До рая

Моника прикрывает ладонью и челкой расплывающееся вокруг глаза чернильно-синее пятно. Моника улыбается. Моника берет из моих рук бутылку дешёвого рома и пропикивает штрих-код. Пи-и-иск. Ей нравятся рыжие. Ирландцы ей тоже нравятся. Она так и сказала, когда увидела меня впервые. Сказала: "Хочу уехать в Ирландию. Хочу целоваться с феями. Хочу, чтобы они украли меня и забрали в свои холмы". Она сказала: "Ты же ирландец. Расскажи, все это правда? Расскажи, лепреконы на самом деле приносят удачу?" Она говорила-говорила-говорила, а я не знал, что ей ответить. Я никогда не был в Ирландии. У Моники на ногтях — облупившийся по краям, вздувшийся и растрескавшийся красный лак. Она царапает синяк на лице, пока никто не видит, и трёт заплывший, налитый кровью глаз. Моника улыбается мне. Она улыбается с сочувствием, как будто хочет сказать: я тебя понимаю. Я ее понимаю. Монике шестнадцать. Уже год и девятнадцать дней она работает в маркете, куда отец посылает меня за дешёвым ромом. Одна бутылка в день. Я считаю. Раз, два, триста шестьдесят пять. Сегодня — триста восемьдесят четыре. Мне десять. Отец разрешает мне купить на сдачу мороженое, или шоколадный батончик, или картофельные чипсы. Сегодня я покупаю холодную, покрытую обжигающе-липкой изморозью бутылку колы. Я знаю, что к синякам нужно прикладывать лёд — тогда отек спадает быстрее. Протягиваю бутылку Монике. Говорю: прижми сильнее. Говорю: болеть перестанет. Говорю: меня научил отец. Я не рассказываю, что отец просто хотел, чтобы такое же чернильно-синее пятно сошло с моего лица раньше, чем его новая подружка приедет к нам в гости. Мне нравится Моника. У неё волосы светлые, как у красотки Монро, и белое, лёгкое, зефирное платье, и накрашенные красной помадой губы, и красный лак на ногтях. Моника прижимает ледяную бутылку к своему лицу и улыбается мне. Она говорит: "Спасибо" и смотрит, как я прячу в дырявую холщовую сумку отцовский ром. — Если бы наши папаши отправились на небеса, стало бы проще, правда? — Она вздыхает. Достает из-под прилавка батончик Баунти, бросает в мою сумку. — Вот было бы райское наслаждение. Свобода. Мне нравится Моника. Когда ее отца нет дома, она зовёт меня к себе и разрешает поиграть в Mortal Combat. Моника угощает меня колой и отсыревшими, давно не хрустящими чипсами, прижимает к моим губам сигарету, даёт затянуться — раз, другой, третий. Моника говорит: "Надень наушники" и уходит со своим парнем в соседнюю комнату, пока я напяливаю на голову громоздкие Sony и запоминаю все комбо Скорпиона. Моника говорит: "Вот настоящее райское наслаждение" и прижимает к моим губам криво скрученную дымящуюся трубочку. Я вдыхаю сладковато-терпкий, щекочущий в горле дым, закашливаюсь. Моника смеётся, и ее парень смеётся тоже. А потом он протягивает мне маленькую цветную таблетку. Он говорит: "Травка — это ерунда. Вот с этой крошкой ты точно побываешь в раю". Мне двенадцать, и я сбегаю к ним от пьяного отца и его новой подружки, которая думает, что я мешаю ее счастью. Я сбегаю к Монике и ее парню, потому что они угощают меня колой, чипсами, травкой и экстази. Моника давно не живёт со своим отцом, и синяков на лице у нее больше нет; есть только на шее — синевато-красные круглые пятнышки, все в россыпи лопнувших капилляров. Четыре слева, одно справа. Она осипше-хрипло смеётся, когда я спрашиваю, откуда они взялись. Говорит: вот вырастешь — узнаешь. Я давно считаю себя взрослым, поэтому послушно забираю губами