Труп испанского галеона

Каждый порыв мокрого, склизкого, пробиравшего до костей, дикого духа-ветра бил в лицо, старательно покрывая сантиметры кожи холодными солёными каплями морской воды, заставляя всё тело сиять в сером свете солнца, лениво пробивавшегося сквозь плотное тяжёлое полотно туч. Деревянная палуба из тёмного, набухшего от воды дуба скрипела, в попытках повторить умелую руку музыканта на шикарных балах аристократов, что мы не раз обрывали своим появлением. Поверхность под измоченными сапогами качала мою промёрзшую плоть из стороны в сторону, волны кутали корабль в своих объятиях, будто наше судёнышко было его ребёнком; и каждый наклон этой люльки стремился выплюнуть меня за борт, как инородное тело, блоху, скинуть на милость бурлящей и пенящейся бездны океана, ещё недавно спокойного, а сейчас бушующего со всех сторон, яростно бьющегося острыми ледяными языками о прогнившие изломанные доски. Тонкая рубашка липла к груди и животу, вместе с кожаным корсетом делая из собственного тела абсолютно неподъёмный груз. Я крепче вцепилась в кружившийся каруселью штурвал, сейчас больше напоминавший лопасти мельницы во время бури, отчаянно пытаясь вернуть в строй, приказать взлететь над усиливавшимся штормом судну, утопавшему в водах Тихого океана не меньше, чем на половину выше обозначенной бордовым полусмытой грубыми толчками волн ватерлинии. Влажное дерево визжало и хрустело, выскальзывало из рук, нещадно вырываясь, усердно утаскивая меня за собой: из стороны в сторону, туда-сюда. Успокаивающий маятник английских часов из дома очередного графа, чьи богатства так и просились прыгнуть в наш уютный трюм. Сложно было представить, что этот гниющий труп, из которого сейчас вырывались последние тягучие вздохи, некогда был огромным флагманским галеоном Южной испанской армии, вышедшим из бухты каких-то пару месяцев назад. Его борта ещё не остыли от рук сотен мастеров и рабов, трудившихся над кораблём день и ночь, а «непотопляемое судно, что не по зубам и греческому Посейдону», рукотворное чудо механики, хрипя, уже захлёбывалось в воде, вместо верного друга ставшей ему врагом. Ярко выкрашенные жёлтой краской палубы мерно покачивались на убаюкивающих бирюзовых волнах домашней бухты. Спокойная чистая вода, напоминавшая небо в самый разгар знойного лета на Майорке, мерно облизывала сияющие борта. На длинных мачтах высотой в 3-4 ярда каждая аккуратно закрученными рулонами висели чистые бело-синие паруса. На носу – длинный и золотой – мерно покачивался бушприт, у основания увенчанный позолоченной статуей нимфы: на её сияющих волосах красовался пышный венок из пионов, а изящные тонкие пальчики перебирали струны резной арфы. Тут и там из анфилады оконцев нижней палубы выглядывали круглые, улыбающиеся самой самодовольной улыбкой лица каких-то аристократов, вложивших свои сундуки с золотом в постройку, и теперь напыщенно рассматривающие плоды своих предорогущих стараний. По носу корабля, у самого капитанского мостика, важно прогуливались дамы – их жёны, дочери и любовницы, скрывавшиеся в тени слова «дуэнья», все в сияющих пышных платьях, как недавно раскрывшиеся бутоны юных роз. На солнце сияли их усыпанные драгоценными камнями диадемы и ожерелья, огромные перстни размером с глазное яблоко какого-нибудь несчастного кролика, они одним своим видом заставляли стоящих на берегу скудно одетых в перепачканные рубахи и сарафаны бедняков, чьим единственным богатством были серебряные или медные кресты, потемневшие и пожелтевшие под пылью прошедших поколений, охать и вздыхать, про себя негодуя о несправедливости старой-доброй Госпожи Фортуны. Но на всех лицах: на полных, свежих у богачей, светлых, худых и утончённых у сопровождающих их женщин, загорелых, румяных - рабочих, крестьян и бедняков - играли улыбки, разномастные, как котята на улицах торговых кварталов, но одинаково счастливые. С полчаса прошло перед тем, как с палуб, носа и кормы обратно на золотистый обжигающий песчаный берег хлынул поток людей, выгружавшихся с галеона. На их место пришёл выряженный с иголочки в светлые сюртуки и кители экипаж: бодрый капитан, вечно ворчащий, не менее хмурый, чем обычно, помощник, полный, круглый и румяный, как предзакатное солнце, кок, дюжина крепких высоких, как баобабы, моряков и с десяток других мелких работников, от поломоек до