Liberté/Свобода

      

париж стоял, пожары тлели, и двое разных и чумных, дыша на ладан, ожидали когда опáлит их

             

⋮

             Когда страна не спит, а страдает в самосожжении, рыдает, корчится от боли да бьётся в конвульсивных спазмах, – не спит и он, и чувствует то же самое.              Адáму не впервой наблюдать за тем, как ночь баюкает всех вокруг, но только не его. Его она брать в расчёт не хочет – оставляет на сладкое, на потом, на то время, когда для общества услуги Адама перестанут являть собой жизненную необходимость.              Скорбно, что такое время не наступит никогда.              Подобные месье Фаври́ – добродетели, запакованные в пуленепробиваемые жилеты – не устают, не голодают и ничего не чувствуют, а значит сон, еда и ласка им не требуются. Так помыслят те, кто застанет Адама в обмундировании, коим он сейчас любуется в здоровом колотом зеркале: чёрные щитки на руках и ногах, чёрный тактический шлем, чёрная балаклава под ним и чёрная душа под ней. Под стать этому всему армейские ботинки и тёмные штаны, что стягивают задницу так же сильно, как корсет стискивает соседку мадам Шэнуар из квартиры напротив.              Зрелище это, прямо скажем, не очень.              Примерно через шесть часов к экипировке Фаври добавятся противоударный щит, резиновая дубинка и ещё пару весёлых вещиц для особо буйных ребят. И вот тогда-то, по истечении этих шести часов, он, о Боже, смело может называться ночным кошмаром всех протестантов.              Гордись, парень. И эти слова слышатся в голове прокуренным отцовским голосом, ощущаются его тяжелой рукой, похлопывающей по плечу.              Адам – сын жандарма, внук жандарма и скопище всех личностных качеств, так не подходящих для жандарма.              Фаври свято верит, что потомственная профессия полицейского – это вирус, какая-то странная наследственная болезнь. Потому что это просто невозможно: поколение за поколением все мужчины в его семье, от старшего к младшему, царственным венцом передают эту идиотскую платообразную кепи, пригодную разве что для подпорки скрипучей двери. Нет, ну в самом деле, не из добровольной же любви они все в неё так вцепились...              Сука. А ведь Адам так мечтал стать маркшейдером. Быть причастным к подрыву горных пород, а не полчищ манифестантов; жить по уши завязшим в грязи, а не в крови. Но Фаври молодец: научился относиться ко многим из своих фантазий с долей иронии и здорового цинизма. Ведь мечты, надо помнить, они на то и мечты, чтобы манить своей топкой иллюзорностью.              В Париже сегодня облачно, пыльно и пахнет ещё не разведённым огнём. Он вспыхнет с темнотой этого дня– через пятнадцать часов. И навряд ли его удастся погасить.              Адам устало выдохнул, скованными движениями размял затёкшие плечи и потёр прорезь в балаклаве, открывающей глаза. Он так хотел притвориться заболевшим, гриппозным, и не бросаться в стихию бунтовского огня ещё, как минимум, две недели. Но совесть – отвратительная и срабатывающая в самое неподходящее время вещь – не дала ему покоя. И теперь, как следствие, Фаври стоит в полупустой затхлой комнатке и оценивает преимущества экипировки национальной дружины французской республики.              Казарменного типа здание, в которое этой ночью направили первую эскадрилью мобильной жандармерии, буквально разваливалось по частям. Адам слышал, как с каждым его вдохом со стен отлетало пару кусочков древней штукатурки, а на потолке расходилась новыми витками трещина, шириной своей походящая на Ла-Манш.              Если назвать это место жутким, то можно существенно принизить его своеобразие. Обычно разнородные взводы, ответственные за северную часть региона Иль-де-Франс разделялись по благоустроенным корпусам для проведения стандартной военной подготовки и получения указаний командиров. Обычно, но не в этот раз.              Фаври вместе с сотней сослуживцев на бронетанковых машинах доставили в Богом оставленный сарай, что до отказу был забит пылью, панцирными койками и старыми тумбами; наказали принарядиться и, сложив лапки, смиренно ожидать командира эскадрильи. Что полицейские, в принципе, и делали сейчас: просто ждали своей участи, разбежавшись кто куда.              Для своего одиночества Адам выбрал захудалую комнатку с тремя – не трудно догадаться – кроватями, в комплекте идущими тумбами и во всю стену распластанным зеркалом. Всё вокруг было цвета усталой серости: мебель, стены, потолок. В голову Фаври сбитой птицей влетела мысль, – он попал в черно-белое кино, вот точно. Оставалось только молиться, что не в «Гибель Фауста».              И как только Адам задумался над тем, много ли он знает из классики французского кинематографа, в комнату зашел человек, – его зеркальное отражение. Таких, как он – обречённых – тут шлялась ещё сотня, а вот весело посвистывающий себе под нос паренёк среди этой сотни был только один.              — Твоя задница в этих штанах то, что надо, — Пьер подмигнул смотрящему через амальгаму зеркала Фаври и вальяжной походкой прошёл мимо, вызывая у того непреодолимое желание почесать кулаки о физиономию лучшего друга.— Скажи спасибо нашей форме, так бы я на неё даже не взглянул.              Пьер Жиро́ – стихийное бедствие с медно-ржавыми волосами и крючковатым конопатым носом; жизнерадостный, улыбчивый плут и балагур. Он, наверное, был одним из тех немногих, кого сейчас мог видеть Адам, и при всём при этом не испытывать всех прелестей рвотного рефлекса.              — Раз так, — хмыкнул Фаври, отворачиваясь от одного чёрного силуэта в отражении и поворачиваясь к другому. — значит я сожгу её сразу, как мы со всем покончим.              Жиро, что уже успел чинно развалиться на скрипучей панцирной койке, на этот вполне предсказуемый ответ многозначительно пожал плечами и проговорил:              — Ну смотри, это только твой выбор. Так-то у тебя был нехилый шанс выбраться из френдзоны.              Следом Пьер достал из накладного кармана штанов небольшую красную пачку, и по привычке предварительно смяв картон в кулаке, вытянул из неё сигарету.              Фаври напрягся. Если в этой мышиной норе чудесным образом обнаружится функционирующая пожарная сигнализация, они могут здорово влипнуть.              — Здесь нельзя курить, придурок. — Адам знал, что Жиро терпеть не мог его надменного нравоучительного тона, но всё же не смог устоять перед возможностью побесить друга.              И каким бы предсказуемым этот способ не был, он сработал.              — А ты меня останови, — раздражённо, но не без игривого вызова во взгляде, в голосе и призывающих к действию жестах. Пьер с нарочитой медлительностью поправил защитный шлем и перчатки, и, не сводя глаз с друга, затянул покрепче противоударные щитки на предплечьях.              Фаври в отличие от этого фанфарона действовал и реагировал быстро, не растрачиваясь на лишние телодвижения: подскочил к другу, схватил его за щиколотку ноги, вытянутой вдоль железного каркаса кровати, и дёрнул на себя так, что тот резко принял лежачее положение, ударившись о металлическую каретку.              Бинго!              — Ну вот тебе и пригодилась каска, — глядя на кряхтящего Пьера, Адам не смог сдержать торжествующей улыбки. — На тебе подшлемник, гений. Если загоришься, я даже руки не протяну, чтобы взять огнетушитель.              И всё это, разумеется, было ложью. Будь то адское пламя, толща ледяной воды Сены или давка в разгаре вооружённой демонстрации, – Фаври откуда угодно вытащит друга за шкирку. Свою жизнь даст на откуп дьяволу, но Жиро ему не подарит.              Пьер с неохотой принял сидячее положение, и стянув свой шлем вместе с балаклавой, начал растирать покрасневшее лицо. Под слоями хлопка, пластика и пуленепробиваемых пластин кожа плавилась и чесалась. Ходить при полной боевой амуниции весь день было сродни средневековой изощрённой пытке, но мало кого это волновало по-настоящему. Когда, вступая в противостояние с озверевшими и неприкаянными, ты не можешь быть уверен в том, вернёшься ли домой живым –начинаешь ценить не удобство, а саму способность чувствовать.              Адам сел рядом с другом, но как бы ни хотелось снять каску – не снял. Лень ему потом ещё раз мучиться, надевая её.              — Эх, вот это я понимаю дружба, ради которой стоит жить, — Пьер похлопал по бронепластику на плечах Фаври, и его ещё больше покрасневшие от трения глаза весело заблестели. — Ни разу не пожалел, что тогда, семь лет назад, встретил тебя в учебном корпусе.              — Не может быть, чтобы прошло семь лет, — с ужасом неверия прошептал Адам, и эмоция удивления на его лице вызвала у Жиро приступ заливистого смеха.              — Ещё как может, дружище. Нам так-то уже по двадцать шесть, — с некой гордостью кивнул Пьер и, вспомнив боевую молодость друга, сразу же скривился.— Боже, я до сих пор не могу выкинуть из головы твой феодальный горшок вместо нормальной причёски. Ты постригся тогда из-за какого-то спора или всему виной лишай?              Только Жиро поднялся с железного основания кровати и обошёл Адама, как получил смачный, утяжелённый армейским ботинком пинок под зад, отчего бедный парень завыл так, как волкам, поющим серенады при полной луне, и не снилось.              — По слабому месту бьёшь, скотина, по больному, — за последний десяток минут Пьер кряхтел вот уже во второй раз. А сейчас, помимо всего прочего, пав на колени и чуть согнувшись, стоял в позе кающегося грешника. Видимо, так ему хотелось перебороть боль.              — Да потому что семь лет назад это и считалось нормальной стрижкой, Пьеро-о.— со знанием дела протянул Адам и напоследок поддразнил оболтуса, чтобы неповадно было вспоминать его позорное прошлое.              Сжалившись то ли над бьющимся в истерике, то ли над заходящимся в нездоровом хихиканье парнем, Фаври встал и, подав ему руку, поднял припадочного на ноги. Тот, словно покачиваясь на сквозняке, держался неуверенно, и поэтому Адаму, с каждой секундой всё больше жалеющему о своём импульсивном поступке, пришлось закинуть руку Пьера на своё плечо.              — Ты хотел сказать – семь веков, да? — неисправимый Жиро продолжал ухмыляться, лишь слегка перекосившись от остроты ощущений. Горбатого могила исправит, а этому кретину не помогут даже такие радикальные меры.— Малыш, будь добр и подведи травмированного бродягу к окну. Если я не закурю сейчас, то, клянусь, коньки отброшу.              Не говоря ни слова, Фаври выполнил просьбу своего друга. Для того, чтобы человек мог неумолчно препираться, иронизировать, шутить, спорить и давать естественную реакцию, нужна хотя бы больная и чахлая, – но всё-таки искра. Она должна потрескивать в тебе, посверкивать в твоём взгляде, показывая, мол, всё хорошо, ты живой, здоровый и не сломанный.              А у Адама её не было, Адам снова её лишился. Потому что эта его искра имела свой особый срок годности, и потому что жизнь её была катастрофически краткой: от протеста и до протеста, от выстрела и до выстрела. Это вечный, беспрерывный цикл, как мировой круговорот воды или смерть и возрождение мифического феникса.              Так что сегодняшний день вправе считаться тем днём, когда сдох очередной адамов Феникс.              — Ну скажи, что за хренотень с тобой каждый раз происходит, а? — воскликнул шарящий по карманам в поиске зажигалки Жиро. — Как только мы собираемся на разгон демонстраций, ты становишься чернее тучи.              — Ты знаешь, в чём дело, — с недовольством прошипел Адам. — Чтобы и все остальные узнали причины, тебе следует орать ещё громче.              — Да брось, здесь никого нет. Все наши ждут в южной столовой, — Пьер подпалил тонкую сигарету, и её апельсиновый огонёк окрасил своим светом веснушчатые щёки Жиро, —К чему муки совести? Это наша работа, — он закатил хитрые глаза, а после с вниманием уставился на Адама.— Мы это делаем чаще, чем простые смертные ходят в рестораны, трахаются, справляют нужду…              — Ага, да, я понял, — прервал друга Фаври, предпочитая оборвать гениальный ассоциативный ряд. — Только мне от этого легче не становится.              Франция – цитадель интимных поцелуев с языком, круассанов, пасти́са и стихийных протестных акций. Ты можешь сколь угодно возмущаться насчёт этих национальных отличий, быть за или против них, но, как бы не хотелось иного, – ты всегда так или иначе будешь к ним причастен.              Пьер знал, в чём состоит экзистенциальная проблема друга, и считал её надуманной. Не раз говорил о том, что у Фаври жизнь на вкус, как отменное крем-брюле, и ему просто захотелось её подпортить, подсолить.              