Эдипов труд

      Меня зовут Вениамин. Отвратительнее человека вряд ли вы встретите. Но позвольте хотя бы чуточку оправдаться. Гумберт Гумберт пачкал страницы своей грязной исповедью. Я не хуже, чем он. По крайней мере, мне так кажется. Но судить вам, господа присяжные.       Шучу, до криминала дело не дойдет.       Надеюсь.       Перед вами не мемуары подсудимого, а очередной наскучивший всем образчик выплёскивания эмоций; следующие строки — приторный штамп: «Привет, дорогой дневник!..»       Привет, дорогой дневник! Я решил укутаться шелестящим покрывалом твоих ванильных страниц, потому что осознал окончательно: моя крыша поехала, и никакой плотник её не починит. Даже сын плотника не исцелит своею чудотворной дланью. Кстати, к нему я обращался несколько раз за свою жизнь, но безуспешно.       Началось это в далёком, солнечном детстве. Всё и правда казалось обласканным, каждую деталь тонко покрывал золотой фильтр. В том ли причина, что я, будучи маленьким шмелёнком, созерцал Её прелестные, налитые нектаром плоды чаще, чем полагалось? Или в том, что я мог безнаказанно уткнуться в Её загорелые прохладные бёдра, прильнуть щекой к коротким джинсовым шортам и вообще где угодно, куда доставала моя курносая сопелка, кончиком тянувшаяся ввысь, к Её упругой груди. Я пугливо прятался за этими широкими бёдрами, когда приходили гигантские гости. Тогда румянец проступал на Её круглом лице; она начинала визгливо смеяться и ловить меня, щекоча пшеничными кудрями воздух. Она хватала меня своими тёплыми, влажными от пота ладонями.       Ох уж эти пальцы... стоит вспомнить их прикосновение, и меня будоражит, точно девственника перед моментом страшной истины! Руки Её были в россыпи мелких веснушек, ощущались гораздо теплее бёдер и пахли по-иному — сигаретами с ментолом и лимонным средством для мытья посуды. Может, поэтому я пристрастился к «женским» сигаретам?       Вы удивитесь: как я запомнил столько драгоценных деталей?       Сам я не смогу ответить на этот вопрос. Быть может, часть этих воспоминаний ложная. Как ни крути, мне двадцать пять лет, и клетки моего организма возобновились минимум два раза, я вроде как другой человек с другими пазликами самого себя. Но я лелеял дражайшие воспоминания, когда остальные выталкивали свою память за борт новыми впечатлениями.       Моя характеристика воспитателей из детского дома гласит, что я замкнутый.       Когда пропала моя мама, я плакал, ревел, хлюпал носом, и снова начинал реветь уже так, что чуть ли не задыхался. Но эти воспоминания у меня отложились не более, чем мутным бельмом. Я температурил, и мне даже ставили капельницу от обезвоживания (об этом маленькому Веничке поведали воспитатели из детского дома). Хотя нет, есть одно воспоминание, которое можно и вычеркнуть.       Бирюзовым айсбергом возвышается медсестра, повторяет: «Вот рёва-корова-а!». Она терзает меня своими холодными паучьими пальцами, и места касаний разбегаются, семенят по мне лапками отвратительного озноба. Совершенно чужие, её руки пахнут резиной и спиртом. Я набираю воздух... ещё... и ещё, и взрываюсь новыми рыданиями: «Ты не моя мама!».       