - трус! Долго ты ещё будешь скакать, как блоха?!       Кузнец не ответил, лишь в очередной раз отступил, и пёс провалился в выпаде, за малым не растянувшись в шпагате. Рассвирепевший наёмник принялся безудержно размахивать мечом, раз за разом, в попытке достать ставшего в миг ненавистного врага – он привык побеждать быстро, без труда, что противник, как овечка, даёт себя прирезать. Его клинок обагрился кровью только спустя ещё полдюжины замахов, хотя и только самым краем, разрубив несколько звеньев на кольчужной рубахе мыши, отводящего удар меча своим собственным; от переходящего в контратаку замаха и выпада Ингмара спас только вовремя подставленный щит. Перекрутившись вокруг себя, со всего замаху пёс попытался задеть цель, чем и воспользовался его противник, поднырнув под лезвием и что было силы, рубанул по нижней лапе. Наёмник вскрикнул и опустился на одно колено, чтобы через мгновение броситься на врага в яростном прыжке. Звенья кольчужной рубахи не выдержали, со звоном посыпались на траву, а по груди мыши расплылось кровавое пятно, но и он в долгу не остался, перекрутив меч в лапах и взмахом лишив пса его левой лапы. Пульсирующая боль растеклась по телу, но преисполненный праведным гневом Даниил поднырнул под обрубком лапы и рассёк спину наёмника, непонятно каким ещё образом не скончавшимся от кровопотери и болевого шока. Из последних сил достать своего противника Ингмар замахнулся назад мечом, и в очередной раз Малнутритио проскользнул под лезвием чужого клинка и вонзил обернувшемуся псу свой клинок точно в глотку. Гумбольд захрипел, выпучил глаза и харкнул прилившей к пасти кровью, его повело вниз, к траве и лезвие меча пронзило землю, не оставив ему ни единого шанса.       Только когда гнев отступил, и боль вновь о себе напомнила, лезвие меча легло на траву, а плечи осунулись и тяжело опускались и ещё тяжелее поднимались; Даниил прижимал рану на груди лапой, а пальцами на плече, но не выпустил своего оружия из трясущейся ладони.       Лучше умереть в бою, защищая всё, что тебе дорого, чем постоянно бежать от неизбежной судьбы...       - Восхитительно, просто неописуемо, маленькая мышь, - один из наёмников даже захлопал в ладоши в своих кольчужных рукавицах, хотя и не шибко сильно, без энтузиазма, - я бы даже попробовал бы принять тебя в свои ряды, встреться мы в другое время и месте. Но извини – нам заплатили за ваши головы, так что, не обессудь...       Малнутритио украдкой обернулся через плечо, окинув взглядом перепуганных мышей; среди толпы он нашёл самый испуганный, самый влажный от слёз взгляд любимой пары глаз и вновь повернул голову к приближающимся наёмникам.       Всеблагой, милосердный Солнечный Свет. Дай мне сил уберечь её от зла... или забери меня раньше её, дабы я не зрел её страданий...       - Во имя Света – смерть неверным! – прогремел голос со стороны обозов.       Вопль выдернул его из полудрёмы, а наёмники отпрянули, попятившись от внушительной фигуры высокого волка в тяжелой броне и сине-жёлтое сюрко. В своих мозолистых лапах он крепко сжимал тяжелый двуручный пернач, изукрашенная его шрамами морда была суровой, а взгляд пылающих праведным гневом янтарных глаз всё яростнее, с каждым шагом. Один из наёмников, отступающий медленнее других, был подброшен в воздух взмахом тяжелой двуручной булавы, а приземлился бесформенной массой изломанных костей, порванных жил и разорванных требухов.       - Я – Вилфрид Свинорез, - проревел жрец, - мой щит – моя вера, моё оружие – моя решимость! Силами, данными мне Светом, я отчищу этот бренный мир от еретиков, язычников и неверных!       Само собой, одно дело резать беззащитных селян и горожан, ремесленников и ополченцев, и совсем иное выйти даже против одного Волчьего Пастыря, практиковавшегося отнюдь не на беззащитных жертвах. Не было ничего удивительного, что наёмники тут же ретировалась в лес, из которого вышли, как-то позабыв о заплаченных нанимателем деньгах.       Вовремя предать – значит вовремя предвидеть...       Лапки налились металлом и обессиливший, побледневший Даниил рухнул в траву; его тут же подхватили возрадовавшиеся мыши, уложили на телегу, рану обработали, укрыли шерстяным одеялом, а лезвие меча вытерли и уложили клинок в ножны, рядом с их владельцем.       - Брат мой по вере, Зигфрид Кудесник, поведал о твоей участливости, - когда волк уложил лапу на плечо приходящегося в себя Малнутритио, голос его звучал мягче и не столь яростно. – Он говорил, что "Свет не оставит тебя". Как видишь, Свет всё помнит.       Волк объяснил собравшимся – несмотря на то, что другим зверям не разрешили участвовать в священном походе, никто не запрещал им сопроводить мышей до их исконных земель, и как оказалось, даже выделенных солдат держателей марки не везде хватало.       Время потекло значительно медленней, чем казалось раньше; почти всю дорогу Даниил только и делал, что спал, либо смотрел вверх, перед собой: на кроны деревьев, синее небо и белые облака, далёкие холодные звёзды, солнце с луной и, чаще всего, на обеспокоенную мордочку Ширы. Он мало ел и много спал, почти все силы уходили на восстановление после раны, даже опорожнять нечего было, почему-то кузнецу казалось, что он однажды, как Прокоп, просто возьмёт и не проснётся...       На их две дюжины переселенцев только четверть представляла собой нечто похожее на ополченцев, в число которых входил и Даниил благодаря своим тренировкам. Матвей и Матфей, два брата-батрака с фермы, стёртой с лица земли не одной армией псовых баронов; подёнщик Ефрем и пекарь Захар, и только Перец без натяжки мог быть назван натуральным ополченцем, скитавшимся по клану Псов, из одного ополчения в другое, так и не заработав на этом поприще ни единого гроша...       А ещё их несчастные четверть дюжины обозов подверглись трети дюжины атак, с которыми несчастные переселенцы не смогли бы справиться – стоило им только пройти подлесок, как из него вынырнуло полдюжины грабителей. К счастью, караванному ополчению хватило ума не отдаляться от кибиток, а Вилфрид прекрасно справился, за один-два удара лишая жизней голодранцев в проржавевших, поношенных кольчугах, кожанках и стёганках, вооружённых в лучшем случае моргенштернами, а в худшем – палками да ножами. Их пожитки хотели выбросить, однако священник разумно предложил оставить на случай беды, благо место в обозе ещё было; да и кузнец с ним был согласен, всё пойдёт на перековку.       На границе двух баронств, когда караван остановился на ночлег, из ночной мглы выскочил отряд пасюков в таком же количестве, что и грабители; маленькие, злобные и жестокие крысы каждому из защитников каравана оставили рану, Матвея лишили жизни, истыкав своими грязными длинными копьями, а одного ослика так и не нашли. Свинорезу, впрочем, вреда они не причинили и тот взял на себя задачу по устранению маленьких серых головорезов. При переходе на границу мышиных земель из прерий на караван налетела дюжина диких свиней под предводительством старого хряка-берсеркера. Толпа розовокожих, покрытых малой щетиной диких тварей смела ополченцев, почти всех едва ли не затоптав, перевернув один обоз и лишив жизни второго из трёх осликов, но и на эту напасть волчий пастырь нашёл управу, несмотря на угрожающее лезвие двухлезвийного топора вожака ватаги.       Даниил расстраивался, как никогда – умереть вот так, в шаге от дома, от новой жизни, неужели Солнечный Свет настолько жесток? Или павшие оказались не настолько благочестивы, что ни новой жизни, ни даже толковых похорон не заслужили?       У реки, ведущей вдоль степи, они встретили самое грозное препятствие на их пути – медленно плетущиеся, ковыляющие, похожие издали на пьяниц зверей, скованных чуждой злой волей: неуспокоенных мертвецов, ведомых облачённым в костяную рубашку шакалом. Мёртвые не знают боли, усталости и печалей, не ведают своего и чужого страха и подчинятся только приказам поднявшей их силой, хотя Малнутритио всегда думал, что это сказки про богохульников, так и не достигших лона Солнечного Света, проклятых и неприкаянных.       - Колдовство! – заревел Свинорез, - сраное колдуньё!       - Они задавят Вас числом, сир! – охнул Даниил.       - Смерть за веру и зверьё – лучшая смерть! – воскликнул волк.       - Смерть понапрасну не даст Вам ничего, а вот им... – Кузнец обернулся через плечо, - нам нужно организовать оборону...       