цветную таблетку и кладу под язык. Моника говорит: только не болтай лишнего своему папаше. Моника скручивает пятидолларовую купюру в трубочку и втягивает через нос рассыпчато-белую дорожку со стола. Моника улыбается так, будто и правда увидела рай. Её парня зовут Элвис. Как Элвис Пресли, который никогда не пел рок-н-ролл, никогда не слышал о лунной походке и никогда не дарил своей маме розовый кадиллак. Элвис оглаживает ягодицы Моники, оттягивает пояс ее джинсов. Говорит мне: когда тебе исполнится шестнадцать, Томми, мы устроим тройничок. Я не знаю, что такое тройничок. Мне мутно и ярко перед глазами от травки и экстази. Работающий телевизор, белые полоски на столе и свернувшийся на диване кот расплываются цветными пятнами. Пол под ногами кажется жидким. Кажется — ещё шаг, и я в него провалюсь. Я делаю шаг и проваливаюсь в мягкие подушки и продавленный матрас дивана. Кот вскакивает, истошно и мерзко орет. Спрыгивает, оставляя царапины на моих руках. Я смотрю, как расплываются на коже красные точки, становятся больше, стекаются в тонкие ручейки. У Моники — снова синее и припухшее пятно вокруг глаза. Моника больше не зовёт меня к себе. Моника прячет синяк под челкой, сует мне в ладонь хрустящие купюры. Она говорит: принеси, принеси, принеси. Она говорит: иначе Элвис убьет нас обоих. Она говорит: пожалуйста. Это просто. Просто дойти из А в Б, а потом обратно. Пол под ногами снова кажется вязким и топким болотом, когда я сначала ухожу, а потом возвращаюсь со свертком и парой шприцев в кармане. Мне восемнадцать, а я так и не понял, какой он — рай Моники и Элвиса. *** Мне намного больше, и это все ещё просто. Из пункта А в пункт Б. Привезти одно, другое, третье. Чаще всего это чемодан. Иногда — пакет из крафт-бумаги или сумка. Иногда — тело. Живое или мертвое. Раскаленно-белое, горячее солнце бьёт по глазам даже через солнцезащитные, заставляет щуриться, выдавливает влагу из уголков. В машине жарко и нечем дышать. В машине не работают кондиционер, прикуриватель, магнитола и автоматические стеклоподъёмники. Стёкла я всё равно не опускаю, потому что снаружи в них с противным тук-тук-тук врезаются жужжащие летающие насекомые. Толстые, хитиновые. Хрустящие и расплывающиеся по лобовому склизкими ошметками лимфы и внутренностей. Они липнут к нагревшемуся капоту, как к ленте-мухоловке. Элвис крутит ручку стеклоподъёмника, просовывает в щель дымящуюся сигарету. Я говорю ему: ты можешь курить в машине. Говорю: никто ещё не задохнулся из-за того, что выкурил сигарету в такой запаянной консервной банке с неработающим кондиционером. Он только отмахивается — от меня и от лезущих в щель хитиновых и крылатых. От щекочуще-колючих, зелёных, высоких листьев кукурузы. Позади нас она примята — длинный-длинный след в зелёном листвяном море. Элвису нечего терять. У него в голове опухоль размером с мячик для пинг-понга и рыжая баночка таблеток в кармане рубашки. Мне надо следить: когда его начнут трясти судороги, а изо рта полезет пена, я должен разжать его зубы и впихнуть между ними таблетку. Если этого не сделать, то он не проживет свои оставшиеся две недели. Я делаю. Потому что каждый раз, когда это происходит, вспоминаю глаза Моники с черными подтеками и свалявшимися комочками размазанной туши. Красные, воспаленные, заплаканные глаза. Её надрывное "пожалуйста-пожалуста-пожалуйста". Крылатая и хитиновая всё-таки пролезает в щель, садится Элвису на плечо. Он остервенело хлопает ладонью — хрусть — и