Родовое богатство и редкая мужская красота. Что же ещё, мать твою, надо? Тебе, брат, так свезло, что грех досадовать.              А Адам из раза в раз отвечал ему:              «Свобода выбора, — и скорби в этой фразе было поболе, чем в траурном марше. — Больше мне от жизни ничего не нужно».              Кристиáн Фаври – отец прожившего четверть века Адама, не признавал иной профессии, кроме как быть полицейским. Он уже давно отправился на заслуженный отдых, оцениваемый государством в кругленькую сумму, но при этом и не думал забывать об умении зарабатывать своим кропотливым трудом.              На старости лет Кристиан, конечно же не без инициативы своей молодой жёнушки Николь, принял решение создать сеть кондитерских, которая впоследствии стала крупнейшей во всей стране. Он твердил сыну, мол, мечтал об этот всю свою сознательную жизнь, но времени не хватало и приоритеты другие были. А сейчас ему уже за шестой десяток, скоро юбилей будет, и пора бы приступить к исполнению не чьих-нибудь, а своих личных желаний…              И только после вдохновенных бесед о пекарнях, сделавших из отца состоятельного бизнесмена, заходила речь о судьбе Адама, его фантазиях и его чаяниях, Кристиан зверел так, как звереют гиены в период дичайшего гона. Потому что у сосунка, на губах которого ещё не обсохло молоко матери, не было, нет и не будет никакого права собственными руками крушить преемственность жандармской традиции. Когда подрастёт, вот тогда-то сын в полной мере осознает своё счастье, а пока придется покориться судьбе.              Адам вырыл для своих амбиций ров глубиной в три метра, накрыл его мраморной плитой и курсивом выгравировал на камне надпись: «Придёт время, и я лягу рядом с вами».              — Аллу, святой мученик, — Пьер вырывает Фаври из размышлений, и это позволяет ему заметить, как плавно сигаретные дым и пепел пускают себя по ветру, — Уровень показателя твоей рефлексии достиг критической отметки. Как слышно, приём? Требуется срочная перезагрузка, иначе ты загадишь своими мозгами эти прекрасные серые стены.              Дежурная улыбка Адама, как ответ на милую шпильку, тут же заставляет Жиро привести в равновесие никогда не дремлющие в нём серьёзность и шутовство.              — Чтобы тебе было менее гадко колотить бунтарей, ты считай нас санитарами леса, делающими благое дело. — каждый раз, когда Пьер пускался в псевдофилософские рассуждения, его жестикуляция становилась крайне оживлённой. Даже опасной. Кажется, сейчас он мог выжечь сигаретой глаз Адама. — Представь, что бы было, если бы жандармерия быстрого реагирования не контролировала протестантов.              — Люди свободно выражали бы своё мнение? Прекратили бы бунтовать и уничтожать город? — нахмурившись, ответил Фаври.              — Ты действительно такой наивный идиот или притворяешься? — фыркнул Жиро. — Убойная доза адреналина, навязчивые идеи и переизбыток принципов в конечном счёте превращают человека в неконтролируемое животное. — Пьер взялся за плечи друга, чтобы тот взглянул на него. — Брат, раскрой наконец свои глаза, которыми ты наблюдал пожары, давки, погромы. Раскрой и пойми, что без нашего вмешательства жертв было бы в десятки раз больше тех цифр, что сейчас висят в статистике.              — Брехня, — пренебрежительно буркнул Фаври и оттолкнул от себя Пьера.              Даже перед самим собой Адаму было крайне неприятно признавать: в словах Жиро есть немалая доля правды.              — Ты всё же подумай над положением вещей, взглянув на них с этого ракурса. Ну, как будет время.              Некурящий Фаври, отрицательно качая головой, приспускает подшлемник, выцепляет из пальцев друга сигарету и глубоко затягивается.              — Скажи, тебе действительно нравится то дерьмо, которым мы занимаемся? Не может быть, чтобы ты был не согласен с теми, кто стоит по ту строну баррикад. Мы не берём в расчёт заядлых бунтовщиков, они даже не обсуждаются…              Этот вопрос в Адаме, как яблоко, зрел и наливался соком давным-давно, однако высказанным он становится только сейчас.              — Я с пониманием отношусь к их позиции, даже поддерживаю в большинстве случаев, — лицо Пьера на мгновение приняло мрачный вид. — Но я также считаю, что каждый должен выполнять свою работу на совесть. Не за одобрение или благодарность. А по служебному долгу. — он закивал, будто бы соглашаясь с собственным высказыванием, а затем стал широко улыбаться. — Тем более ту, у которой есть существенные преимущества и перспективы.              — Например?              — Ну, что касается преимуществ, практически каждый день я имею удовольствие видеть в душе больше дюжины подкаченных…              — Чёрт, нет же! — искренне засмеявшись, Адам легко пихнул Жиро локтем в бок, осаждая его экзальтированное воображение, — Давай без этих своих подробностей, извращенец.              — А ты –мерзкий гомофоб!              Фаври лукаво осклабился и, затушив перчатками тлеющий в руке окурок, выкинул его в распахнутое окно. Только он хотел было продолжить традиционный обмен колкостями с Пьером, как из коридора послышались твёрдые шаги.              В серую комнату зашла пыхтящая тень, возмущённое сопение которой с потрохами выдавало её личность. Мюэль Ламерсье всеми фибрами своей убогой души ненавидел веселье, смех и разгильдяйство. Видимо издалека почуяв неуместное присутствие всех этих трёх раздражителей, молодой человек вышел на след Пьера и Адама.              — Эй вы, клоуны, — Мюэль выплёвывал слова вместе с ядом. — шевелитесь! Командир Бетлёр ждёт только вас.              Невооружённым глазом было заметно, что Ламерсье хотелось бы одним только своим видом вызывать у окружающей публики безотчётный страх и мандраж.              «Эх, — подумал Фаври. — как же досадно, что благодаря редким усишкам ему удаётся вызывать лишь гомерический хохот».              — Шагай давай отсюда, путеводная звезда, — Адам небрежным жестом махнул рукой в сторону выхода, и Мюэль, что-то невнятно пробурчав, покорно вышел из комнатки.              Вновь обернувшись на друга, Фаври застал того сбитым с толку мальчиком, что с глуповатым удивлением на лице ловил ртом перегретый воздух.              — Мне показалось, или он только что назвал нас клоунами? — кажется для Пьера это стало настоящим ударом.              —Ты видишь на нас красные поролоновые носы? —спросил у него Адам и заговорщически подмигнул.              — Что? Нет!              Фаври на это криво усмехнулся и дал Жиро шутливый подзатыльник.              — Вот и не бери в голову, мой друг. Бери метром ниже.       

***

             Дидье Бетлёр – и это было вполне ожидаемо – принял двух опоздавших на сбор майоров отнюдь не с распростёртыми объятиями. Так что, в качестве выбранного им наказания, после окончания сегодняшней демонстрации Фаври и Жиро будут обязаны перемыть все писсуары в гарнизоне Мезон-Альфор. Унизительно, позорно и гадко, но мало кто мог поспорить с командиром эскадрильи, злобные глаза которого выскакивали из орбит каждый раз, стоит ему чуть повысить свой гнусавый голос. Но не это всё тревожило Адама, нет…              Сейчас три часа дня по парижскому времени. Недюжинные силы первого маршевого взвода выгрузили на улицу из бронемашин, как стаю цепных псов, что жаждали лишь одного – возможности полакомиться сахарными косточками манифестантов.              От мысли об этом у Адама спёрло дыхание, к горлу подступила знакомая тошнота. Всего через день после проведения митингов за права женщин – девятого марта две тысячи шестнадцатого года – протестующие вновь вышли на улицу, но не по случайному поводу: новая трудовая реформа вскипятила терпимость и самообладание жителей Франции.              Положения данного законопроекта позволяют работодателям урезать заработную плату и увеличивать количество рабочих часов с тридцати пяти до сорока шести в неделю. Упрощение порядка увольнения работников и дерегламентация отношений между предприятиями и сотрудниками – всё это принуждает людей к выражению единственно верного мнения путём пикетирования территории французской метрополии.              Сбившиеся в кучки полицейские наблюдают за ладно движущимися шеренгами. Адам слушал и впитывал каждых лозунг, что доносился до его искаженного обмундированием слуха: что-то о президенте, что-то о министре труда, что-то о профсоюзах. Все эти речи – громкие, разрозненные и сбивчивые – вместе слагали протяжный крик о помощи.              Фаври так хотел бы войти в этот благородный пеший строй; сообразно своему воззрению сойти с пьедестала жандармской бронетехники и стать с протестующими на одну строну. Сторону справедливости и равенства, где в данный момент не было ни правых, ни левых, ни безразличных. Были только светлые лица, ратующие за истину и законность.              Но пройдёт пару часов и желания Адама станут для него тесной клеткой. Пройдёт пару часов, и на улицу из темноты своих нор выберутся дебоширы, анархисты и зачинщики массовых беспорядков.              И витринные стёкла универмагов и автобусных остановок осыпятся к ногам осколками; груды мусора вспыхнут ярким токсичным пламенем, а люди, желавшие простого мирного митинга, зайдутся в криках и попрячутся по домам.              Стемнеет – и твой Париж превратится в ад.              Вдруг Фаври слышит истошный женский вопль, и это разом освобождает его от мыслей. За спинами сослуживцев не удаётся разобрать, кто именно прерывает возбуждённый людской гомон своим плачем, и, поэтому Адаму приходится оттеснить в сторонку, кажется, Жан-Жака Пуаре. Тот от побудительного, бесцеремонного толчка в спину теряет равновесие, но не падает – медленно поворачивается и находит глазами Фаври.              — Что ты, чёрт возьми, творишь? — через прорезь в подшлемнике были видны сведённые в негодовании брови и гневно раздувающиеся широкие ноздри. — Если так надо, могу уступить место в первом ряду. Тоже мне, выскочка…              — Да заткнись ты, — Адам прерывает колкую реплику адъютанта, оглядев того хладнокровным взглядом, — Кто-то рыдает? Слышишь? —и отворачивается, рыская внимательными глазами по рядам митингующих.              — Чего? А, это… — кажется, Жан-Жак не сразу понимает, о чём идёт речь, но как только до него вновь доносятся прерывистые громкие всхлипы, продолжает говорить, рукой указывая в сторону магазина косметики, — Вон там какая-то бабка сидит на тротуаре. Ты её не видел? —небрежно отмахивается. — Рыдает, поранилась, наверное. Сама виновата, скажи? И куда лезет, старая…              Пуаре глядит в сторону плачущей женщины, и, осуждающе качая головой, ухмыляется так ехидно, будто прямо сейчас перед ним открывается церемония получения воздаяния за все преступные деяния.              Адам не первый год был знаком с этим подонком: таких, как он в его родной, первой эскадрильи было больше половины. Садисты, полицейские-фанатики и психопаты – все они были основной движущей силой жандармерии быстрого реагирования; её неотъемлемой составной частью, гнилой, как прелый виноград на плантациях Божоле.              Пуаре по-детски ликовал, когда под его металлической дубинкой ломались человеческие кости. Как идиот радовался, распыляя слезоточивый газ в глаза бунтующих. Чуть ли не прыгал от счастья, видя на их телах багровые следы и кровоподтёки, что были оставлены резиновым пулями.              Адам всегда знал, какую злобную мразь представляет из себя Жан-Жак, но у Фаври ещё ни разу не возникало столь жгучего желания раскрасить этой мрази лицо.              — Я – нет, не видел. А ты, — сквозь сжатые челюсти процедил он, еле сдерживаясь. — если такой зоркий, то мог хотя бы попытаться оправдать своё звание.— посмотрев в поросячьи глазки Пуаре, Адам плюнул ему заслуженное и честное: — Ничтожество.              Более Фаври не счёл нужным распинаться перед этой падалью: развернулся и выверенным армейским шагом проследовал к жалобно стонущей даме. Порой ему приходилось протискиваться сквозь нестройную толпу людей, а порой этого не требовалось: демонстранты сами обходили его, – богомерзкого и прокажённого.              В тот момент, когда Адаму оставалось пройти чуть менее пары метров, чтобы оказать помощь мадам, он заметил, что женщина больше не плакала и не кричала, – только шептала что-то по-немецки, осторожно сжимая ладонью щиколотку. Её лица нельзя было разглядеть: из-за согбенной позы и длинных, слегка посеребрённых сединой светлых волос были видны лишь руки и босая правая нога, по пораненной ступне которой стекали крупные капли крови.              — Что случилось, мадам? —майор робко дотронулся до женского плеча, пытаясь привлечь к себе внимание.