К его удивлению, волчий пастырь спорить не стал, вероятно, осознавая правоту мыши. На их счастье обоз успел доехать до одинокого дерева, вокруг которого можно было попытаться выстроить оборонительный порядок – приткнуть телегу как ограду, поместив в центр всех беззащитных и окружить его теми, кто способен держать оружие. Ирвинг изо всех сил не желала отпускать своего избранника в эти ряды, однако кроме него и волка из собравшихся мышей, не стариков, детёнышей и самок, в общем-то, не способных должным образом отстоять свою жизнь нашёлся лишь один, бывший пекарь Захар, в котте, да боклером и коротким мечом, больше походящим на кинжал. Именно его и обрядили в поношенную кольчугу, оказавшуюся мыши как раз по длине и тяжести хаубрека; Даниил кое-как наспех успел залатать дыры своего доспеха и под них обрядиться в гамбезон для пущей защиты, позабыв и о былых ранах и о тревожащей боли.       Солнечный свет посылает нам испытания, и мы должны с честью их пройти...       Дюжина мертвецов приближалась шаркающей походкой на троицу защитников – двух флангующих мышей и волка между ними. Первыми дошагали безоружные мертвяки, неуклюже замахивающиеся своими лапами, они даже не смогли выбить баклер из лап или порвать звенья или заклёпки доспеха. Но мало того что позади первых мертвяков двигалась парочка, вероятно, мёртвых крестьян, поскольку в своих гнилых лапах они сжимали вилы, мало того что ещё семь мертвяков тоже были облачены пусть и в изрядно гнилые, поношенные и ветхие, но кольчуги.       И что хуже всего, лежать мертвяки спокойно после упокоения не желали...       Скованные чужой волей, мертвецы пёрли без устали, новые мертвяки карабкались по упавшим наземь, сражённым ранее трупам, наседали своей смрадной толпой. Тяжелее всего приходилось Захару, несмотря на наличие баклера – боевого опыта у него и вовсе не было, поэтому он безудержно размахивал своим мечом, по большей части оставляя на покойниках только сочащиеся гнилью порезы, а под сильные, но предсказуемые удары то и дело успевал подставлять щит. Волчий пастырь же без труда за один замах отправлял по смрадной туше если не в полёт, то полежать на земле, чаще всего, поднимались они уже с трудом и переломанными костями. Кузнец же старался изо всех сил – высокие покойные звери не чувствовали боли и усталости, поэтому порезы нижних лап очень редко заставляли их падать для добивания, хотя спустя ранения, несовместимые с жизнью, будто живые, с хрипами и стонами мертвяки падали в траву, чтобы через некоторое время подняться вновь.       Колдун, видя, что даже таким числом его мёртвые марионетки не могут сдюжить изменил тактику – по мановению лапы часть из них развернулась и попыталась обогнуть троицу в попытке дойти до обоза; двое из них даже смогли приблизиться к телеге.       - Стоять! Не ломай строй!       Захар отчётливо слышал волка, даром, что уши большие, но ведь там перепуганная семья, к которой, едва волоча лапы, шаркает два чудовища, пусть и безоружные, но неутомимые в своём стремлении. Пекарь развернулся, хотел было броситься к телеге...       ...за что и получил в спину вилами от мёртвого крестьянина; в мёртвой хватке силы было безудержно, а кольчуга, в которую обрядили мышь, ветхой и поношенной, поэтому мертвяк не просто ударил, насадил закричавшую от боли жертвы и даже смог поднять.       - Да проклянёт тебя Свет, отродье!       Достать до мёртвого крестьянина пусть и двуручной, но стоящего за спинами других мертвецов волк не мог, зато смог со всей дури опустить навершие по черенку, не выдержавшему удара, как и трупу, повалившемуся вслед за обломками. Даниил не знал, что ему делать – бежать на помощь кричащему, ползущему к обозу Захару, остаться удерживать свою позицию или добивать пытающегося поднятья мёртвого крестьянина. Времени соображать попусту не было, и Малнутритио решил выполнить эти действия в обратном порядке; он замахом отрубил обе протянутые к нему лапы мёртвого соболя, отскочил в сторону, не дав себя падающему мертвецу укусить, и рванул в сторону нависшего над пекарем покойника с занесённым за головой топором, словно заправским лесорубом. Его маленькие лапки не позволили ему достичь своей цели вовремя и когда он с яростным криком со всей силы вонзил меч в смердящую тушу покойника, да так, что тот под напором упал вместе с кузнецом, тот успел опустить свой топор на Захара, вскрикнувшего от боли, напружинившегося и замершего на месте в луже собственной крови. Меч вошёл так глубоко, что ему потребовалось не одно усилие, дабы извлечь клинок из туши, от чего кузнец дёрнулся, его повело в сторону, и тот едва не упал лишь затем, чтобы обернуться и запутаться в холодной, мерзкой, липкой паутине страха, оплетшей мышиное тельце.       