прачек, да никаких женщин! - Отдать швартовы! – звонкий голос капитана утонул во взбудораженном рёве толпы, прочные канаты, сейчас выглядевшие как шёлковые нити на веретене из огромного судна, упали, темнея от впитываемой соли морской воды. Они тащились за огромным галеоном, змеями извиваясь, словно длинные косы молодой крестьянки из прибрежных селений во время сбора урожая. О чистые борта с грохотом фейерверка разлетались осколки бутылок дорогого шампанского времён Лангедока и Периньона, до самого момента их скромной кончины провожаемые громким гулом ликующей толпы. Переливающаяся жидкость пузырями и каплями отлетала в стороны, оставляя дорожки брызг на поверхности моря, разрезаемого то ахтерштевнем, то носом. Подскакивавшее на волнах судно тряхнуло ещё сильнее, море старательно и кропотливо, час от часу разрушительней, усаживало корабль глубже в воду, словно хозяин наказывал верную гончую, вернувшуюся с охоты без желаемого фазана, и, если бы не мутивший океан шторм, можно было бы без ошибки перечислить всех морских тварей, что сейчас мотались на дне в бешеном танце с водорослями и тиной. Мой рукав противно треснул, растянулся под крепкой мозолистой хваткой кого-то из моряков. Длинные пальцы, испачканные в грязи, масле и остатках дорого рома из трюма, неприятно ухватывались за руку, привлекая внимание. -Мидж, шторм не утихает! – мерзкий просторечный акцент ужалил ухо. Квадратное, как доски на палубе, загорелое от тяжёлой работы лицо, побелело, будто нарочно подчёркивая отвратительный красноватый шрам, тянувшийся через всю щёку к уху - напоминание о последствиях флибустьерской жизни. Нашей жизни. -Я заметила, Фауст! – слабые попытки перекричать какофонию трещащих досок, голосов матросов и плеска воды, преследовавшую по всюду, - Чего ты хочешь? -Уходим отсюда! – треуголка, украденная у одного из предыдущих хозяев корабля, тех напыщенных испанских солдат, облачённых в свою накрахмаленную светлую форму, сорвалась с его головы, открывая миру остатки некогда рыжих волос уже повидавшего много чифа. -Куда ты предлагаешь нам идти, Фауст? Сразу на дно? -Шлюпки! Бросаем эту чёртову штуковину, Мидж! – корабль накренился, собирая все волны высотой по десять ярдов с успехом юной дебютантки, цепляющей себе кавалеров на балах. Едкая солёная вода заливала всё вокруг, поглощая все нижние палубы, а теперь и наши ноги. -Вперёд, экипаж! Поднять паруса! – единственный шанс прожить ещё чуток - поднять паруса. -Якорь мне в бухту, паруса! Да мы либо передохнем, либо они будут болтаться, как клещи на ветру! – слова старика застряли в воздухе, ударившись о плотную пелену из ветра и тумана. Я подняла в руке кусок когда-то алой ткани, сейчас выстиранной и отполированной морской водой до цвета гнилых осенних листьев - знак поднимать паруса. За спиной послышались мокрый хлюпающие звуки - матросы взбирались на мачты, распуская верёвки, из последних сил удерживавшие тяжёлую парусину. Изрядно потрёпанная изорванная ткань расправлялась в причудливое подобие паутины, тут же отбрасывалась ветром и встречалась с деревянными вантами и оттяжками с хлопающим влажным звуком, спустя мучительные секунды борьбы с собственной массой, она наконец расправлялась, широким мощным жестом унося нескольких перепуганных молодых морячков в насквозь промокших тёмных остатках формы с постов. Их крики угасали в окружающем гаме, как и их тела, разбиваясь о шторм, тонули в беснующих водах, мазками кисти художника теряясь в общей ужасающей картине, создавали ещё более удручающее ощущение. - Если в тебе течёт кровь твоего отца, это не значит, что ты можешь решать судьбу всего экипажа! Удача в море улыбалась Капитану, а не тебе! – порывы сдували его слова вместе с остатками корабля, ещё по какой-то причине не встретившимися с морской бездной, но так жаждавшими своего покоя. Я упрямо ухватилась покрепче за штурвал, поворачивая нос галеона против бушующего свистящего воздуха. Корма хрустнула, её треск отдавался в каждом сантиметре: она настойчиво двигалась обратно. Судно шатало, а теперь ещё и перекатывало с борта на борт, эдакий перекладывающийся поудобнее великан перед сном. -Да катись ты к Дейви Джонсу, иди ко дну одна, жалкая девчонка! – Фауст резко развернулся, поскальзываясь, как месячный жеребёнок на льду, и поковылял на полузаменённой деревом, гниющей заживо ноге прочь - в сторону кают и кабинетов. Меня не интересовало, хотел ли он утонуть со всеми почестями моряка, что годами бередил просторы океана, в кровати или собирался забрать команду. Я осталась на своём месте. -Портовая ты крыса, Фауст, а не чиф моего отца! – я шипела, как кошка, что никак уж не желает искупаться, не смотря на нежные исцарапанные руки служанок, терпеливо толкавших её в тёплую воду ванны; подметила, как корабль дрейфовал, медленно успокаиваясь перед неминуемой гибелью. Не знаю, успел ли он уковылять далеко, когда сзади, прямо на и без того издыхавшую корму, обрушилась огромная волна, ещё более устрашающая, чем всё, что я видела ранее, вместе взятые: и перестрелки, и голодовки, и абордажи, и цинга, и даже обеды портовыми вялеными деликатесами. На её гребне поместилась бы целая деревушка, если не несколько, а нависшая тёмной скалой утёса тень закрыла собой поверхность на добрых сто сажень от носа и от меня. Задняя часть захрипела, заскрипела, доски трещали, но грохот и плески гигантской волны не заглушили бы и крики тысяч тонущих в один момент кораблей. Фок-мачта громко застонала, не выдерживая веса вымоченных парусов. Бушприт под напором ударов воды переломился у самого основания, и, захватив с собой стоящую на носу нимфу, по-прежнему перебиравшую изломанными тонкими пальчиками порванные струны своей драгоценной арфы, с плеском упал в океан. Кровь пульсировала в груди, в руках, ушах, отдавала в голову, растекаясь по венам свинцовой тяжестью, сердце билось, готовое само прыгнуть в воду и замолкнуть навечно, как птица, вырывающаяся из золотой клетки в поисках покоя; оно с каждым толчком вбивало ужас в моё тело, как молоток вбивает гвозди в тело Христа. По позвоночнику к голове тянулась склизкая невесомая рука Смерти, громко шепчущая на ухо голосами своих жертв сладкие заунывные песни и сказания о мёртвых героях. Корабль тряхнуло, подбросив носовую часть вместе с капитанским мостиком наверх. Я упала, глаза захлопнулись, а когда я наконец смогла их разлепить, заталкивая первобытный ужас в самый укромный уголок, очутилась где-то у бортов. Но он не ушёл. Страх сидел где-то внутри, своими холодными глазами наблюдал за моей игрой, заведомо зная победителя. Игрой, что выиграть так никому не удалось. Голову пробило чем-то металлическим, в ушах зазвенел костяной стук черепа, размозжившегося на осколки. Зубы лязгнули, когда на языке ощутился привкус первой крови. Второе дитя матушки-Смерти. Глаза неумолимо закрывались, внимая пляшущим тёмным точкам, манившим пойти за ними и наконец обрести покой. Я сдавленно вскрикнула, ком в горле грохотал, закладывая уши, он двоился, стягивая живот, заставляя мышцы напрячься, принять весь удар на себя. Пол подо мною исчез, корабль растворился в где-то в бесконечном океане, среди щепок, обрывков ткани и досок, оставив моё тело и душу на милость судьбе. Теперь я безвольной марионеткой в руках неумелого кукловода падала вниз, туда, к бушующей воде, к зазывающей, манящей темноте. Ещё через секунду в спину ударило ледяное море, выбивая весь воздух из лёгких, разом вводя в позвоночник миллионы малюсеньких иголок, одновременно впившихся в меня, как только ткань на пояснице коснулась поверхности. Голова ушла под воду. Я тонула. Дышать стало невозможно, вода хлынула в нос и рот, наполняла лёгкие, заменяя собой жизнь, постепенно замерзавшую в моей крови. Ужас больше не таился в своём убежище, стена, его сдерживавшая, рухнула вместе с моим телом, что сейчас больше походило на тюрьму, крепко цеплявшуюся за мою душу когтями, не дававшую ей, как и той птице, улететь в Покой. Неизменным, оставшимся с детства и до самой безвременной кончины, другом, стало серое, вечно спокойное хмурое небо над Тихим океаном, возвышавшееся надо мной даже сквозь толщу солёного моря, отделявшую меня от непрожитых годов. Сколько их было? Десять? Двадцать? Может, все восемьдесят? Смерть не позволит мне узнать. Она не позволит вдыхать тёплый бриз над утёсами Сицилии и Корсики. Не позволит штурмовать судна. Гулять по европейским пабам. Не позволит мне бояться или жаться по углам. Она освободит меня от бремени жизни. Небо проводило меня последним лучом солнца. Я навсегда останусь здесь, посреди Великого океана, вечно молодая, укутанная в объятиях матушки-Смерти. Я умерла в апреле 1678. Я освободилась в апреле 1678.