— Как вы поранились?              Но мадам не поднимала глаз от штыковой – как Адам успел прикинуть – раны, хваткой своей руки продолжая имитировать сдавливающий жгут.              — Сама виновата, дура,— на выдохе сказала она. Хриплый от недавнего плача голос не скрывал явного немецкого акцента. — Надела лёгкие мокасины в весеннюю стужу. А, как итог, наткнулась на разбросанные по Елисейским Полям ржавые гвозди. —нездоровая хрипотца с каждым словом всё больше походила на постепенно растущее раздражение. — Скажите, у вас во Франции таким способом принято разгонять народные протесты, да?!              — Официально – нет. Это не в нашей компетенции. — сдержанно ответил Фаври, ожидая зрительного контакта с пострадавшей. — Но кто знает, чем промышляют мелкие пакостники. Мы не можем отвечать за их действия.              Услышав произнесённые незнакомцем слова, мадам тут же посмотрела на источник невнятных фраз, и взор её в один момент из нахмуренного и непонимающего преобразился во враждебный и высверливающий.              — Что вам нужно? Отойдите от меня, я не желаю с вами знаться, месье… как вас там? — с нескрываемым отвращением произнесла она. Глубокая межбровная морщина на несвежем лице стала ещё более выразительной. — Ах да, вы же придерживайтесь анонимности, я совсем забыла. И какой же у вас номер? — не без интереса протянула дама, надменно подняв одну бровь. — Три шестёрки?              — Мой номер один, — ухмыльнулся Адам, и в глазах собеседницы промелькнуло что-то между испугом и любопытством. — Один-единственный, кому не плевать на то, что вы сидите на ледяном бордюре в разгар митинга и останавливаете кровотечение. Так что, полагаю, мадам, не в вашем положении отказываться от моей помощи.              Предвзятое отношение – вот с чем практически ежедневно приходилось сталкиваться Фаври на протяжении последних семи лет. Только, разве что, по пристрастному мнению служивых парней его ремесло могло считаться уважаемым. В глазах же простых жителей Франции Адам не был героем, – Адам был поломанным оловянным солдатиком.              И, казалось бы, ему давно стоило привыкнуть к такого рода профессиональному побочному эффекту, но нет. Фаври это приводило в тихую ярость.              — Думаешь, убережёшь себя от кары небесной? Твои грехи будет не так-то просто искупить.              Женщина продолжала смотреть на добровольца исподлобья, с открытым пренебрежением, однако теперь тон её голоса был менее едким. Даже чуть снисходительным.              — Думаю, уберегу вас от потенциальной гангрены или столбняка. — заложив одну руку за спину, Адам жестом галантного кавалера подал мадам свою облачённую в перчатку ладонь. — Через пару кварталов отсюда есть мобильный пункт оказания скорой помощи. — коротким кивком головы жандарм указал в направлении площади Шарль де Голля. — Ну что, желаете дойти самостоятельно, или мне проводить вас?              — О, будьте так любезны, мсье, — сверкая самой лицемерной улыбкой из всех, что Фаври доводилось видеть, женщина ухватилась за протянутую ей руку и поднялась, не позабыв захватить проткнутый гвоздём мокасин. — Премного вам благодарна.              Адам помог безымянной даме опереться на своё плечо и распределить вес таким образом, чтобы колотая рана на ноге пострадавшей не мешала двигаться им обоим, однако выходило из этого что-то дурное. Женщина физически не могла ступить и шагу: то шипела от боли, то вскрикивала так громко и истошно, что мимо проходящие демонстранты бросали на жандарма косые взгляды.              Таким образом, у Фаври не осталось иного выхода, как принять взвешенное и разумное решение: поднять дико возмущённое, сопротивляющееся тело на руки и самолично доставить женщину к медработникам. Благо идти здесь было всего ничего – чуть больше километра. Так, ерунда…              Знал бы тогда Адам к чему его приведут эти грузные шаги, что он совершал с тучной тушей на руках – поступил бы иначе. Вызвал бы подмогу, поочерёдно набрал номер каждой из экстренных служб… чёрт возьми, да сделал что угодно, но не пошёл бы туда, нет.              Не пошёл бы к ней.              То жуткое иррациональное ощущение, подстёгиваемое истерично трепыхающимся в груди сердцем, можно было именовать по-разному: шестым, восьмым или одиннадцатым чувством, интуицией, внутренней чуйкой… да чтоб его, даже собачим нюхом! Как угодно. Только пользы от этого всего не было никакой, потому что Фаври никогда не умел этим пользоваться.              Неудачниками, мой друг, не становятся – неудачниками рождаются. А далее они растут, прогрессируют, лажают всё круче и круче. До тех пор, пока не теряют нечто настолько важное, ключевое… практически жизненно необходимое. И всё. И эта потеря их умело исправляет. Делает из тех самых пресловутых неудачников увечных калек с выдранной сердцевиной и пустыми глазницами. Ни живых, ни мёртвых. Никаких.              Адам сам не замечает, как проталкиваясь через сомкнутые пешие ряды, добирается до мобильного пункта экстренной помощи. Не замечает, как ему навстречу выбегается юная смуглая девушка и, что-то тараторя, спрашивает-спрашивает-спрашивает…              А потом вдруг пульсация в ушах стихает, и до слуха доносится строгое и сердитое:              — Знаете, пока он меня еле тащил, нога разболелась ещё сильнее!              И тогда в голове Фаври сразу всплывают точные слова Пьера: «…каждый должен выполнять свою работу на совесть. Не за одобрение или благодарность. А по служебному долгу».              Адам уважительно кивает рассудительности друга, молча кладёт верещащую женщину на медицинскую каталку, а затем разворачивается и уходит, чтобы срочно отыскать Жиро. Кажется, командир Бетлёр вместе с другой половиной первой эскадрильи забросил его на противоположный конец улицы Шанз-Элизе́. Можно, конечно, сэкономить время и попытаться вызвать Пьера по рации, но это худшее, к чему сейчас можно было бы прибегнуть: лишние любопытные уши сослуживцев были ни к чему.              Адам не понимал куда именно вели его собственные ноги, но зато отлично знал – к кому. Этому, как выразился Жиро, святому мученику, сейчас словно земной воздух лунному пилигриму, –необходим был противный клоун Пьер. Потому что прямо сейчас творилась лучшая из всех возможных судеб; история, которая наконец обретёт своё логическое продолжение, поскольку Фаври в кое-то веки решился. Решился изменить свою жизнь.              И это не терпело отлагательств.              Но гордо шествующим по центральному бульвару манифестантам было глубоко плевать на планы и ожидания одной заблудшей души.              — Президент, нам не нужна твоя реформа!              Люди скандировали по слогам.              — Долой поползновения на права трудящихся!              Отчаянно.              — Реформа–это ещё один шаг к пропасти!              Шумно.              — Не убивайте евросоциализм!              Бойко.              — Не губите Францию!              И главная авеню Парижа засияла не светом праздничных гирлянд – твёрдыми нотами тысяч голосов. Истина, как разноцветные сгустки – подобия шаровых молний – била то в одно, то в другое тело, и, в конце концов, снопами искр разлеталась в воздухе.              Литой уличный гвалт резонировал в царстве роскоши и великолепия Елисейских Полей, однако панорамные окна дорогих французских бутиков упорно отторгали их безумную какофонию. Сплошной частокол из транспарантов и плакатов, исчерканных агрессивными буквами, теснил идущего в стороне Адама к высокой стене вечнозелёных кипарисовых деревьев.              Фаври озирался по сторонам, взором прожжённого офицера наблюдая за изменяющимся настроением толпы. Он чувствовал: не к добру это всё. Фитиль зажжён, а значит скоро грянет неминуемый взрыв.              Годами наработанный служебный стаж предпочитал играть на стороне своего обладателя: чутьё Адама всегда направляло его по тому пути, где мандаринами на солнце спели бесчинства и мятежи.              И даже сейчас, в эту секунду, мужчиной двигал он – инстинкт охотника. Именно он, о Боже, ну конечно же он, а не глупое ретивое сердце заставило Фаври посмотреть в направлении невзрачного узенького проулка, сокрытого раскидистой тенью хвойного кипариса. Адам пробежался взглядом по экстерьеру тех зданий, что меж своих тел сумели сочинить неизвестно куда ведущую дорожку, и он не заметил там ничего примечательного… если бы не хрупкий силуэт женской фигуры, мгновенно растворившейся в воздухе.              Не может быть, чтобы ему почудилось, нет. Он ясно видел крадущегося человека, это не могло быть оптическим обманом. Хотя, кто знает: мало ли это всего-навсего результат присутствия на голове мужчины тактического шлема, из-за которого его уставшие мозги, перегревшись, запеклись аппетитной хрустящей корочкой.              Холодный пот стекал по скулам Адама тонкой нитью, чуть позже впитываясь в плотные хлопковые волокна балаклавы. Фаври вдруг остро почувствовал, как солёные капли, соскальзывая по тёмному воску взмокших под бронированной каской волос, отяжеляли собой непослушные витые пряди. Эти назойливые ощущения по обыкновению дарили мужчине невообразимый дискомфорт, с которым он всегда успешно справлялся. Однако в этот раз щекотливые касания влаги вынудили Адама снять с себя обременяющую деталь экипировки вместе с подшлемником.              Заметив своего подчинённого в таком виде, командир Бетлёр долго не раздумывая сдерёт с него три шкуры за нарушение воинского устава. Но, разумеется нет, он этого не увидит: в Фаври ещё теплились древнейшие рефлексы самосохранения, и поэтому он наденет на свою голову пресловутый защитный шлем в ту же секунду, как его сознание освежится.              — Ну что за... —приглушённые треск и ропот донеслись до опешившего жандарма сквозь стену голосов протестантов.              Чуть не споткнувшись о небольшую цветочную клумбу и не врезавшись в придорожный столбик, Фаври резко рванул вперёд, в неизвестность тенистого проулка. Если за ту пару минут, что он бездействовал, из-под его носа ускользнула опасная рецидивистка, Адам себе этого не простит.              Никогда не простит.              Фаври был готов к чему угодно: будучи годами варившимся в кислотном коктейле митингов и скандалов, ему на глаза не раз попадались подозрительного вида девицы. С пулей в голове, петардами в глазах и даже не с языком, – с остро заточенным лезвием кинжала. Такие созданы, чтобы кромсать, вырезать из тебя терпение и выдержку, убивать снисходительность и деликатность, превращая в ненавидимое всеми животное.              То животное, что било женщин резиновыми дубинками, заламывало им руки, позволяя себе скверные словечки об их грязных ротиках и не менее грязной карме. То животное, что вызывало в Адаме жуткие приступы внутреннего гниения и непереносимого стыда.              То самое кровожадное животное, что умерло в нём давным-давно без какого-либо права на воскрешение.              Фаври минует первый поворот, затем второй: этот узкий закоулок кажется ему лабиринтом. Сломанная дощатая лавочка, несколько деревянных коробов да куча ржавого металлолома, подпирающая стену нежилого дома… Разве всему этому хламу есть место за кулисами центра столицы? Растерянный жандарм, не привыкший ориентироваться по подноготной разрухе, быстро теряется в обшарпанных коридорах торцевых фасадов.              — Да твою ж ма-ать!.. —женский голос, сокрушённо протянувший эту фразу, как по заказу, дал Адаму прямую наводку на свою хозяйку.              — Ну держись, красотка… — с предвкушением произнёс Фаври, усмехаясь.              Сбитое из-за бега дыхание мужчины значительно увеличивало риски обнаружения, но ему это было безразлично. Давно забытый им азарт жёг вены и травил разум. Оттого Адам не смог осознать, в какой именно момент он наконец достиг финишной черты своего спринта.              Щелчок – и вот он стоит, как вколоченный в землю, и наблюдает за ней. За молодой девушкой, балансирующей на пластиковой крышке большого мусорного контейнера. Баллончик краски, сжатый в маленькой ладони, тихо бренчит из-за дрожи холёных пальцев. Она смотрит на него в ответ загнанным маленьким оленёнком, быстро хлопает своими глазами – огромными, карими, бедовыми. И криво уложенный чёрный берет медленно сползает с её головы; мадмуазель поправляет его, наспех пряча под головной убор непослушные смоляные кудри.                     История начинается здесь – отсчёт пошёл.              Шлем с глухим отзвуком падает из рук Адама.              Адам безвольно падает к её ногам.              И медленно погибает.                            