Ещё несколько минут назад лежавший в траве Захар к вящему ужасу Даниила стоял на своих лапах, словно он и не был ранен и не падал вовсе, несмотря на обильно сочащуюся из ран кровь. Скрюченный, тяжело и механически, как на шарнирах, какие-то мгновение назад живой заковылял в его сторону, не отпуская меча и щита. Оторопь и оцепенение сковали Малнутритио, и отпустили только когда покойник неуклюже замахнулся своим клинком, даже не задев мышь, лишь обдав того смрадом стремительно подгнивающей плоти. Кузнец ответил ударом наотмашь; послышался треск сломанных костей и разрубленной кожи, часть морды мёртвого пекаря он срубил, вот только покойник лишь выгнулся и в таком положении попытался вернуться в прежнюю форму.       - Голову сноси! – крикнул Свинорез, двинув мертвецу булавой так, что голова его повисла на недогнивших хрящах и позвонках, - без бошек не встают!       Мышь последовал совету священослужителя, даром, что своего сородича особого труда лишить головы не составило – щит в его лапе скорее стал обузой, которой покойник не пользовался, а замахи мечом были неспешными, механическими и предсказуемыми; если он смог уклоняться от замахов пса-наёмника...       Теперь их оставалось двое против трёх четвертей от дюжины беспокойных мертвецов.       Марионетки, потеряв из виду кузнеца, навалились всей толпой на волка, облепили его со всех сторон и даже так он умудрялся уворачиваться от их ударов и атак, а шакал продолжал закатывать глаза, бубня себе под нос абракадабру. Даниил хотел было броситься на выручку волчьему пастырю, когда ледяная гнилая лапа столь же мёртвой хваткой, как и её обладатель, сомкнулась на мышином плече; не упокоенный убийца Захара не желал отпускать свою добычу. Малнутритио наотмашь махнул мечом за спину, и лапа отделилась от мертвяка, не удержавшегося на лапах и упавшего на траву. Попытка отодрать тяжелую, но полностью теперь неподвижную лапу с плеча не увенчались успехом, когда он услышал хриплый стон из пожелтевшей травы:       - Помоги...       Кузнец вздрогнул и посмотрел вниз, на распластавшегося на траве мертвяка – несмотря на наличие головы, встать он не мог самостоятельно из-за нехватки лап, только беспомощно барахтаться на земле. Его пустые, выцветшие глазницы застилала пелена, дымка, какая стоит над рекой в предрассветном тумане. Зато отчётливо было видно, как шевелятся его истлевшие губы в мольбе:       - Освободи... нас...       Волчий вой выдернул его из прострации – стоящий позади других мертвяков последний крестьянин зарядил вилами Вилфриду точно в грудь, а его доспех давно покраснел от пролитой крови владельца. За ним последовал отчаянный хор воплей – обрубок соболя полз по обозу вверх, цепляясь культями и зубами за колёса. В голове кузнеца быстро пришло осознание, что самый опасный здесь противник – шакал, чернокнижник, чернокнижник и кукловод, и именно его стоит убить. Тот так сосредоточился на ненавистном поборнике Света, что упустил из вида мышь и слишком поздно отреагировал на его яростный бросок. Мертвяки по команде дёрнулись, начали разворачиваться, пытаться двигаться в сторону своего повелителя; кто-то неуклюже выворачивал себе шеи и конечности, но напор на Свинореза они не просто ослабили, но и вовсе прекратили. Шакал даже попытался защищаться, пару раз успех махнуть перед носом Даниила ножом прежде, чем тот парировал удар выточенного из кости инструмента, впившегося в глаз жителя степей, затем нанизал колдуна на меч больше дюжины раз, вывалив на посохшую траву все истерзанные внутренности.       Как только колдун перестал подавать признаки жизни, мертвяки рухнули на землю и замерли там, без движения. Волк тяжело опустился на колени, уперев в землю булаву, и из разинутой пасти на сухую траву вытекла струйка крови. Его стремительно подхватили оставшиеся в живых переселенцы, как только удостоверились, что покойники более не встают с земли, уложили на телегу, опорожнив из неё часть пожитков и потратив на обработку ран почти все оставшиеся лекарства; его доспех хоть и изрядно пострадал, однако вполне подлежал восстановлению, да и булаве нашлось место. К своему превеликому удивлению Даниил обнаружил, что ни кто из мертвяков его не задел и не попал по нему, не считая хватки отрубленной конечности, разжатой только волевым усилием, и только спустя некоторое время, при поддержке, бросившейся к нему Ширы. Она обнимала его, горько рыдая, всего от кончиков ушей до пят залитого густой чёрной кровью, ни живого, ни мёртвого от волнения. Только сейчас он почувствовал, как возвращается медленно растекающаяся по телу тугая боль от прошлых незалеченных до конца ран...       - Ты сражался... храбро... юный мышь, - Вилфрид тяжело дышал, укрытый одеялами, - теперь ты... их светоч... Боюсь, эта ноша... теперь мне... не по силам...       Даниил окинул оставшихся в живых переселенцев – без него три четверти от дюжины: Шира, торговка с выводком из троих мышат, старый звездочёт, немолодая супружеская пара, и убитая горем старушка-мать покойного пекаря. За исключением бабули они смотрели на него, уложившего свободную лапу на рукоятку меча, как на единственную их надежду и опору, лидера, проводника к лучшей жизни, несмотря на то, что среди него были мыши и старше, мудрее и опытнее его.       Оставлять Захара вот так, посреди степи, среди других тел мертвяков Малнутритио очень не хотелось, для этого пришлось соорудить импровизированное кострище из брошенных пожитков, запылавших гораздо лучше, в который, сломленная смертью единственной отрады, жизненной цели бросилась пережившая совсем ненадолго своего чада мать. Лишь только когда единственный оставшийся обоз отдалился на сотню шагов от поля боя, его ушастую голову пронзила мысль, что таким образом они могли привлечь к себе нежелательное внимание...       Или желательное, тут смотря с чьей стороны и как посмотреть...       Спустя несколько дней пути по едва заметной тропке, точно по маршруту на карте стал вопрос голода – припасы были на исходе, даже прозвучала мысль о поедании слабых и старых в пищу, причём от самих же стариков и Даниил её решительно отверг. Диспут не успел продлиться долго – навстречу им двигался отряд, издали по количеству не меньше в две дюжины солдат, похожих на мышей, хотя кузнец всё ещё опасался, что это могут быть кто угодно, от разбойников до чьих-либо наёмников. В напряжении лапка на рукояти меча его побелела, даже когда отряд приблизился до расстояния менее двадцати шагов и ало-златые табарды поверх их кольчуг с гербом.       - Сир Иммануил Моурби, рыцарь ордена Несущих Благодать, - отчеканил на Мышаиде предводитель большого отряда, вооружённый в отличие от прочих не копьём или алебардой, а мечом. – Кто вы? Куда и откуда путь держите, правоверные?       - Господин, - выдохнул Даниил с нескрываемым облегчением, - мы – беженцы, из города Трокшард, держим путь в родные земли, чтобы присоединиться к Священному Походу, созванному сиром Иосифом Бен-Моссфутом... простите, у нас раненный Волчий Пастырь, ему срочно нужна помощь!       Пехотинцы внимательно осмотрели обоз, и как только в нём был обнаружен волк, на волоске от смерти, ему была оказана вся возможная помощь.       Что не отменило хмурого взгляда рыцаря.       - А почему путь ваш лежит через прерии, вдоль Серебряной Реки? – не понял он.       - Мы двигались по маршруту, отмеченному на карте, - Малнутритио передал рыцарю карту, полученную от звездочёта.       - Кто дал вам это?! – в голосе Иммануила послышался нескрываемый гнев.       - Проводник, - ответил кузнец, - его нам подрядили у ворот Трокшарда...       - Вот сучий потрох! – выругался Моурби, - конечно! Вы шли неверной дорогой – караваны стекались по большаку через марку Кроссурд, сюда, по восточному направлению, во-о-он оттуда, - он указал на проходящую по горизонту дорогу. – А вы мало что попёрлись через лес, так и двигались окольными путями, где ни патрулей, ни торговых маршрутов, только мародёры... Вы сколько там плутали?       Мыши принялись вспоминать и считать.       - Около двух недель, - подытожил кузнец после сошедшихся мнений.       - Так поход кончился! – рыцарь развёл лапами, - дня как три назад его сиятельство Иосиф с войском вернулся...       Не только для Даниила – для всех беженцев эта новость стала глубоким шоком.       - Земли-то наши исконные вернули! – заверил Иммануил, - погань всю изгнали; правда, и господарь пострадал, да и многие пали...        - А что теперь... будет с нами? – неуверенно спросил Малнутритио.       - Новую жизнь начнёте! – заверил их старший патруля, - только сначала к господарю... ну или к кому он там направит вас всех.       - Куда? – не поняла Шира.       - Туда, где вы будете нужнее всего, - ответил Моубури. – Да снимите вы эти проклятые капюшоны! Траура более нет, Солнечный Свет снова принял нас в своё лоно!       