Не смотря на то, что к маме заходили какие-то люди — Её, так называемые друзья — ни один из них не взял меня под опеку. Ну и ладно, не со мной же они дружили. Воспоминания о Ней никогда не покидали меня. Вопросы: «Куда Она ушла? Зачем? Почему?» — жадно кусали. Когда я переставал жалеть самого себя, я вспоминал Её руки, ни с чем не сравнимые; укутывался ими, просовывал в них свою голову, будто ласкающаяся собачонка. И полностью уходил в себя. Как это называли воспитатели — замыкался.       Но замкнуться не всегда удавалось — когда угодно выстроенное мной ограждение могли разомкнуть придурки с плоскогубцами. Я не умел абстрагироваться, когда надо мной смеялись, когда били по животу (ударов по лицу я удостаивался только в определённые дни). Меня даже девчонки постукивали, чтобы проверить: «А он и правда заплачет?». При этом задавались вопросом с беззлобным, искренним любопытством. А стукали слабо, хихикая. И я всё равно начинал плакать от обиды, а после от злобы на самого себя, что посмел расплакаться. По-настоящему крепко лупили пацаны. Много совсем ещё юных ребят тоже были плаксами, но со временем они огрубевали, а я так и остался: «Рёва-корова-а!». Говоря об ударах по лицу: их я обычно удостаивался перед днями открытых дверей. Воспитательницы умилялись Веничкиной курносой мордашке с веснушками. А тем из сверстников, кому повезло с мордашкой меньше, чем с мордой, сводили с Веничкой счёты с помощью кулаков. Воспитателям ничего не оставалось, кроме как по указке начальства прятать меня от внимания СМИ, а вместе с этим и от потенциальных родителей. Но в лоно семьи не попал и Трофим — пацан с несоразмерно большими кулаками и носом-ракетой под туманными крокодильими глазками. Он не сознавался в том, что хотел в семью, но после каждого дня открытых дверей смотрел на меня с ненавистью. Кстати, сложив два и два, воспитательницы перестали осыпать комплиментами Веничкину мордашку, и побоев у Венички поубавилось.       Хуже Трофима была только симпатичная блондинка Таня. Одна из немногих Таня могла разговорить меня; мы даже весело проводили с ней время, рассматривая и обсуждая комиксы. Но стоило кому-нибудь заметить нас вместе, и она легко отрекалась от меня, переплюнув в этом Иуду раз этак на тридцать. А после тридцать третьего раза и вовсе перестала ко мне подходить.       За что было любить этот мир? Я замыкался в своём. В моём ждёт мама. Самая драгоценная женщина, которая всегда обнимет и утешит. И нет ничего удивительного, что моя первая и последняя жена — пугающе похожа на мою родную мать. И всё же, эта женщина не Она...       Я уже представляю, как умные ребята, начитавшиеся умных статей, делают выводы и срезают неровности, чтобы я поместился в их тонкодекоративные рамки психологии. Прошу не типировать Веничку всякими социониками и MBTI. И уж тем более не рассматривать с помощью категорий знаменитого старика с сигарой и пронзительным взглядом. Я не верю, что меня можно излечить каким-то пошлым словоблудием. Только таблетками. Их, кстати, получить несложно (нужно лишь покивать психиатру). Но лечиться я не хочу. Не хочу забывать Её образ, Её руки, даже если это невыносимо. Да и какого чёрта я должен лечиться от светлого чувства, воспеваемого поэтами? Мне лестно представлять, что я реинкарнация Эдипа. Трагедия трагедией, а Эдип был в своём праве. Вы уже начали составлять список Веничкиных болячек? Да-да, не забудьте туда занести инфантилизм и синдром Котара.