***

                    Девятое марта две тысячи шестнадцатого года Бель запомнит самым лучшим днём, это точно. Она алмазно мерцает от дерзких мыслей о грядущем будущем, и понимая это, чертыхается по привычке. Нельзя, ну нельзя ей сегодня улыбаться, иначе выследят и поймут.              Люди – бесцветье, матовость и печаль. А значит если сегодня Изабель Шатильон должна стать их неуловимой тенью, ей придётся постараться, чтобы померкнуть. Девушка сутулится, стирает с молодого наивного лица беззаботную жажду приключений, и напрочь забывает о том, как в этой жизни может быть хорошо, когда всё так хреново.              Последняя перспектива, что нужна была сейчас Бель – это выделиться из массива толпы. И потому сегодня всё в ней такое усреднённое, шаблонное, заурядное: волосы, одежда, настрой. Ещё в начале их чисто деловой переписки Координатор строго наказал своей новой подопечной зарубить на носу одно стартовое, но крайне важное правило: ничто в личности новоиспечённой активистки не должно привлекать постороннего внимания. Это лишнее.              Бель надевает на себя исключительно чёрное, – и вот она уже и ночь беззвёздная, и тьма чернильная, и три тысячи безумных идей под маленьким шерстяным беретом. Только озорные карие глаза по-прежнему дают своё фирменное свечение. Шатильон уверена: это ещё станет её проблемой. Обязательно станет.              Два часа дня. На не заправленной покрывалом кровати в случайном порядке были разложены все необходимые вещи: большой рюкзак, три баллончика краски, пара небольших пачек c гвоздями, фальшфейеры, дымовые шашки и удостоверение личности, которое девушке необходимо будет предъявить Куратору при их первой встрече.              “— Это обязательно? Я про документы, — неделю назад написала Координатору слегка озадаченная Шатильон после того, как получила полный перечень снаряжения и условий.— Вы же ещё даже не знаете, справлюсь ли я. Вдруг провалю тестовое задание или ещё что-то…”              “— Да, это обязательное условие, если хочешь хотя бы попытаться вступить в наши ряды. — сухо ответил тот, кто в фейсбуке был записан под псевдонимом ‹Макс Робеспьер›. — Это регламент Чёрного Блока, мы не нарушаем его”.              Анархисты, что свято чтили непреложные правила – это максимальный абсурд на грани каламбура. Однако у Шатильон действительно не оставалось другого выхода, кроме как подчиниться ему, ведь в противном случае зелёную девчонку даже не подпустят к прохождению первого испытания.              А ей это было необходимо. Жизненно, чёрт возьми, необходимо. Потому что у Бель нет и никогда не будет другого способа доказать всем, и в первую очередь – себе самой, чего она стоит.              Да, вполне возможно, что многие посчитают её безмозглой сумасбродной малолеткой, и это отчасти будет правдой. В девятнадцать лет стать причастной к тактике «Черный Блок» ради того, чтобы плюнуть в лицо властительным богачам; быть одной из зачинщиц массовых беспорядков на главных улицах города – это всё форменное безумие. Но Изабель готова на него пойти, потому что каждое бесчестное действие власти должно иметь заслуженное противодействие. Вандализмом на вандализм. Дикостью на дикость. Эти твари того достойны.              “ — Это твой тест на профпригодность, считай собеседование, так что от тебя много не понадобится. Рисовать аэрозольной краской на стенах умеешь?” — когда так называемый Робеспьер намекнул о поручении в сообщении, Шатильон не удивилась. Это самое меньшее, что девушке могли бы предложить, и поэтому задание показалось ей чем-то вроде выражения недоверия.              “— Умею. — о том, что она не пробовала, Бель предпочла умолчать – стыдно было признаться. Да и какая разница, много мозгов для этого не надо, так что разберётся на деле. — Что я должна нарисовать? И зачем всё остальное снаряжение?”              “— Это тебе разъяснит Куратор, которого я назначу. Он напишет тебе позже”.              На этом общение с Координатором было остановлено. Далее с Изабель связался тот самый Куратор с интернет-ником ‹Граф Мирабо›, – видимо у членов Черного Блока был какой-то особый фетиш на эксплуатацию имён великих французских революционеров. В отличие от Макса, он был не так многословен. Даже не поприветствовав, прислал адреса зданий, где девушка обязана оставить граффити в виде двух латинских выражений: «Si vis pacem, para bellum. Хочешь мира – готовься к войне» и «Inter arma silent leges. Когда гремит оружие – законы молчат».              Просто, содержательно и доходчиво.              “— Приняла. А для чего нужны гвозди, фальшфейеры и дымовые шашки?” — написала Шатильон, наивно полагая, что ей что-то объяснят.              “— Возьми с собой. В конце пригодятся. — немногословно ответил Граф. — Встретимся в три часа дня около первой точки”.              Сейчас, рассматривая своё бандитское отражение в зеркале, Бель поняла, что жутко опаздывает: уже половина третьего, а она только собрала воедино боевой комплект маминого бунтаря. Пропустить одну из самых важных встреч в своей жизни лишь потому что засмотрелась на завитую природной плойкой Матильду из любимого «Леона», – сомнительного рода достижение.              Изабель выскочила из своей комнаты, и не забыв потрепать по холке золотистого ретривера Харли, чёрной молнией спустилась вниз по скрипучей лестнице. Оставалось буквально два метра, чтобы вплотную добраться до входной двери, прокричать родителям оповещение о своём отбытии и выбежать на улицу. И – voilà – давай, детка, иди и верши своё оппозиционное правосудие сколько тебе вздумается… только чтобы к ужину была дома. И натяни на уши берет, весна обманчива, а с темнотой холодает всё больше и больше…              Бель закатила глаза, представив мамино лицо, если бы та узнала истинную причину ухода дочери, и цепко схватившись за холодящую ладонь металлическую ручку, выкрикнула в глубину дома:              — Мамá, папá! Я побежала к Мари подтягивать анатомию. Не скучайте, буду к вечеру.              — Стой-стой, подожди, ну не торопись ты так, — ранее доносящийся из кухни звук текущей воды замолк, а шарканье домашних тапочек стало слышаться более отчётливо. Вытирая руки о перепачканный мукой фартук, отец появился в арочном проходе. Нахмурился, увидев дочь, и спросил то ли с подозрением, то ли со стеснением: — А зачем тебе нужен такой большой рюкзак? Ты же с маленьким всегда ходила.              Было глупо надеяться на то, что Франсуа Шатильон выпустит свою дочь из дома без пропускного контроля и очередной вводной лекции о выживании.              — А… — на секунду запнулась Бель, но почти сразу вспомнила и произнесла заранее заготовленный ответ. Причём получилось это довольно-таки непринуждённо. — Да просто Мари попросила одолжить ей пару вещей. Ну знаешь, косметика, юбки, блузки… — отец ещё больше нахмурился, видимо, пытаясь вспомнить, когда это в последний раз его девочка надевала девчачью одежду. Пока не очнулся, надо быстро ретироваться: — Так, мне уже пора, папá, я побежала. Передашь, пожалуйста, маме, чтобы она не волновалась, хорошо?              — Я же сказал, постой минуту, Изабель. — о нет, о нет, о нет! — Я думаю, твоя подруга не так уж сильно расстроится, если ты чуть опоздаешь.              «Эта подруга передаст Робеспьеру, что я слилась с первого же испытания!» — подумала Шатильон, но даже не успела возразить отцу, потому что он уже положил начало своей строгой речи:              — В центре скоро будет небезопасно, так что будь другом и не появляйся сегодня на Шанз-Элизе, — сведённые кустистые брови и грозный вид – папа хотел выглядеть злым. — Мы будем звонить тебе каждый час. Следи за телефоном, поняла?              — Да, папá. — прилежно, вымуштровано, отточено.              — И, если к тому моменту, как ты соберёшься домой, будет совсем темно – обещай, что ты останешься у Мари, и вы будете сидеть дома. — наказательно-указательный палец отца маячил перед лицом девушки. — Сидеть дома и никуда не высовываться, поняла меня?              — Да, папá. — в лучших традициях притворства: Изабель – образцово-показательная дочурка…              Франсуа с гордостью во взгляде кивнул сразу же, как уловил ряд из прилизанных согласий, и продолжил уже без напускного недовольства.              — Ну вот и отлично, — он похлопал мокрой ладонью по кожаной куртке Бель, от чего получился характерный – похожий на шлепок – звук. — Ты умница, что не теряешь рвения к учёбе, даже когда отменили занятия на день. Не везёт вам с нынешнем образованием, вот раньше…              «О, ещё как везёт, — подумала Шатильон. — Иначе, чтобы попасть на протест, пришлось бы прогуливать пары, а это никому не понравится. Да, папа?».              — Да, папа. Не везёт, — прервала отца Бель, и быстро чмокнула его в щетинистую щёку. — Я потом обязательно тебя послушаю, а сейчас мне правда уже пора. Ты не представляешь в кого превращается Мари Годфруа, когда я опаздываю. — она открыла входную дверь и вышла за порог, оставляя отцу протяжное: — Люблю тебя, па-а.              И всё, и половина дела сделана, ура. Изабель повернула в сторону указанного первым адресом тридцатого дома на авеню Шанз-Элизе и посмотрела на наручные часы. Ей придётся поспешить, если не хочет произвести дурное впечатление на Куратора: до назначенного Мирабо времени осталось чуть больше двадцати минут.              Семья Шатильон, несмотря на всю свою зажиточность, богачами не являлись, и поэтому их уютный маленький коттедж находился значительно дальше того места, где истошно билось утомлённое революциями сердце Франции. К тому же сегодня Бель не удастся сэкономить время в дороге и воспользоваться лучшим изобретением человечества: работу метрополитена приостановили из-за совпавшей с митингом забастовки железнодорожников.              Ну ничего, может оно даже к лучшему. Так Изабель, хоть и на бегу, но сможет насладиться тем единственным, что ещё не успело её разочаровать – Парижем. Порой он был сердит и пьян, словно беспутный повеса после неудачного рандеву, а порой удостаивал жителей и туристов сиянием своего аристократического взгляда.              Однако, каким бы Париж не был для остальных – для Бель он, конечно же, был особенным. Полупустой бутылкой куантро, распитой с Мари на полуночной крыше с видом на старушку-Эйфелеву; подтаявшим мороженым дяди Гаспара– водянистым и несладким, но родным и бесплатным; расколотой брусчаткой на авеню Роше, к которой Изабель несколько раз приникала лбом из-за собственной неуклюжести.              В Париже сегодня облачно, пыльно и пахнет ещё не разведённым огнём. Город обратится в пепел через пару часов. И никто не сможет этому воспрепятствовать.              Наконец добравшись до тридцатого дома на Шанз-Элизе, мадмуазель Шатильон стояла в полном одиночестве, – только пешие шеренги слегка нивелировали её замешательство. Изабель, оглядывалась по сторонам, искала взглядом хоть кого-то, кто внешне мог бы напомнить Графа, но не видела ничего, кроме гигантских транспарантов и людей, одетых в сигнальные жилеты.              Часы показывали десять минут четвёртого. Бель опоздала, и вероятнее всего Куратор уже ушёл. Ну и чёрт с ним, она справится и без…              — Тебе повезло, что я не смотался отсюда, а соизволил подождать. Хотя, как я вижу, это того стоило. — мужской голос, раздавшийся над ухом Изабель прозвучал отчётливо, но тихо. Пугающе тихо. — Должна будешь, крошка.              