Почти весь дозорный отряд продолжил свой путь кроме единственного пехотинца, приставленного к обозу для препровождения беженцев в стольный град марки – Янковец. Перед расставанием изголодавшихся мышей накормили, отрядив часть своих пайков и к удивлению кузнеца, сородичи не кривили морд, не вредничали и не ворчали, а делились своей едой так, будто бы это нормально и обыденно, как если бы те же беженцы сделали для них то же самое. Возможно, это очень болезненное восприятия жизни в собачьей среде, где каждый удавится за свою кость, но не поможет ближнему своему, так сказалась на них и реакция была соответствующей...       Они двигались по дороге ещё полдня, мимо деревень, сёл и хуторов, где были только мыши, занятые своими делами, и ни одна морда не была постной или с натянутым капюшоном, пусть и не сияли, как золотая монета на солнце, но при виде измученных беженцев одаривали их сочувственными, искренними взглядами.       Трокшард по сравнению с Янковецем выглядел действительно сточной канавой, а скорее даже канавкой – маленькой и зловонной, по сравнению с массивными каменными стенами и домами, пусть и созданными на мышиный манер и размер, а всё же был больше и величественнее его во множество раз.       Даниилу казалось, что весь город замер и уставился на них – голодных, ободранных, грязных, усталых и обездоленных скитальцев, действительно, кажущихся на фоне сытых и защищённых от невзгод жестокого мира жителей замшелыми бедолагами и последними бродягами. Большинство из мышей возносили хвалы Солнечному Свету за то, что караван даже так вообще смог добраться по тому маршруту, по которому следовал – слух бежал впереди их заметно исхудавшего и практически постаревшего за эти полмесяца ослика. Гвардеец их вёл по извилистым улочкам к самому центру стольного града, к возвышающемуся на холме замку, как отметил супруг пожилой мыши, буквально выточенному из горной породы.       Вероятно, дознаватели и писари бы сами управились, даже не прибегая к помощи священнослужителей, занятых, в общем, вместе с лекарями попыткой поднять тяжелого Вилфрида и унести его прочь для лечения, когда массивные дубовые двери открылись и по каменным ступеням навстречу беженцам хромая, но уверенно вышел мышь в тяжёлой бархатной малой мантии, чью голову венчала корона. При появлении маркиза Иосифа Бен-Моссфута все без исключения мыши склонили головы.       Он изменился с последней их встречи – кроме хромоты добавилась повязка на глаз, тот самый, за которой его прозвали "Кровоглазом", а мантия не только свисала с плеч, но и прикрывала левую лапу, так плотно прилегая к боку, что казалось, той лапы и нет вовсе.       - Поверить не могу... Даниил Малнутритио... Данилка-недокормыш... – маркиз вытаращил на него своей единственный зрячий глаз.       Кузнец дрожащими от напряжения, покрытыми мозолями лапками снял капюшон с головы.       - Да, Ваше Сиятельство. Это я, - выдохнул он, не решаясь поднять взгляд.       - Говорили, что тебя жизни лишили... Сколько времени прошло с нашей последней встречи? – спросил Иосиф.       - Несколько месяцев, Ваше Сиятельство, - ответил Малнутритио.       - Я посмотрю, из кузнецов ты переквалифицировался в воины, - Бен-Моссфут кивнул на покоящийся в ножнах меч, - зачем тебе такой меч?       - Вынужденно, Ваше Сиятельство, - признался кузнец, - пока защищал своих сородичей... а этот меч я ковал для Вас, по заказу сира Фалика...       - Ах да... было дело, - маркиз пальцем провёл по носу, как обычно он делал, когда задумывался. – Двулап?       - Можно двулап, можно и одной... – Даниил извлёк клинок из ножен и рукоятью протянул господину.       Мышь ловко перехватил меч за рукоять, мантия дёрнулась, и каждый из беженцев непроизвольно охнул – у их маркиза отсутствовала левая лапа.       - У меня вариантов теперь не много...       Держа меч обратным хватом за рукоять, маркиз провёл им по воздуху, покрутившись на месте, в воздухе перехватил обычным хватом, перекрутил, рассекая в воздухе восьмёрки и одним замахом располовинил заботливо подставленное для подобной участи прислужником ведро.       - Достойно. – Иосиф с довольным видом закивал, глядя на меч, - он уже отнимал чужие жизни?       - И не жизни тоже, Ваше Сиятельство... – подтвердил Даниил, снимая с пояса ножны.       - Всё это крайне здорово, однако, у меня есть предложение для тебя поинтереснее, - Бен-Моссфут уложил клинок в протянутые ножны, без особого труда переняв их лапой и отдав прислуге, - обожди Леви здесь, он всё разъяснит...       Маркиз к нескончаемому удивлению кузнеца переговорил с каждым из переживших этот поход беженцев, поочерёдно снимающих свои капюшоны как знак отказа от более не носимого траура; за время ожидания он успел задать ряд коротких вопросов – имя с фамилией, род прошлой деятельности, краткое описание их злоключений в пути, какие-то иные личные вопросы. Шира была последней из них и заявила своему господину о факте её с Даниилом отношений.       - Так вы помолвлены?! – Иосиф снова удивился, - чего ж молчишь, дурень мой мастеровитый?       - Не успели мы обвенчаться, потому и врать не стал, - признался в ответ Малнутритио, - но да, сердца наши принадлежат друг другу...       Волчий пастырь, благодаря усилиям лекарей к той поре уже более-менее пришёл в себя и подтвердил рассказы мышей.       - Боюсь, после таких ран я больше не боец, - вздохнул Свинорез. – Как только мои раны мне позволят, я вернусь в Волчий Клан...       Ведмалов с того времени изменился совсем незначительно, разве что вместо арбалета таскал с собой странную бандуру – насаженный на палку продолговатый и значительно более узкий котелок с открытым казёнником. Как впоследствии выяснилось из беседы, штука эта называлась "ручницей", оружием, с помощью алхимической смеси способная выплёвывать металлические шарики, пробивающие любой доспех почище болта. Её изобрели лучшие умы Унии – объединения кланов Кроликов и Зайцев и теперь остальные кланы пытались если не создать свой прототип по утекающим, крадущимся или купленным чертежам, но или хотя бы повторить его. Оружие, впрочем, на данный момент имело ряд недостатков – тяжелое, долго перезаряжаемое и медленно стреляющее, непредсказуемое, с никакой точностью и опасное для стрелка не меньше, чем для его цели. Ствол – та самая продолговатая часть оружия, в основном отливался из меди и процесс этот был поставлен на поток, но изделия получались недостаточно технологичные, а потому по приказу держателей марок лучшие мастеровые кузнечного ремесла должны были попытаться данные орудия воспроизвести при помощи ковки.       На собрании почти дюжина мышей, коренастых и крепких обсуждали возможный план действий, когда Леви привёл к ним Малнутритио; те поначалу не восприняли в серьёз полугодовалую мышь, опрометчиво оставившего грамоту гильдии, однако после того, как им представили выкованный кузнецом меч, полностью оставили свой скептицизм. В ходе обсуждения было принято решение выковать железные полосы, соединённые между собой на деревянной цилиндрической заготовке при помощи кузнечной сварки, стянув конструкцию железными обручами, поскольку отливать чугун и железа не хватило бы температуры кузнечных горнов. Когда молот вновь оказался в его лапках, они словно налились былой силой – долгое путешествие вымотало, словно высосало их и Даниил даже опасался, что более никогда не сможет вернуться к привычному ремеслу.       Почти неделю мастера своего дела ковали каждый свою полосу и каждый свой обруч, после чего изделие стягивалось и соединялось кузнечной же сваркой из раза в раз в попытке сделать качественное орудие и каждый раз оно не проходило испытания. То створ разорвёт, то деревянная заготовка не сдюжит потуги и надломится, то казённик слишком узкий оказался и туда фитиль не достаёт. За время путешествия мышь отвык от кровати, большую часть времени израненный, в телеге; а теперь ему даже выделили его собственный дом, пусть и небольшой, но уютный и принадлежащий именно ему и его семье.              Впоследствии Даниил практически отошёл от ковки холодного оружия, всё более и более углубляясь в процессы изготовления более мощного, точного и надёжного оружия, чем ручница, крайне редко берясь за работу с доспехами. От него отлипло прозвище, данное в Трокшарде другими гильдийцами – "маленький мастер", и далеко не потому, что ростом он был такой же, как и его сородичи и что перестал взбираться на табурет, чтобы достать до стола; он уже взрослый, полугодовалый, самостоятельный мышь, переживший немало невзгод и ими же закалённый. После этих событий он ничего не знал о судьбе своего отца; только спустя две недели до марки дошли известия, что шайку мышей-разбойников, держащую весь Трокшард в ужасе, истребили Золотые Мечи по личному приказу Императора, а переживших бойню, включая одноглазую девятипалую мышь, их предводителя повесили. Он всем видом пытался показать, в первую очередь, вероятно, самому себе, что судьба этой мыши для него безразлична, но то был единственный день в его работе уже на родной земле, когда глаза-бусинки покраснели от заплаканных глаз и работать Даниил не смог, как ни старался...       