размазывает липкую и вязкую серую жижу по коричневым клеткам своей рубашки. Он говорит, что в чемодане, который лежит у нас в багажнике, — пятьсот тысяч долларов наличными. Он говорит: это твой билет отсюда. Говорит: уедешь в Мексику, откроешь свою забегаловку "У Томми" и будешь жить припеваючи, пока не умрёшь. Элвис всегда так меня называет — Томми. Я для него вроде младшего брата: когда он завязал с героином, ему стало н е о б х о д и м о заботиться о ком-нибудь. Моника говорила, что он исправился, и мечтала о кольце с бриллиантом. Терапевт говорил, что это сублимация, и советовал за ним приглядывать. Сам Элвис говорил, что он наконец-то обрел свой рай. Сейчас его рай — две недели на таблетках. Если не очень стараться, то не хватит даже на то, чтобы потратить пятьсот тысяч долларов из чемодана в багажнике. — Представь себе свой личный paradise. Горячие латиночки за барной стойкой. И ты в сомбреро. Дымишь сигарой, подходишь к одной, подкидываешь монетку и говоришь: эй, крошка, орёл — ты мне отсосешь, решка — я тебя трахну. Я говорю, что мне не нравятся горячие латиночки и сигары, а пятьсот тысяч в багажнике нам нужно — как обычно — перевезти из пункта А в пункт Б. Нам за это платят, говорю я. Мы делаем свою работу, говорю я. К черту такую работу, думаю я. Если бы не Моника и Элвис, я бы давно забрал эти (не)свои деньги и свалил. В Мексику. В Вегас. В Канаду. Куда-нибудь. Меня бы не нашли. — Тебя не найдут, — говорит Элвис. — Я обо всем позабочусь. У него руки дрожат, когда он снова крутит стеклоподъёмник, снова курит в узкую и дышащую горячим солнцем щель, снова прихлопывает крылатую и хитиновую ладонью. Пепел с сигареты осыпается ему под ноги. — Только найди свой рай. Томми. Найди. Обещаешь? Я обещаю. Я знаю, что больше никогда не увижу ни его, ни Монику. *** Элвис сказал, что меня не найдут. Он сказал: поменяй тачку и поезжай куда-нибудь далеко. Сказал: не бери попутчиков и не заговаривай с подозрительными типами. Джон — самый подозрительный тип на свете. Я замечаю его у стойки ресепшн в мотеле, где собираюсь остановиться на ночь. В чемодане под задним сиденьем моей машины — пятьсот тысяч долларов. Я мог бы снять номер в гостинице с пятью звёздами и заказать на ужин варёных омаров. Я мог бы снять президентский люкс и пить виски тридцатилетней выдержки. Но я останавливаюсь в мотеле с обшарпанной дверью и мигающей вывеской Welcome на входе. На шее у Джона-(не)Джона — я пока не знаю его имени — болтается побрякушка на длинной цепочке — позвякивает о столешницу, когда он наклоняет голову, чтобы прошептать девице-администратору какой-то сальный комплимент: у нее щеки сразу становятся пунцово-розовыми и подрагивают пушистые искусственные ресницы. — ...А потом, — говорит он, когда я подхожу ближе. — А потом он сказал красотке Вивьен, что она никогда больше не будет стоять у трассы в мини-юбке и прозрачной кофточке. Он дал ей кредитку. Он сказал, что она может купить любое платье, которое ей понравится. Девица-администратор хлопает ресницами. Хлоп-хлоп. Просит рассказать, какое платье выбрала Вивьен. — А ты сделаешь мне скидку на одноместный номер? — А ты расскажешь? — Одноместный за полцены. Она протягивает ему пластиковую ключ-карту, подмигивает, улыбается почти развязно. — Моя смена закончится в девять. Второй раз я вижу его ночью, когда пью воду из-под крана на маленькой общей кухне. Вода пахнет тиной и на вкус — как тина. Я глотаю её, теплую, травянисто-болотистую, а