Волна леденящего кожу озноба моментально сковала тело Бель: секунду или две Шатильон не могла пошевелиться из-за произнесённого в её сторону обращения. Оно не казалось беспечной шуточкой или неудачной подколкой, нет. Скорее это служило неким предостережением – «берегись, со мной шутить не стоит, крошка».              Бель обернулась сразу, как только ей удалось обуздать своё замешательство. Перед ней предстал светловолосый молодой человек, на вид не больше двадцати лет. Раскосые ярко-зелёные глаза и тонкие губы, расплывающиеся в сальной щербатой ухмылке. Облачён в фирменный цвет Черного Блока, разве что, в отличии от наряда Бель, его одежда была крайне потрёпанной и пыльной.              Граф не оставался в долгу – изучал Шатильон также, как и она его. Но только его взгляд был не пытливым и внимательным, а клейким и мутным. Бесцеремонно скользящим по её волнистым волосам, жадно облизывающим высокие скулы и точёную шею.              Молчание становилось угнетающим, и поэтому Бель набралась решимости его разбавить.              — Простите, месье, я спешила, но метро… — невнятно тараторила она, замечая то, как голос предательски подрагивал. — но метрополитен сегодня закрыт, и я…              — Удостоверение, — холодно прервал её Граф, отчего сбитая с мысли Шатильон, не поняла, о чём идёт речь.              — Что?              — Я сказал, давай сюда своё удостоверение личности, — нетерпеливо повторил парень, и вытянул правую ладонь вперёд. — Макс должен был предупредить, что оно понадобится.              — А?.. О, да, конечно, — Бель на секунду замешкалась, но быстро сообразив, всё же достала документы из рюкзака и положила их в протянутую руку Мирабо. — Вот, прошу.              Вцепившись испачканными чем-то вроде машинного масла пальцами в ламинированную карточку, Граф вытащил телефон из заднего кармана своих пыльных джинсов и сфотографировал документ. И только Бель хотела возмутиться на этот счёт, как мужчина начал говорить:              — Кто тут у нас? Малышка Изабель Жаклин Шатильон, — медленно протянул он и, хитро прищурившись, посмотрел в глаза девушки. — Не думай, что я не сообщу об этом Робеспьеру. Он обязательно узнает о нарушении регламента. — Граф с грубым рывком всунул ставшее ненужным удостоверение в руки девушки.              — О чём? — в непонимании запнулась Бель, и, судя по ставшей ещё более ехидной усмешке, Куратора это повеселило.              — О твоём опоздании, крошка, —улыбнулся он, и склонив голову набок, неодобрительно прищёлкнул языком. —Ты же понимаешь, что ему это не понравится.              И в этот момент Изабель поняла, к чему движется разговор. Поняла, что ждёт её в следующей реплике, исторжимой наглым грязным ртом. Шантаж, значит. Как это неизысканно. Бель захотелось засмеяться в лицо собственной наивности.              «Что ты ожидала увидеть в нём, милая? Эталон благородства? — подумала она, разозлившись на живущее в ней простодушие маленькой девочки. — Пора взрослеть, становиться злее, цепче и тверже. Иначе тебя сожрут там, куда ты так стремилась попасть. Это будет обидно, не находишь?»              — Так что, крошка, — после продолжительной паузы продолжил Мирабо, и невесомым жестом положив ладонь на плечо девушки, стряхнул одному ему видимые пылинки. — Если хочешь, чтобы твоя нерасторопность осталось между нами, — подмигнул парень, и Бель перевела дыхание, чтобы сдержаться и не врезать ему. — можешь хорошо попросить меня. Этим вечером я свободен.              Добела стиснув в кулаке лямку своего рюкзака, Шатильон не отвечала. Смотрела на Графа самым брезгливым из всех взглядов, что имелись у неё, и молчала.              — Ну так что? — видимо парня раздразнила презрительная немота девушки, и он, нервно взъерошив свои и без того торчащие в разные стороны волосы, резко вскрикнул: — Чего уставилась, а?              — Я, пожалуй, откажусь, — сказала Бель и искренне улыбнулась. — Если этого требует регламент Чёрного Блока, то вперёд, говори. Иначе я передам Робеспьеру, что Граф вздумал умолчать о нарушении. — она передразнила Мирабо, склонив голову набок и цокнув языком. — Ты же понимаешь, что ему это не понравится.              — Дерзкая, — хмыкнул парень, с трудом натягивая горделивую ухмылку. — Мне нравится. — он перевёл взгляд за плечо девушки, и, будто бы что-то вспомнив, быстро перевёл тему: — Маска с собой? Очки?              — Взяла только шарф, чтобы закрыть лицо, — нахмурилась Изабель, вспоминая содержимое своего багажа. — Его недостаточно?              — Сойдёт. Но, когда начнётся движ – рискуешь быть опознанной или словить глазом осколок.              — Плевать, — отмахнулась от слов Куратора Шатильон и развернулась в ту сторону, куда смотрел парень. — Если понадобится, прикрою глаза беретом.              Эти двое стояли поодаль ото всех – взъерошенный парень с дурацким прозвищем и контрастирующая с собственными убеждениями юная девочка в берете. Так они, замёрзшие в своих мыслях, глядели на выкрикивающих бессмысленные лозунги протестантов и помалкивали о своём, о важном.              Как вдруг Граф заговорил:              — Ты, наверное, хотела знать для чего тебе нужно всё остальное, да? — подняв брови, он вопросительно посмотрел на Бель, и она кивнула. — Дымовухи и огонь пригодятся, чтобы раздразнить жандармских петухов, а гвозди, чтобы кидать под ноги бегущим крысам или в рожи полицаев. Найдутся те, кто забудет опустить забрало шлема. — хохотнул Мирабо. — Вот они-то по достоинству оценят их остроту.              Шатильон ничего не ответила, раздумывая над тем, готова ли она забрасывать живых людей ржавыми гвоздями. Ей ещё не приходилось наблюдать за действиями жандармов воочию, а не через призму репортажей тележурналистов. О их дурной славе ходили легенды: сотни избитых протестантов и их поломанные конечности были немногими из примеров жестокости отморозков.              Исходя из этих рассуждений ответ нашёл сам себя. Да, если Изабель увидит полицейский беспредел своими глазами – она лично засунет в глотку жандарма пачку гвоздей. И нисколько не пожалеет об этом.              — Итак, крошка, — тяжко выдохнул Куратор, кинув небрежный, но мрачный взгляд на Бель.— Когда обойдёшь все точки, приходи на площадь де Голля – я за неё сегодня отвечаю. Ты узнаешь меня по неоново-жёлтой маске. Поняла?              — Поняла, — вновь кивнула Изабель и, обратила внимание на то, как Куратор, стал переминаться с ноги на ногу.              — Ну, значит супер. Пиши, если что понадобится, — после неловкой паузы произнёс Мирабо, пятясь к шествующей толпе. — До скорого. — он выдавил напоследок нервозную гримасу, слабо похожую на прежнюю ухмылку, и направился вдоль по тротуару.              Шатильон смотрела во след удаляющемуся прочь парню. Издалека рассматривала отличительные детали его внешнего облика: огромную толстовку больше, как минимум на два размера, широкие джинсы в лучших традициях темнокожих рэперов из девяностых и клетчатую бандану, повязанную на левое запястье. Подозрительный, конечно, тип, но так и не скажешь, что он руководит одной из самых важных площадок демонстрации. Так выглядело больше половины однокурсников Изабель, которые, между прочим, мечтают стать не разрушителями парижских бульваров, а именитыми хирургами.              Куратор Мирабо – наглядная иллюстрация одного расхожего выражения: «Не доверяй глазам своим».              Когда чуть сгорбившийся парень уже почти скрылся за ближайшим поворотом, Шатильон окликнула его:              — Эй, — она сложила ладони рупором для усиления звука. — Дерьмовые позывные, Граф. Не знаю, как Макс, но ты явно недотягиваешь.              Не дождавшись ответа, Изабель развернулась лицом к фасаду тридцатого дома на Шанз-Элизе и поспешно скрылась в тени безлюдного проулка. Ей нужно было двигаться живее, попусту не растрачивая драгоценное время на свою врождённую неловкость. И поэтому, сейчас, передвигаясь мелкими, но быстрыми перебежками, девушка на ходу расстегнула молнию до отказа набитого рюкзака и выудила оттуда баллончик чёрной краски.              Прежде чем выйти на просторную площадку, примыкающую к чёрному входу престижного ювелирного дома, Шатильон пришлось преодолеть несколько сложных поворотов и, разумеется, умудриться не споткнуться о раскиданные в хаотичном порядке деревянные поддоны. И кому они тут сдались?!              Взглядом опытной то ли шпионки, то ли воровки, она прошлась по окружающей обстановке с целью подчеркнуть для себя наиболее важные её нюансы. Например, в качестве пути для отхода можно будет использовать вон ту здоровенную дыру в сетчатом заборе, а идеальным местом для размещения граффити станет стена, вид на которую открывается с парковки для богатеньких клиентов бутика. Пусть видят до чего довела их любовь к маразматичному президенту, пусть знают, что это только начало…              Наметив конечную цель, Изабель решила не упрощать себе задачу: чтобы добраться до умного латинского выражения было максимально непросто, девушка резво забралась на огромный мусорный контейнер. Пластиковая крышка под её не таким уж и большим весом ощутимо прогибалась, однако это незначительное неудобство не волновало Шатильон. Для первого раза она довольно-таки неплохо справлялась: быстро написала на кирпиче здания «Si vis…» и уже даже успела обрадоваться первичному результату… как только пластик под ногами Бель продавился внутрь.              — Ну что за!.. — не сдержавшись, вскрикнула она от перепуга.              Пошатнувшись из-за неустойчивости опоры, одной рукой девушка вцепилась в неровности старого кирпича и предприняла попытку восстановить равновесие. Когда глухой перестук разрушил относительное затишье, Изабель не сразу поняла в чём его причина. Но увидев, как из её не застёгнутого рюкзака вылетает весь скарб – два баллончика краски, пара небольших пачек c гвоздями, фальшфейеры, дымовые шашки, удостоверение личности – и с тяжёлым грохотом приземляется на грязную землю, все причины становятся ясными.              — Да твою ж ма-ать, как же мне сегодня везёт! — на надрыве, на выдохе, и пусть весь мир слышит, какое разочарование сейчас испытывает Изабель.              Шатильон не успевает ни слышать, ни моргать, ни ощущать что бы то ни было, – всё вокруг плывёт в адреналиновом расфокусе. Если это симуляция её личного ада, то она получилась по-европейски высококачественной, первосортной.              Бель устало вздыхает, прикрывает веки.              А затем раз, щелчок – и вот она, широко распахнув свои глаза, видит его. Раскрасневшегося мужчину, дышащего так тяжело и сбито, будто он пробежал не меньше тысячи метров, прежде чем добраться сюда, к ней. Тёмные вьющиеся пряди его густых волос, слипаясь от влаги, спадали на лицо – широкоскулое, волевое, заворожённое. Они смотрят друг на друга пристально, глаза в глаза. И сильные мужские руки, что до этого момента так надёжно держали шлем, ослабляют свою хватку.              «Таким красивым быть запрещено».                     История начинается здесь – отсчёт пошёл.              Баллончик падает из рук Бель вслед за шлемом.              Бель падает с контейнера в его объятия.              И медленно погибает.              