Спустя месяц после их злоключений по возвращении с чужбины домой Шира родила семерых мышат, из которых двое, к сожалению, не смогли насладиться своей жизнью – первый из них родился уже мёртвеньким, а второй умер спустя считанные минуты. Третий раз в своей осознанной жизни Даниил плакал, и в первый раз от радости, стоя на коленях перед ложе с отдыхающей после родов Ирвинг-Малнутритио.       Когда здоровым и крепким малышам исполнилась неделя, до Янковица наконец-то смогла добраться собачья комиссия, посланная для разбирательства. Оказалось, что Доброжир, пользуясь оставленной мастеровой грамотой от морды Даниила, принялся браться за заказы, но поскольку мастером не только не был признан другими, но и сам самородком кузнечного ремесла не уродился, его изделия часто выходили ломкими, тяжелыми и непрактичными. Медведю за это крепко доставалось от заказчиков, как ни пытался тот оправдаться тем, что это работа мышиных лап, что якобы тот заставляет непризнанного мастера вкалывать до седьмого пота и продавать другим свои подделия. Если бы разбирательство случилось в первые дни после похорон Прокопа, вполне вероятно, что у Малнутритио не хватило бы духу и сил справиться с этими нападками. Однако теперь, когда он прошёл такое, отнял несколько чужих жизней, а теперь самостоятельно куёт по ручнице в день и признан своим маркизом личным оружейником, мышь не стал оправдываться или что-либо доказывать. Лишь продемонстрировал, как пуля из его орудия вминает пластины тяжелого доспеха по чище булавы или чекана, выкованного кузнецами из Трокшарда, и с какой вероятностью она поломает кости и порвёт внутренности под ним с выпущенным усердием. Этой демонстрации хватило, чтобы комиссия, проглотившая свои языки и растерявшая остатки бахвальства с гонором, убрались восвояси не солоно хлебавши.       Потому что теперь они были на чужой земле, полной совсем не благосклонных морд и лапок, ещё помнящих чёрную неблагодарность, с которой им пришлось столкнуться после Священной Войны...       Выйдя в очередной день после тяжкого труда, Даниил вскинул голову к небу и принялся греться в лучах солнечного света; несмотря на приближающуюся середину осени и листву, чья ало-золотая оправа начинала наполняться чернотой, эти деньки выдались тёплыми и ласковыми. Тогда, ещё в середине лета он и представить не мог, что его жизнь кардинально изменится в самую лучшую сторону. Теперь, когда у него дом полная чаша, заботливая любящая жена, здоровые детёныши – два самца и три самочки, заслуженная добрая репутация и постоянный заработок те серые, мрачные, полные невзгод и печалей дни казались страшным сном.       А ещё ему показалось, что проплывающее в небесах облачко имеет форму морды Прокопа, словно он смотрит на него с небес, одаривая своей тёплой, отеческой улыбкой. Малнутритио протёр лапами глаза – показалось, заработался, тяжело вздохнул и стал собираться, иной раз чаще наступая на одну лапу, нежели другую. Хромота – частый изъян кузнецов, никому не приносит здоровья день ото дня вдыхать испарения металлов.       Да, его могли бы назвать чудовищем, имея на это полное право, ведь он куёт орудия, созданные лишь для насилия и отъёма других жизней. Пусть так, но эти орудия в лапах защитников его родины, его земли и семьи, а не для жалких распрей знати или чтобы висеть для красоты над камином. И его мнение на данный счёт было полностью осознанным: если вдруг грянет беда и их родина подвергнется опасности, он не станет бежать, готовый принять свою судьбу, чем ещё раз пройти и пережить ужасы бренного существования на чужбине...       Лениво полз к концу осенний денёк. Вечера становились прохладней, и мышь был рад, что милая Шира надоумила его кроме фартука надевать стёганку, а то скоро и пар изо рта, так можно и заболеть. Сейчас он придёт домой, к ней, к детям, туда, где отвар из чайных трав согреет лапы, а радость домашних согреет сердце. Недельку хотя бы постояло б еще тепло, а потом и холода пускай приходят.       Они останутся здесь, дома. Они переждут...