он подходит ближе и запрыгивает на столешницу, свешивая ноги. — Девчонки, которые работают в таких мотелях, не смотрят старые фильмы, — то ли объясняет, то ли оправдывается. — И верят любой красивой сказке, которую ты им рассказываешь. Девчонки, которые работают в таких мотелях, любят сказки вроде "Красотки". Или "Моей прекрасной леди". Или даже "Золушки". Я помню свою версию. "Sins of little Sinderella" — отец как-то оставил включенным видеомагнитофон с записью, и я целый час смотрел, как маленькая Золушка стонет, когда ей вставляют туда, туда и туда. — Меня зовут Джон, — он протягивает мне руку. Я продолжаю пить из крана. Набираю пахнущую тиной воду в ладони, подношу к губам. С подбородка на пол капает — кап-кап-кап. Он говорит: — Я видел твою тачку во дворе. Она крутая. По совету Элвиса я сменил машину: древний форд на не самый молодой рендж ровер. В первом слове не хватает буквы "н", и поэтому я назвал её Рейдж. Ярость. В ней даже работают кондиционер и магнитола. Прикуриватель и стеклоподъёмники — нет. Кап-кап. Джон говорит: — Я из Монтаны. Ищу своего брата Чарли. Он свалил из дома и сказал, что уехал искать свой рай. Даже оставил визитку с адресом, ты прикинь? Он показывает смятую прямоугольную карточку — я не успеваю разобрать, что на ней написано — и прячет обратно в нагрудный карман. Снова протягивает руку. Кап-кап. — За вчерашний день я исколесил автостопом девять штатов. И нигде не заметил никакого рая! Как думаешь, Чарли мне напиздел? Или т а м всё-таки есть какой-нибудь драный рай? Я брызгаю в него пахуче-болотной водой и говорю, что это о н пиздит. Никто не может исколесить за один день девять штатов. Никто не знает, по какому адресу искать рай. Джон вытирает мокрое лицо, смеётся и спрашивает, куда я еду. Оказывается, нам по пути. Ночью мы курим на общем балконе. Маленьком, неостекленном; в углу — банка из-под кофе, утыканная бычками. Ночью заметно холоднее, чем днём, даже вырываются изо рта кучерявые облачка пара. Вообще-то здесь не курят — над дверью даже табличка висит. Но я давно запомнил: если есть банка с бычками, значит, курить можно. Джон рассказывает мне о Монтане и о своем брате. Он трогает безделушку на шее — круглый медальон с надписью "Чарли". Сжимает пальцами, прокатывает между указательным и большим. Джон говорит, что никогда не был в Нью-Йорке и не видел Большой каньон. Джон говорит, что его отец был клоуном в бродячем цирке и носил поролоновый красный шарик на носу. У Джона от него — тысячи (не)правдивых шуток-историй и природное (не)обаяние. Так он рассказывает. О том, что переспал с девчонкой с обложки Maxim. О том, что его мать — певица Шер. О том, что его брат знает адрес рая. Я еду туда, говорит Джон. Он спрашивает меня: может, подбросишь? Нам же в одну сторону. Он обещает, что мне не будет скучно. Он даже обещает отсосать мне за рулём. Только завернем по пути в одно место, просит Джон. И говорит, что всегда мечтал помочиться в Большой каньон. Солнце, которое заглядывает к нам на балкон, наблюдает, как белыми-легкими хлопьями осыпается с сигареты пепел, когда Джон прижимается пьяно к моим губам. Он целует — горячо и жарко. Он забирается ладонью под ткань, гладит, проходится по коже. У него прохладные и сухие руки, а губы наоборот — горячие. Я запускаю пальцы в его волосы на затылке, прижимаю к себе. Мне нравится Джон. Мне нравится Большой каньон. И не нравится то, что здесь всегда столько людей, будто муравейник палкой разворошили. Все