***

             В сердцевине, где-то в области левого подреберья колит, режет и колотится так призывно и так остро, что кажется кости-лезвия вот-вот раскроят кожные покровы. Они – глупые, молодые, правдолюбивые – ещё не смекают, как это гибельно: дышать шумно, смотреть громко и чувствовать нечто неземное, патологическое.              Это всё чревато душевным вывихом, и они ещё сполна прочувствуют всю его чарующую прелесть. Пожалеют об этом. Тысячекратно. И нечистая на руку воровка-память, как в неравном карточном поединке, ещё не раз выиграет у них всухую. Разорит, оберёт до нитки, отнимет всё, чем так дорожили и всё, чего даже не имели.              А пока Адам, ведомый неизвестно какими силами, ловит падающую к нему в руки девушку и понимает, что попал. Влип по полной. Невесомое тело, павшее не с седьмого неба – с хлипкого мусорного контейнера –дрожит, вероятнее всего, от испуга, и ладони Фаври обхватывают мадмуазель ещё крепче прежнего. Она поднимает смущённые глаза на своего спасителя, и он наблюдает за тем, как искрящиеся золотыми крупицами карие радужки мгновенно поглощает бездна зрачка.              Адам отдалённо слышит, как вокруг них звонкими броуновскими частицами катятся по земле аэрозольные краски и дымовые шашки. Фаври прекрасно осознаёт, кто у него в руках, но уже знает, что ничего не сможет предпринять.              Он абсолютно беспомощен. Совершенно безоружен.              — Цела? — спрашивает Адам, и тон его голоса звучит неуверенно, хрипловато. Почти ласково.              — Цела, —еле слышно отвечает девушка, легко покачивая головой. Создавалось такое впечатление, что она ответила рефлекторно; что её сознание, словно в наркотической эйфории, плавало где-то вдалеке.              Фаври понимает: пора бы её отпустить, поставить на землю и отойти подальше. А лучше убежать прочь отсюда и вернуться к усердному поиску потерянного Пьера. Понимает, но всё равно стоит на месте и удерживает покорную мадмуазель в своих объятиях ещё несколько минут, пока мышцы рук не начинает сводить в лёгкой предательской судороге.              Адам мог дать свою голову на отсечение: им управляет гипнотическое, подавляющее волю внушение. Иначе как можно объяснить то, что сейчас ему физически тяжело, почти болезненно, отводить свой взор в сторону от нервно заламывающей пальцы незнакомки. Было заметно: она изо всех сил старалась скрыть своё волнение, только вот получалось у неё скверно.              Да и Фаври, к слову, было ничуть не легче.              На краткое мгновение девушка обернулась к кирпичной стене, будто бы намерилась найти то, что совсем недавно потеряла. Большим пальцем указала себе за спину, туда, где расположилась недописанная фраза, и, запинаясь, пробормотала:              — Я…я т-тут просто хотела по…              — Ты просто хотела написать девиз Блока, можешь не объяснять. — на полуслове оборвал её Адам, и вышло намного грубее, чем он того хотел.              Видимо, до Фаври запоздало, но всё же начало доходить, что перед ним, в первую очередь, стоит не чертовски милая испуганная девочка с глазами славного Бэмби, а убеждённая анархистка. Из тех самых отморозков, что, не зная меры и приличий, уничтожают всё, к чему прикасаются исключительно ради собственной праздной забавы.              Резкое изменение настроения диалога немного ошарашило протестантку, и она, недоумённо хлопая длинными ресницами, отозвалась красноречивым молчанием.              — Так я прав или нет? — задал вопрос Адам, заведомо зная на него ответ.              — Не прав. Я не понимаю, о чём ты говоришь, — сдержанно произнесла девушка, напрочь теряя остатки своего смятения. Она очертила холодным, но в то же время заинтересованным взглядом лицо своего оппонента и, упрямо вздёрнув свой правильный носик, продолжила раздражающе неумело врать ему. —Я стрит-арт художник. Что, не похожа?              — А я похож на идиота? — с каждым лишним словом, сказанным ею, челюсть Фаври всё больше сводило от необоснованно растущей злости. — Думаешь, не видел раньше этих надписей? Весь Париж запачкан вашей грязью.              Адам не мог видеть себя со стороны, но что-то подсказывало ему, что стоящая напротив собеседница была его собственным зеркальным отражением – надменно поднятая бровь, лукавая полуулыбка и странный огонь в глазах.              — Мне ответить на первый твой вопрос правдой или лучше соврать?              Хитро усмехнувшись, девушка отвернулась от Фаври, сделала пару шагов к треклятому полуразрушенному мусорному баку, и грациозно склонившись, подняла с земли крупный тёмный рюкзак.              — Слушай, мне не нужны проблемы, правда, — протянула она, и на секунду посмотрев в глаза недоумевающего Адаму, продолжила копошиться в скрытых карманах и отделениях своей безразмерной сумки. — Чёрт, у меня же должны были остаться наличные…              — Серьёзно? — фыркнул Фаври, глядя на то, как девушка почти с головой ныряет в складки ткани. — Ты мне взятку дать пытаешься?              — Почему же сразу взятку, — с деланной обидой бормочет она и останавливает свои поиски. — Это благодарность за то, что ты спас меня от падения, только и всего.              Адам скептически взирает на протянутую к нему ладонь, подрагивающие пальцы которой зажимают пятьдесят евро, и начинает медленно, но верно свирепеть. Едва увидев эту маленькую кудрявую девчонку с перекошенным, чёрным, под цвет волос, беретом на голове – он потерял дар речи. Неизвестно отчего, но на краткий миг перестал здраво размышлять и нормально функционировать. Сейчас же всё постепенно становилось на свои места: не сводя своего взгляда с этих огромных лукавых глаз, Адам мерно вбирает в лёгкие воздух. Ему нужно собрать обрывки мыслей в единое целое для того, чтобы хорошенько проучить эту неуклюжую бунтарку.              — Твоё полное имя. — грозно цедит сквозь зубы Фаври, и хватает девушку за тонкое обнажённое запястье. Даже через тактические кевларовые перчатки отчётливо ощущается то, как часто и напряжённо пульсировала вена на изящной руке.— Не стесняйся, говори.              — М-мари Лорен де Годфруа, — она сильно заикается от изумления и, едва пролепетав фразу, крепко жмурится, словно сказала нечто лишнее.              — Вторая попытка, — Адам притягивает податливое девичье тело ближе к себе, и рюкзак, что был в руке незнакомки снова падает на грязный асфальт. — И советую не врать.              — Я говорю правду, — её плавный текучий голос слегка вибрирует, еле заметно потрескивает, но девушка быстро овладевает собой. С гордым вызовом вскидывает подбородок, и чёрные, как смоль, локоны распадаются по плечам от этого порывистого движения.              — Да ну? — в удивлении приподнимает брови Фаври, усмехаясь наглости мелкой лгуньи. — То есть, если я сейчас возьму вон ту интересную вещицу, —он указывает пальцем на мирно лежащее в далёком углу удостоверение личности. — я увижу там твоё имя, да, Мари?              Своим массивным торсом Адам загораживает девушке необходимый обзор, а затем стремительно подлетает к отсвечивающей сиянием лакированной карточке; ловко цепляет её и на вытянутой руке поднимает высоко-высоко, так, чтобы полутораметровая бунтарка не смогла выхватить своё удостоверение.              — Стой, нет! —отчаянно выкрикивает она, и чуть ли не повисает на смеющимся мужчине. — Отдай, отдай его сюда, быстро! — подпрыгивает, тянется рукой вверх и бранится, когда все попытки добраться до карточки оказываются тщетными.              — Зачем? Оно мне ещё понадобится, чтобы внести тебя в протокол и выписать штраф за вандализм. Думала, легко отделаешься?              И в этот самый момент Фарви понимает, что изначальная задумка проучить девчонку неспешно катится ко всем чертям.              Адам искренне улыбается, ловя себя на парадоксальной, абсолютно нелогичной мысли: давно ему не было так свободно и тихо. Бронированный жилет, армейские наручи, пластиковый щит и другая амуниция отяжеляли его, делали грузным, практически неподъёмным сгустком нервов и стеснённых обстоятельств… но сейчас на мужских плечах не ощущалось привычного веса.              Адам больше не олово и кремень; Адам – лёгкое перо.              Может стоит благодарить эту кареглазую беду?              — Так, хорошо, давай отмотаем назад. Меня зовут Бель. Полное имя – Изабель Жаклин Шатильон. Доволен? — одну ладонь девушка протягивает для рукопожатия в то время как второй всё ещё старается дотянуться до заветной цели. —А теперь, жандарм, отдавай обратно моё удостоверение! Иначе я буду кричать.              Адаму нравится дразнить эту Бель. Её сердито сдвинутые брови и вертикальная морщинка между ними; возмущённое сопение и крошечная родинка на кончике носа, – девчонка очаровывает его, не даёт остановить свою игру.              А глаза её – это отдельное удовольствие. Ради таких и умереть не страшно.              «Ты начинаешь сходить с ума,— злится на себя Адам. — Ты же знаешь, кто она, Фаври! Почему ей стоит только уронить на тебя свой взгляд, и ты уже плавишься под ним, как несозревший сопляк? Сопротивляйся!»              — Красивое имя, — думает одно, а ненамеренно произносит вслух другое, противоположное. И удивляется, какой мягкой звучит его интонация.              Изабель прекращает напрасные усилия, делает пару шагов от мужчины, и, судя по ошеломленному выражению лица, отказывается понимать, что именно им руководит. И её вполне можно понять: Адам полностью иррационален в своих действиях. Фаври чувствует себя так, будто его насильно вращают на весёлой карусели эмоциональной центрифуги, и он ничего не может с этим сделать.              Когда, скажите, в какой момент Адам стал потерянным для мира идиотом?              — Ага, красивое, но слащавое, — закатывает глаза Бель и смешно брюзжит себе под нос. — Мама назвала меня в честь той самой героини из сказки про красавицу и чудовище.              Она опускает взгляд, носком своего кроссовка пиная лежащую под ногами щебёнку. Стесняется.              «Это имя тебе подходит».              — Адам, — вдруг выпаливает он, случайным образом осознавая, что не представился. — В честь того самого парня, чья жена перекусила запретным плодом. — Изабель поднимает хитрый взгляд, и Фаври, словив её озорную улыбку, отвечает тем же. —А что? Не только твои родители любят сказки.              И эти слова мгновенно разряжают обстановку. Дают понять Шатильон, что перед ней не противник и не заклятый враг, что Адам вовсе не желает причинить ей зла. По сути дела, она ещё не успела сделать ничего противозаконного, а если даже и успела, то жандарм не был тому свидетелем.              Так что всё закончится, даже не успев начаться. Вот так просто. И Фаври отпустит Изабель… сразу же, как только заставит себя. А пока разум ещё не взял над ним верх, он будет ловить момент. Будет подбирать наиболее удачную тему для продолжения разговора, будет искать своим взглядом эти её искрящиеся бедовые глаза.              Адам будет цепляться за каждую возможность продлить момент своей эфемерной свободы, ещё не понимая того, как сильно будет жалеть об этом позже.              — Почему здесь? — расплывчато спрашивает Фаври, наблюдая за тем, как Бель собирает в свой рюкзак выпавшие на асфальт вещи. Сначала баллончики, потом шашки и пачки с…гвоздями?              В голове мужчины сразу же всплывает практически затерявшееся воспоминание о той немке с проколотой ступнёй. Не может быть, чтобы Изабель была хоть как-то причастна к этому, нет. Нечто вроде уверенности в невиновности совершенно чужой ему девушке казалось Фаври необъяснимым, практически паранормальным явлением. И с этим оставалось только смириться.              — О чём ты? — задаёт Бель встречный вопрос и на минуту прерывает своё занятие, забирая из рук Адама милосердно отданное удостоверение личности гражданина Франции.              Больше оно ему не понадобится, потому что вся необходимая информация о девятнадцатилетней Изабель Жаклин Шатильон уже в его памяти. Навсегда.              — Какой смысл тратить краску на то, чтобы писать девизы во дворах? Это смешно. Черный Блок любит всё делать напоказ, им не за чем прятаться по углам.              В этом и правда не было ничего рационального. Практически каждая попадающаяся на глаза мало-мальски вертикальная поверхность, что имела смелость расположиться вблизи людных бульваров и торговых центров, – будь то стена, рекламная конструкция или дверь припаркованного автомобиля – всё было исписано чёрными крестами и знаменитой «А» в круге.              А здесь совсем юная девчонка зачем-то умудрилась пробраться в неприметный двор через один из самых неприметных закоулков только для того, чтобы начертить лозунг хаоса и беспорядка. Как-то это дико.              — Такое незамысловатое первое задание дают практически всем новичкам, чтобы вероятность спалиться была сведена к минимуму.—тяжело вздохнула Бель, и закинув на плечо застёгнутый рюкзак, поднялась на ноги. — А я даже с ним не справилась.              — Подожди, первое? — несколько мгновений рот Адама раскрывался и закрывался в немом шоке. Он не мог в это поверить. — То есть ты ещё не в секте? —высказанный вопрос получился слишком радостным и воодушевлённым, отчего Фаври смутился. — Но…зачем вообще тебе понадобилось вступать в ряды Чёрных?              — Ну конечно, — хмыкнула Бель, не скрывая своего скептицизма. — Сегодня я только с жандармами не откровенничала.              И это как-то больно резануло по Адаму. Но он смолчал, засунув своё «я» куда подальше. Потому что вспомнил об одном: у него не было никаких прав иметь притязания на её доверие.              — Почему бы и нет? — Фаври стоило немалых усилий выдавить из себя вальяжную усмешку. — Я, знаешь ли, тоже не каждый день веду задушевные беседы с начинающими анархистками. Не бойся меня.              Они буравили друг друга взглядами добрых пару минут, пока Адаму не надоела показная настороженность Изабель. Хватит им стоять вот так вот смирно – руки по швам, носы горделиво вздёрнуты к небу – и взирать хищными коршунами, как на врагов. Хватит.              Поодаль от несчастного мусорного бака и рядом с дырой в заборе из сварной сетки, невысокой стопкой были сложены деревянные паллеты, – на них-то Фаври и сел. Опёрся локтями о колени и, понурив голову, стал разглядывать повсюду разбросанный строительный щебень. Неотёсанный, естественный, огрубелый – он был гораздо ласковее пилящего взгляда Бель. И это стало ещё одним парадоксом: как она, такая нежная, может так остро смотреть?              — Это такой план? Хочешь вывести меня на диалог? — Шатильон взялась за лямку своей тяжёлой ноши и броском кинула её на поддон, — Думаешь использовать меня, чтобы получить информацию о Блоке? — она упёрлась руками в бока и встала напротив мужчины.              — Не уверен, что ты понимаешь, с кем говоришь, — устало произнёс Фаври. — Если бы я хотел использовать тебя, то скрутил бы сразу, как только взял твоё удостоверение. — от удивления брови девушки высоко поднялись и скрылись во вьющейся челке; это выглядело комично. — Раз ты стоишь здесь и раздражаешь меня, значит я не такой уж и плохой парень.              Видимо эта реплика устроила Изабель: выжидательная поза стала более расслабленной. Шатильон присела на паллеты рядом с Адамом, и он почувствовал, как её бедро коснулось его ноги. Такая близость нервировала Фаври, как мальчишку. Глупого, увлечённого девочкой мальчишку…              — Всё примитивно просто – я хочу выразить протест против действий власти. — раздражённо поджав губы, выговорила Бель.              — Глупый ответ. Нет, даже не глупый… — Адам прищёлкивал пальцами, будто вспоминал забытое слово. —Он какой-то детский.              — Такой же, какой и твой вопрос, — обиженно буркнула девушка и показательно отвернулась от собеседника.              Они обменялись банальностями и надолго замолчали. Просто сидели вот так, вплотную друг к другу и хранили тишину, как последнюю имеющую значение ценность.              Когда спустя два десятка невысказанных фраз и препирательств Изабель заговорила, жандарм, к своему стыду, чуть вздрогнул от неожиданности:              —Нам не оставляют выбора, Адам. — проникновенно шепчет она и поворачивается к мужчине. — Для нас просто не существует другого действенного метода борьбы. Беспорядки – это единственное, что поможет нам стать услышанными.              — Хорошо,— Фаври неуверенно соглашается, а Шатильон щурится, предчувствуя следующую тираду. — Допустим, когда-нибудь этими аморальными действиями Блок сможет донести до верхушки свою позицию. Но прежде, чем донести её, вы снесёте половину города. Множество людей пострадает, это не волнует тебя, Бель?              — Волнует, — девушка кивает и обращает взгляд в направлении задней парковки. Так, что Адам не видит выражения её лица. — Но гораздо больше волнует тот факт, что моего отца уволят с работы в тот же день, как парламент одобрит законопроект реформы, —Бель поворачивается, по-детски шмыгая носом, и слеза прокладывает свой долгий путь по румяной щеке. — Для меня это гораздо важнее Парижа.              И столько боли в этом её «важнее Парижа», что Адаму хочется приобнять и утешить сидящую рядом девочку. Фаври кажется, что в ней гораздо больше печали, чем она показывает другим людям, и это начинает пугать его. В девятнадцать тебя не должно волновать ничего, кроме учёбы и скверных мальчиков. А Бель сидит и размышляет над тем, как дать отпор тому, кому плевать на неё. Кому плевать на всех, кроме денег и личной выгоды.              — Откуда такие выводы? — Фаври не разрешает себе телесного контакта с Изабель. Он не знает, что и как говорить, поэтому не находит ничего лучше, чем задать абсолютно лишний вопрос.              —На небольшом заводе Тотáл слухов больше, чем правопорядка. — сквозь слёзы усмехается Шатильон. — А слухи, как известно, – великая вещь. Только играют они на два фронта.              К замешательству Адама, Бель чуть дальше отодвигается от него и выглядывающими из-под куртки рукавами водолазки принимается остервенело стирать влагу со своего лица.              — А ты почему ещё здесь, со мной? — натужно улыбается она. — Твои напарники наверняка занимаются чем-то более стоящим, чем ведением задушевных бесед с начинающими анархистками. — состроивши низкий женский бас, Шатильон воспроизводит недавние слова полицейского.              — Не там я сейчас, потому что не хочу. С тобой мне гораздо лучше. — отрезает Фаври и почти сразу понимает, что сказанул лишнего. Ну и кретин тупоголовый…              Адам начинает мысленно корить свой длинный язык, как вдруг рация, всё это время периодически зудящая фоновым шумом, отвлекает его внимание на себя. Из пластиковой трубки, что лежала в жилете за пазухой у Фаври, раздавались отрывистые шипящие звуки и бессвязные выкрики.              «Сломалась», — подумал жандарм и, повернув регулятор громкости против часовой стрелки, выключил надоедливый радиопередатчик.              Благодаря нечленораздельной речи, ранее доносившейся из рации, Изабель ненадолго отвлекается, но мужчине этого мало. Чтобы максимально сгладить впечатление от своей же абсурдной неосмотрительности, он забивает эфир торопливой речью:              — Это последний протест, где я выступаю в роли боевой собаки. — Адам почти не спотыкается о слова. — Всё уже решено. Я увольняюсь.              — Почему же? — вопросительно взглянула на него Шатильон.              — Это не моё, — у Фаври мандражирует тело так, будто он делится священной тайной. — И никогда не было моим.              — Надо же, — неопределённо пожала плечами Бель. — Не думала, что среди вас есть те, кто недоволен своей работой.              — Есть. Их не так уж и мало.              И снова молчание. Но на этот раз какое-то уютное, родное, давно знакомое. От него нет нужды скрываться, его не жаждешь разорвать на мелкие кусочки. Редко, но так бывает с теми людьми, с кем не хочется расставаться. Ну, или если и расставаться, то разве что ненадолго, – отпустить в магазин или, может, в поход за горячим кофе.              «Но не потерять в бездушном людском сонмище, пожалуйста, только не потерять её…»              — Я часто подумываю над тем, что люди на самом деле похожи на свободные радикалы? — задумчиво качает головой Изабель, и отрывая Адама от странных мыслей, меняет тему разговора. — Слышал о них?              — Навряд ли, — Фаври честно пытается вспомнить хоть что-то, подходящее под названный термин, но в голове возникают лишь образы телерекламы биологических добавок. — Расскажи мне.              Для того чтобы наблюдать за переменчивым выражением лица девушки, Адам разворачивается к ней корпусом и бессознательно улыбается, когда по насупленным бровям Изабель видит, как пропадает её запал.              — Нет, — недовольно бурчит Шатильон, складывая руки на груди. — Я передумала. Ты станешь смеяться надо мной.              — Прекрати, — Адам успокаивающим жестом кладёт ладонь на хрупкое плечо Бель и слегка сжимает его. — Я всё равно ни черта в этом не понимаю, — взгляд девушки медленно опускается к месту прикосновения, и Фаври не смог сдержать короткой усмешки.— Ну давай же, говори. Мне хочется тебя послушать.              — Нет, —уже не так непреклонно, но всё же продолжает упираться она. — Клянись, что не будешь смеяться!              — Да ладно? — кокетливо ведёт бровью Адам и, получив в ответ уверенный кивок, сдаётся. — Хорошо, я клянусь.              — Полностью, — требует Шатильон. — Проговори полностью.              — Я клянусь тебе, Бель, что не буду смеяться над тобой. — Фаври прижимает руку к сердцу и, не удержавшись, добавляет: — Какой бы бред ты сейчас не сказала.              — Так себе фразочка, но меня устраивает, — деловито хмыкает девушка и встаёт с нагретого места. — Тогда слушай внимательно, сам на это напросился.              Адам видит, как Изабель, борясь со своим очаровательным смущением, тяжело вздыхает и становится визави. Лицом к лицу. И взгляд Фаври невольно падает на закушенные пухлые губы.              Она непростительно красива, и это даже чересчур для Адама. Как ему, неравнодушному и пылающему, удастся сохранить деланное безразличие, когда эта Бель даже грассирует так, что у него вместо тягучей крови по венам бежит высоковольтный ток.              Так нельзя. Она его не щадит. Она, сама того не понимая, ломает смелого жандарма пополам. Как сохлую тростинку, заострённую зубочистку. Как бесповоротно втрескавшегося юнца.              — Молекула – это электрически нейтральная частица, в стабильном состоянии у которой все электроны парные. А у свободных радикалов во внешней оболочке есть, как минимум, один неспаренный электрон. — Шатильон шагает из стороны в сторону, оживлённо жестикулируя руками. — По этой причине они крайне легко вступают в реакции с другими молекулами, запуская цепочку из мелких краж: радикалы воруют электроны у стабильных молекул, тем самым превращая их в себе подобных. — девушка вдруг замирает, и широко улыбаясь Фаври, делает шаг к нему. — При этом, сами они, так скажем, успокаиваются и становятся устойчивыми частицами.              Уперевшийся руками в паллеты Адам также подаётся навстречу к Бель и смотрит не неё сверху вниз. Пристально. Изучающе. Восхищённо.              — Так же и люди, — холодными пальцами она убирает с горячего лба мужчины падающие ему на лицо пряди волос. — Живут себе размеренно и монотонно до тех пор, пока нечто нестабильное и побуждающее не заденет и не раздразнит их. — Изабель осторожно дотрагивается до скул Адама, очерчивает ямочки на щеках и касается короткой щетины на подбородке. — А дальше они начинают противиться раздражителю, находить способы борьбы с ним, задействовать других людей. И по-настоящему успокаиваются только тогда, когда достигают цели. — она коротко усмехается, вглядываясь в его глаза. — И получают свой недостающий электрон.              Сердце Фаври вторит каждому прикосновению Бель.              — Ну что, как тебе? — с надеждой спрашивает она и следит за тем, как мужчина, поднимаясь с паллетов, медленно возвышается над ней.              Он не повышает голоса. Он даже дышит через раз.              — В сумасшедших я ещё не влюблялся, — на выдохе произносит Адам и припадает к губам Изабель.              Он целует её так целомудренно и так нежно, как ещё никогда и никого не целовал в своей жизни. Они несмелы и застенчивы, – даже смотрят друг на друга с трепетом, с затаённой робостью. Фаври приходится снять перчатки, чтобы почувствовать, как Бель воспламеняется под его руками, когда он соприкасается с её кожей, оголённой чуть ниже поясницы.              И их дыхание в этот момент становится более учащённым, горячечным; касания – откровенными и раскованными.              Это чёртова мания, самая настоящая мания.              Он ведь по правде влюбился в Шатильон. С первого взгляда.              Губами Адам чувствует улыбку Бель. Он слегка отстраняется, чтобы взглянуть девушке в глаза, но она не даётся ему: притягивает к себе ближе, намного ближе, и он ощущает, как один из карабинов на его жилете ослабляет тесные оковы. Изабель хитро смотрит исподлобья на Фаври, и только Бог знает, каких немалых сил стоило ему сдержать свои истинные желания. Порочные. Низменные. Такие неуместные по отношению к этой маленькой чертовке и в то же время такие подходящие, что Адаму хочется взвыть от нахлынувших вмиг чувств.              Он дышал её парфюмом – Бель пахла пряным анисом, гвоздикой и сладким вином.              Она пахла родной вечной любовью, и Адам никогда не сможет надышаться этим ароматом.              Дрожащими пальцами Фаври зарывается в чёрные локоны девушки, стягивая их в кулак, и Бель, повинуясь его исступлённому экстатическому порыву, отклоняет голову в сторону. Высокий ворот её кашемировой водолазки мешает мужчине приникнуть к девичьей шее. И поэтому он, приспуская вниз колючую ткань, обнажает чувствительное место – то, где болезненно часто билась маленькая ярёмная венка. Адам проводит по ней языком, спускается ниже, к ключичной ямке, и чувствует, как нежная кожа отзывается мурашками. Томный женский стон и придыхания разрывают мятежный гул Парижа и Фаври понимает, что вот-вот утонет… Безвозвратно утонет в Бель.              — Мы не остановимся, слышишь? — она обхватывает ладонями лицо мужчины, привлекая его к своим губам, и лихорадочно шепчет: — Мы не остановимся.              Шатильон, не глядя, пытается расстегнуть пластиковые щитки на плечах Фаври, пока он скользит ладонями по её рёбрам, талии, бёдрам…              Адам никогда не помышлял о том, что у сказки про красавицу и чудовище есть все шансы сбыться.              И закончиться у неё тоже были все шансы.              Их поцелуй прерывается раздавшимися снаружи ликующими криками и глухим грохотом, что был похож на звук детонации. Фаври инстинктивно прячет девушку за свою спину и рукой отстраняет её к пробоине в заборе. Только он поворачивается к Изабель, чтобы дать ей команду бежать подальше от грядущей катастрофы, как она перебивает его:              — Не ходи, — шепотом произносит Шатильон, дотрагиваясь до своих губ и смотря на Адама затуманенными глазами. — Ты там не нужен, пожалуйста, не ходи.              — Это моя работа. Пока ещё, — с ухмылкой добавляет Фаври и почти сразу становится самой серьёзностью. — Беги домой, Бель, — он слегка потрясывает её за плечи, чтобы девушка смогла сфокусировать внимание. — Ты не представляешь, что ждёт тебя, если ты останешься.              Шатильон кивает, показывая, что слышит наставления Адама, но всё ещё смотрит в никуда беглым карим взглядом. Фаври знает: она, конечно же, не послушается, наплюёт на собственную безопасность и полезет на рожон.              Потому что безрассудная, преданная идеям и какому-то пакостному бесу в своей голове.              Адаму невыносимо страшно оставлять Бель наедине с самой собой, но иного выхода не было, – с улицы вновь послышались звуки громоподобного шума и надрывного плача.              — Мы ещё увидимся? — говорит они слишком много отчаяния было в его голосе.              — А как же, — хмыкает Шатильон, неохотно подталкивая мужчину к давно позабытому шлему, что лежал на земле с первой минуты их знакомства. — По цепной реакции. Как свободные радикалы.              Тягостное предчувствие тонким сверлом внедряется в голову Фаври, принуждая зажмуриться на краткое мгновение. Он одним размашистым движением подбирает запылённую защитную каску и через силу делает несколько шагов назад, – в тот самый тенистый проулок, что привел заблудшего жандарма к его бунтарке.              Его самой лучшей, самой безумной бунтарке.              — До скорой встречи, Адам. Будь осторожен, — Бель улыбается сквозь тихие слёзы прощания и машет мужчине рукой. —И не променяй меня на Еву.              — Никогда, — отрывисто отвечает Фаври, обещая себе, что где бы ни была Шатильон – он найдёт её.              Чего бы это ему ни стоило.              

