Побеждённый

Так смешно, что хочется закопать себя под землю, став удобрением для хищных - мирных цветов мисс Джексон. Нико осознал, что влюбился, куря сигарету одним теплым-холодным февральским утром, пока снег на его ботинках таял, а руки краснели от зябкого ветра. Не может принять то, что в Перси. Перси же его друг, брат, корефан, кореш. Конченый ублюдок. Самый непростой с самым простым содержимым. Катись оно все в Ад, гори хладным огнем. Святой Зевс, это же Перси! Перси, Перси, Перси. Вечно по задницу в проблемах, а по другую сторону - в нахрен не нужных авантюрах, такой бойкий и как осел упертый чудак с синдромом героя - спасателя. Думалка у Нико с куриные мозги, которые и то, без всяких сожалений, было сожраны кроважадными тараканами, а он и не против вовсе, лишние мысли ему ни к чему от слова «совсем», до ржавого «отчего». А те шестиногие были падки на все, что тухло и не воняло. Или и тухло, и воняло. У Нико нет мыслительной машины, но есть неплохой такой мотор слева грудной, исправно работающий только тогда, когда пахло морем и безумием. Бьётся, шелестит в ритме имени самого негаданного индивида на все белом, черном, сером. А скрипит ведь аккурат из-за Джексона. Из-за недочувств - перечувств к Джексону. К его братанскому, блять, братану. К мальчику с золотым сердцем и опасными штормами таинственного океана в глазах. Он герой, но герой столь сложный, что иногда в Тартар пнуть хочется, прямо в глотки изголодавших по плоти эмпус. Он же как «Иллиада» и «Одиссея» вкупе с высказываниями греческих великих, такой же бессмысленный, но наравне с надеждой важный. Перси - не совершенный, не идеальный, не мраморная скульптура в древнем пантеоне. Он - кривой до Луны и обратно, без тормозов и инстинкта самосохранения, полностью и абсолютно отбитый на всю голову. Нико ловит себя на том, что хочет поцеловать его. До морской соли на обветренных губах, до тех самых звёзд под ребрами. Как же пряно выходит. Интересно - неинтересно, с ключём, но без скважины на широких стальных дверях. Нико сам же запутывает нити Мойр, а потом пытается распутать с помощью микроскопических отголосок жгучих сантиментов ( не иначе, как слез, но этого не признает даже после клятвы на реке Стикс) и психологическо - моральных перипетий. В Перси, мать его, Джексона. С ума сойти можно, а вот про нельзя сказать нечего - не поймут. До домика бога морей он доходит медленно, шагая долго, тягуче, словно по раскаленному железу. Падает в пропасть мыслительных процессов и фатальности, но обратно не идёт, качает головой только, постукивая по земле грубыми кожаными ботинками. В геометрической прогрессии растет желание сжечь те крохотные крупицы доверия, что он с трудом восстановил после сокрушительного предательства, расплаляя, разжигая, подливая масла в огонь несгибаемой решимости. У Перси проваленный финальный экзамен по техническим, разбитые в кровь костяшки и самоуверенная ухмылка напыщенного гордеца. Нико тихо хмыкает, но сердце колотится бешено, почти до крайности. Руки холодные, разум тоже, но там, в гниющей грудной клетке, дикий пожар. И его тушить - на себя руки наложить. Сын Аида угодно кто, но точно не самоубийца. Наглая ложь, сукин ты сын. Ты в Джексона отчаянно и преданно, а это, как бы не горели глаза идиотки из домика Афины, равноценно суициду. Лихому такому, беспощадному, без шансов на выживание. А зачем жить, без этих зелёных глаз если? Перси открывает дверь не сразу. Спал, видим, эгоист хренов. Такой мятый - помятый, без кричащей дерзости и вызова во взгляде, он больше напоминал не героя пророчеств, а самого простого, мирного и без расстройств на половину медицинской книжки. Не понимает, почему Нико, обкуренный и на редкость потерянный, стоит на пороге его домика в семь утра. А Нико, кажется, понял, почему именно в Перси. Сын Посейдона, ярый приверженец здорового образа жизни (если таковым можно считать бесконечные битвы и тренировки до тумана в глазах и ватных ног), тут же затыкает нос и гнусавит: - Нико, от тебя несёт, как от дымовой трубы. - Это из-за тебя, Джексон. - Я - то здесь причем? - Я в тебя, кажется, до конца жизни. Перси не выглядит удивлённым, только под нос шепчет какие-то проклятия, после чего открывает дверь шире, пропуская Ди Анджело внутрь. - Может, перестанешь заниматься всякой хренью? - Ты, Джексон, не хрень. Мои чувства - не хрень. Все, блять, не хрень. Перси истерику подавляет молча, одной лишь предупреждающей улыбкой, такой очаровательно - маняще - опасной. Против такой пойти - вспороть живот острым клинком с ядом прямо на сияющем конце. - Естественно, нет. Я про сигареты, вообще-то. Сердце твое как подобное вывозит? И что - то с громким треском ломается, падая на самое дно. Правда, не насмерть, а пока только до лихорадки, горящих лёгких и холодного потного лба. Перси не видел себя человеком - кусок мяса без чувств с каплей золотой крови, не более. Не умеет правильно любить, не умеет правильно ненавидеть, испытывать дикое желание, весь такой порочный, состоящий из сплошных неправильностей. Но Перси знал, что прекрасен и восхитителен, как ослепляюще - яркое солнце в разгар зимы. Нико ведь «правильный» не нужен. Нико лишь бы ладонь в ладони и искренний смех с чертиками в красивых - родных глазах. - И как ты понял, что влюблён в меня? - тянет Джексон, облокачиваясь о стену. - Понял. Просто понял и все. Вздёргивает бровь, обегая его нахмуренное лицо холодной сосредоточенностью : - В меня? - В тебя. Нико не тратит на раздумья времени, ведь ещё через секунду, он был уверен, Джексон кинет долгую щипяще - липкую правду в лицо. Нежно, мягко и нерешительно, едва касаясь губами, невесомо и легко. Если Перси оттолкнет, Нико сам себе здесь глотку перережет, если не умрет от безысходности раньше. Перси с неприсущей для него аккуратностью отстраняется, хмурясь: - Мне кажется, или ты плачешь? Излизанные губы горели, на губах тлела сладкая отрава. - Я люблю тебя. - У тебя жар. Катись, Нико, катись в Тартар. - Я люблю тебя. - Заткнись нахрен, Ди Анджело. - Я люблю тебя. - Да понял я. - А ты меня? - Чего? - Ты меня любишь? Молчание струной натягивается, но никак не хочет лопнуть. Сердце Нико будто терлось на терке — так это было больно; ведь для Перси это — так просто, так примитивно. - Твоей любви, Ди Анджело, хватит на нас двоих? У Нико искусанные - покусанные губы и багряные бутоны по всему телу. Джексон похож на всех олимпийцев разом, но по важности превосходил их всех, ведь в нем - центр всего мироздания, если не в нем, так он. Мелкие вкрапления треснувших сосудов, болюче - колючие засосы и улыбка, не спадающая с лица даже в моменты крушения - разорения. Даже за синяками под уставшими глазами, за водопадом слез и разорванными от криков связками - сияющие заезды и брошенные, примерзшие к его разуму клятвы о неистощимой верности. - Я буду с тобой до конца. - Будь. Потому что все это, если даже не столь взаимно, то все равно обоим жизненно необходимо.