эти фильмы, в которых герои приезжают постоять на краю и попялиться в небо или высыпать из кофейной банки прах умершего отца, чтобы ветер развеял его над пропастью. Эти фильмы лгут. Прахом здесь разве что глаза засыпет — туристам-зевакам-кому-нибудь-еще. Джон подходит к самому краю, оборачивается на меня — я стою у него за спиной. Он убирает левую руку, двигает ей так, будто ширинку расстёгивает. Я заглядываю ему за плечо — Джон стягивает с шеи медальон на цепочке, размахивается и бросает. Я говорю ему: ты мне напиздел. Ты не собирался нассать в Большой каньон. Я спрашиваю: в твоих словах вообще есть хоть капля правды? — Конечно, — отвечает Джон и тыкает пальцем вниз, в бездонную пропасть. — Я все ещё хочу отлить, и чтобы до самого дна достало. Но это в следующий раз. "Я все ещё еду за братом", — добавляет Джон, когда мы возвращаемся на дорогу. "Я все ещё хочу тебе отсосать", — говорит он, когда бесцветный голос навигатора сообщает, что до конца пути осталось триста метров. Закатно-красное солнце заглядывает в окна, вычерчивает-вырисовывает на лобовом слепяще-красную полоску. Джон забирается пальцами мне под брюки. Я говорю: подожди. Я говорю ему: давай сначала доедем до твоего драного рая. Я говорю ему: смотри, остался один поворот. Двести пятьдесят метров. В чемодане под задним сиденьем — пятьсот тысяч долларов. Я мог бы уехать куда угодно. Мог бы купить дом где-нибудь в Алабаме — с кирпично-белыми стенами, зелёным газоном и гирляндами на Рождество. Я мог бы. Двести метров. Джон губами обхватывает, проводит вдоль. Ласкает рукой, сжимая пальцами у основания. Вверх-вниз. Скользяще — ладонью. Языком вокруг проходясь, вылизывая. Сто пятьдесят. Под зеркалом заднего прицеплена визитка с адресом. Джон верит. Верит, что найдет своего брата. Верит, что найдет свой рай. Вон он, за поворотом. Осталось проехать всего ничего всего ничего всего... Сто метров. Я закрываю глаза. Я закрываю глаза и кончаю Джону в рот. Я закрываю глаза и пропускаю вылетевший откуда-то справа фольксваген. *** Картонный прямоугольник выскальзывает из моих липких пальцев. Я стучу в дверь. Раз. Два. Три. У меня во рту — привкус соленого железа. В горле — ядовито-горькая горечь. Я стучу. Раз. Два. Моника открывает на "три". Она открывает дверь, и я точно знаю, что это она. Та самая. Моя Моника. У неё волосы светлые, как у красотки Монро, и белое платье, и накрашенные красной помадой губы, и красный лак на ногтях. Моника прижимает к моей щеке прохладную и тонкую ладонь. Я спрашиваю: вы знаете Чарли? Спрашиваю: по этому адресу находится рай? Моника смотрит на меня сочувственно и отвечает, что никогда не знала никакого Чарли. Никогда не видела никакого рая. Она спрашивает, как меня зовут. Она высматривает груду искореженного и стонущего металла за моей спиной. Она говорит мне, что я счастливчик. Что мне повезло. Рыжим ирландцам всегда везёт, говорит Моника. И это моя удача — выжить в такой аварии и найти е ё Я почти рад, что Джон — там, под обломками-осколками раскаленного железа и плавящегося пластика. Потому что нет ни-че-го. Нет рая и ада. И его брата здесь нет. Ни-че-го. На мгновение мне кажется, что я вижу себя — рядом с Джоном, в умирающей и стонущей Рейдж. Вижу рыжий всполох — то ли волос, то ли разгорающегося пламени. И отворачиваюсь, чтобы не смотреть. Не знать. Я просто думаю: наконец-то я нашел свой рай. Я беру Монику за руку, выкашливаю прошлое красным сгустком под ноги и переступаю через порог.