***

             Прошло порядка часа с тех самых пор, как майор жандармерии быстрого реагирования Адам Поль Фаври потерял ценнейшую связь с жестокой реальностью. За это непродолжительное время Париж уже успел обрасти ядовитыми шипами баррикад, пропитаться взрывчатыми веществами и начать медленно задыхаться в густом смоге палёной резины автомобильных шин.              Так всегда бывает: стоит только моргнуть, рот открыть да голову повернуть, и жизнь уже посылает тебя нахер, благодушно обеспечивая тёплым котелком в земном аду. И всё это, не выходя из зоны комфорта, ну надо же, как интересно!..              Адам проходится взглядом по бульвару Елисейских Полей, что ещё совсем недавно считался чудом современной архитектуры, и размышляет о фильмах-антиутопиях. Теперь для них вовсе нет нужды моделировать искусственную реальность или строить сложные декорации – эта проблема решена раз и навсегда! Достаточно навестить столицу Франции в самом её расцвете сил и воочию насладиться истинным идеалом разрухи и вакханалии.              Следов от мирного выражения несогласия не осталось: на смену законности и порядка пришла праведная анархия. Об этом свидетельствовало всё, начиная от выстроенных вдоль и поперёк металлических ограждений и заканчивая сомкнутыми рядами жандармов, что застыли вплотную друг к другу напротив гогочущих зачинщиков массовых беспорядков.              Мило.              Одни, выжидая условного сигнала к нападению, стоят в обороне с пуленепробиваемыми щитами и дубинками наперевес, другие – с тем, что дома имелось и под руку попалось: пенные огнетушители, петарды, фанерные листы, дымовые гранаты и заготовки под коктейли Молотова.              И это, между прочим, только то снаряжение, что было доступно внимательному глазу Адама. Сам же Фаври словно с луны свалился: оказался в самом центре горячей точки без светошумовых боеприпасов и без помпового ружья. Так ещё вдобавок с незащищённой головой вышел из-под юбки своей красотки и радуется, что подоспел вовремя, – прямо к началу весёлого праздника.              Всё идёт к неминуемой катастрофе размером с необъятную галактику, а Адаму, как последнему неудачнику, остаётся только нервно курить в сторонке. Ну не чудо ли это?              — Эй, придурь! — орёт на всю улицу знакомый бас, и Фаври поворачивается в сторону источника звука. — Да, ты, всё верно!              Не успевает Адам обернуться, как огромное бешеное нечто налетает на него, толкает в грудь и сбивает с ног. Повезло, что поблизости был низенький почтовый ящик, иначе бы он повалился на землю на глазах у сотни сослуживцев, а это никому бы не прибавило баллов уважения, верно? Обескураженным взглядом Фаври находит виновника потери своего баланса и видит, как на него замахивается рыжеволосый гоблин с глазами разъярённой камбалы. Ну вот, наконец-то Пьер нашёлся!              Адаму чудом удаётся увернуться от тяжёлого кулака Жиро, летящего в челюсть левым хуком, и, судя по прозвучавшему потоку отборного мата, Пьер не шибко обрадовался проворности лучшего друга.              — Ты где был, скотина? — рычит он, вновь пихая Фаври в защищённую бронежилетом грудь. — Бетлёр тебя обыскался! Да что этот тупой Бетлёр – я тебя обыскался!              — Я… — Адам толком не находит, что сказать, теряется. — Я отвлёкся и… передатчик, он сломался, пришлось вырубить.              Кажется, последней фразой Фаври значительно ухудшает своё и без того отвратительное положение: лицо Жиро становится таким багровым, что из-за яркого цвета не видно ни мелких веснушек на щеках, ни характерного блеска в зелёных глазах. Только неистовая ярость. Исключительный, чистый страх.              — Вот ты мне скажи, кто, сука, в здравом уме додумается выключить рацию в разгар протеста, а? Она не сломалась – это были обычные радиочастотные помехи, такие же, как и у меня! — Пьер кричит так, будто у него уши заложены. — Ты, Фаври – чёртов гений, уникум самый настоящий, ни дать ни взять!              Жиро отворачивается и, пальцами путаясь в растрёпанных волосах, начинает нарезать круги и петли вокруг Адама с еле различимыми словами: «ничего страшного, успокойся, разные бывают кретины, разные…»              — Ну дорвался, давай, — Фаври отвлекает друга от самогипноза и, простирая руки в стороны, даёт ему полный карт-бланш на измывательства над своим телом. — Обычно ты косячишь, а тут для разнообразия на мне отыграться решил. — подначивает, издевается, язвит. — Давай же. Я весь твой, дерзай, Пьеро-о.              Пьер смотрит на него в ответ, как на прокажённого, и кривится от каждой услышанной фразы всё больше и больше, пока выражение его лица не становится болезненно обиженным.              — Да нахер ты мне сдался, дебил. —озлобленно выплёвывает он, но потом, как по щелчку, голос Жиро становится тихим, надтреснутым. — Я волновался за тебя вообще-то.              И тут в Адаме просыпается невероятное чувство вины. Оно огромное и щемящее, похожее на страшную, пожирающую внутренности язву, что заставляет морщиться и чахнуть одним своим существованием. Фаври действительно был невероятным кретином, раз не понял сразу, какой ужас волнения испытал Пьер за время его отсутствия.              — Прости меня, брат.— раскаивается Адам и не думает больше медлить – резко кидается обнимать друга. Похлопывает по его бронированной прямой спине и чувствует, как расслабляются напряжённые мышцы. — Я очень сильно налажал, прости. — не проходит и двух секунд, как Жиро несмело приобнимает Фаври в ответ. — Даже не думал, что все уже наготове. Знал бы – пришёл гораздо раньше.              Адам отстраняется и замечает, что что-то в Пьере было не так, чего-то недоставало… Точно – шлема! Ни в его руках, ни на рыжей голове не было тактической каски.              — Где твоя защита? — хмурится Фаври, указывая на всколоченную ржавую голову.              — Не парься, в броневике, — отмахивается друг, кивком головы указывая в сторону неподалёку припаркованного гибрида танка и автобуса. — Позже надену, как в наступление пойдём.              — А как ты вообще здесь оказался? — Адам вдруг припоминает, чтодля Жиро был отведён другой сектор ответственности. — Тебя же послали на восточную Шанз-Элизе, к обелиску.              — Нас перераспределили, отправили поближе к площади де Голля. — довольно ухмыляется Пьер, закидывая одну руку на плечо друга, а второй указывая в сторону виднеющейся на холме Шайо Триумфальной арки. — Командир вызвал подкрепление. Сегодня среди Блокированных слишком много вооружённых парней, так что будь осторожен.              — Кто бы говорил, — смеётся Фаври и трепет шута по лохматой макушке.              Они вели себя так, будто не находились в эпицентре раскалённого пекла; будто по первому командному свистку им не придётся втаптывать в грязь безумные людские головы. И это было большой ошибкой: думать, что сегодня всё будет совсем по-другому, иначе, тише. Надеяться на то, что таблоиды не заговорят о погибших и пострадавший, что телевизионные новости не будут пестрить видеорепортажами уличных драк и горящих стихийных свалок.              Всё это – фатальная неизбежность. Смирись.              Когда Елисейские поля внезапно оглушает гулкий рёв взрыва, Адам и Пьер рефлекторно пригибаются к земле. Жиро что-то кричит, дёргает друга за плечо, а тот не слышит из-за беспорядочного шума и весёлых возгласов. Приложив козырьком ладонь к глазам, Фаври наблюдает за тем, как группа радикальных оппозиционеров обступает горящий легковой автомобиль и, ломая полицейские заграждения, следует к эскадрилье жандармов.              Началось.              — Адам, ты слышишь меня? — кричит Жиро, пытаясь привлечь к себе внимание. — Назад, отходи назад, в проулок. — рукой он указывает в проход между домами, откуда совсем недавно вышел Фаври. — Нам нужно добраться до броневика и взять оружие, прежде чем идти к ним.              Правильно, Пьер говорит абсолютно правильно: им необходимо обзавестись боеприпасами, чтобы иметь хоть какой-то шанс не подохнуть в массовой потасовке. Это будет глупая, непоправимо глупая смерть. Рассудительные и трезво мыслящие так не умирают.              Фаври придерживает Жиро за локоть, отводит его чуть в сторону от прилетевшей метеоритом детали взорвавшегося автомобиля и слышит мерзкий скрежет голоса:              — Эй вы, черти поганые!              Пьер реагирует быстро; Адам оборачивается вслед за ним. Прямо напротив жандармов, перекрывая доступ к обходному пути, стоит невысокий щуплый пацан, лицо которого полностью спрятано за непроницаемой жёлто-зелёной маской. Одной рукой, повисшей вдоль тела, он сжимал зажжённый файер, другую же прятал за спиной.              И в следующее мгновение всё живое для Адама замирает. Потому что позади него, это тщедушного и ничтожного паренька, встаёт до боли знакомая хрупкая девушка. Криво уложенный чёрный берет лениво сползает с её головы, но она поправляет его, по привычке пряча под головной убор непослушные смоляные кудри. Нижнюю часть лица девушки закрывает туго повязанный серый шарф.              Адам не видел её глаз, но точно знал – они до невозможности красивые.              — Чего таращитесь? Жрите свинец! — ядовито исторгает из себя неизвестный.              Фаври чувствует мощный толчок сбоку, в район рёбер, и по инерции отлетает в торцевую стену старого здания.              А Пьер остаётся стоять на месте.              Эхо выстрелов подобно лавине разносится по узкому проулку. Смутно слышатся крики: женский – визгливый и испуганный. И мужской – приглушённый, практически немой. Отрывистый.              Адам неуклюже отталкивается от шершавой стены, поворачивается и видит, как медленно подгибаются колени Пьера. Он тихо покашливает, задыхаясь, и хватается за простреленное пулей горло. Булькающие звуки, которые издавал Жиро, отдалённо напоминали смех. Его заливистый, весёлый смех.              Пьер улыбается Адаму – несмело, почти виновато – и тонкая струйка алой крови вытекает из уголка его рта.              Фаври ловит безвольное тело друга за секунду до того, как оно приземляется на землю. Он судорожно укладывает Жиро к себе на колени и гладит-гладит-гладит по растрёпанным рыжим волосам. Бьёт по щекам смотрящего в пустоту парня, прижимает сочащуюся рану своей ладонью, трясёт за плечи, а потом… потом обнимает его.              Не так, не здесь и не он должен погибать от рук сумасшедшей мрази. Должен больше не шутить, не заигрывать ине морщить свой дурацкий веснушчатый нос. Пьер, мы придурки, мы такие конченые придурки, ты слышишь? Нельзя на поле боя без защиты выходить, нам же Бетлёр сотню раз это говорил…              Нет-нет-нет-нет-нет, пожалуйста, Господи, только не забирай…              Но молитвы Адама не будут услышаны. На его коленях Пьер Жиро испускает последний в своей жизни вздох.              Сквозь пелену слёз Фаври видит, как стрелок хватает Бель за руку и уводит в глубину закоулка. Она притормаживает, оглядывается, пытается остановиться, но он рывками тянет её за собой.              Нет, Бель, чёрт побери… Нет!              Адаму больше не выдержать этого: раздирающие глотку рыдания заглушают звериные вопли митингующих людей. Он задыхается. Он в принципе больше дышать не может.              Этот сукин сын быстро забудет Жиро. Потому что такие, как этот выродок просто не способны запоминать своих жертв от их явного переизбытка. Но с Пьером всё будет по-другому, Пьера он запомнит. Потому что Адам обязан освежить его гнилую память. Своей рукой по его горлу.              И чтобы грязная кровь хлестала.              Они с Пьеро-о встретятся в другой жизни. Вот увидите, обязательно встретятся. Этот ярмарочный шут, чистейшее стихийное бедствие найдёт своего Фаври, из-под земли достанет и всю душу вытрясет. Стоит лишь чуть подождать и всё станет на свои места.              Всё опять станет на свои места.