***

      Стало проще, когда двери детского дома закрылись за оперившимся Вениамином. Самым приятным было то, что закрылись они ещё и за спинами его обидчиков и обидчиц, совершенно неприспособленных к жизни вне казённых стен. По выходу из детского дома выплачивают довольно неплохое пособие, сносную стипендию и даже прописывают в квартире. Правда, квартиры приходилось ждать и по пять-десять лет. Но выжить было можно.       Правда, соблазны подстерегали на каждом шагу. Ты встречаешь знакомых, «отсидевших» с тобой год назад. Знакомые эти, как водится, пьют и забивают на занятия. Ничего страшного, решаешь ты, и идёшь выпить с ними; грех не выпить с друганом! Потом прогуливаешь одну-две пары, ведь в этом ничего страшного. А потом и вовсе забиваешь на эту «шарагу», которая ничему полезному тебя не научит. Твои друзья же как-то без неё держатся! Вот только ты уже летишь с ними на самое дно.       Я писал сейчас, используя «ты», но подразумевал не свой опыт, как это положено при такой подаче, а в общих чертах поведал об опыте моих обидчиков. У меня-то друзей не было, и это меня спасло от падения. Обычно такие замкнутые слабаки, как Веничка, ещё и плохо учатся (несправедливая правда жизни!). Но мне лучше всех давались точные предметы. Я никогда не мог надивиться, смотря на неандертальцев, туго сжимающих свою репу и пытающихся выдавить из себя то, что и так очевидно! «Геометрия! Что за бред» — кричали они. А я мысленно им отвечал: «Геометрия — самая логичная из всех наук, это просто вы тупые!». Хуже были только те неандертальцы, которые даже голову ломать не хотели, а сразу дёргали меня за рукав, ведь я никуда не денусь. Всех чаще меня употреблял Трофим.       Я выбрал профессию «среднего российского класса». Изучение программных кодов помогло познать мир нагляднее, чем помог бы познать magnum opus самого видного из мировых классиков, написавшего и новый и ветхий бестселлеры. Понятие программных кодов заменило мне тома почтенных метафизиков, не умевших выдать что-то тоньше полуторного кирпича. В то время как суть бытия яснее некуда — всё состоит из этих самых кодов. К этому я ещё вернусь.       Вставший на ноги Вениамин стал программистом. Почти все остальные бывшие его сожители — ходячими трупами. Вспоминаю, как я впервые после детдома встретил Трофима. Он отощал до невозможности. Кожа его потрескалась и потускнела, как и его крокодильи глазки; вокруг огромного носа, напоминающего ракету, всё было усыпано прыщами вместо звёзд — парень баловался «скоростью». Морщины его, резкие уже в 22 года, напоминали трещины на корпусе. Такому космонавту недолго осталось летать на своём порошке.       Иногда встречал и обидчиц. Они носили облые животы или качали одной рукой коляску, а другой — банку пива; иногда у них как в «Скайриме» случался перегруз от продуктовых пакетов. Таня, например, ужасно растолстела. Прогуливаясь с вышеуказанными атрибутами, она окликнула меня, чтобы поболтать. А я быстро зашёл за угол и подумал: «Пошла ты в жопу, тварь!».       Хуже было с Трофимом — он, порой, заметив меня, тоже окликал. Я не останавливался и не поворачивался, а вслед мне летели отборнейшие маты: «Чё, своих не признаёшь, сука?! Воротничок бл...». Один раз я увидел его лежащим под скамейкой во дворе. Это было в пять утра. Я тогда решил по утрам бегать до турников, чтобы хоть как-то укрепить свои конечности толщиной чуть больше каната. Правда, пробегал я всего неделю, а потом забросил, но ни разу не пожалел об этом!       Я сначала не обратил внимания на тело какого-то алкаша. Ну, лежит и лежит! Главное, что не у меня на пути. Добежал до турников, повисел, как сосиска, сделав меньше подходов, чем вчера. Тренировка не задалась, и я побежал обратно. Тело в серой ветровке по-прежнему спало под скамейкой, как тролль под мостом. В этот раз я остановился, чтобы посмотреть, кто там ютится. Вдруг, мой старый знакомый? Верите или нет, я часто фантазировал о том, как встречу кого-то из своих обидчиков в состоянии овоща. Но я не знал, как буду себя вести при этом. Прыгну с двух ног на голову? Начну душить? Пинать по яйцам? Благородно вызову скорую? Я подошёл поближе. Конечно же, это тело принадлежало Трофиму! Как только я разглядел его отвратительную рожу, мои зубы заскрипели. Значит, скорую вызывать не буду. Но и на убийство ненависти не наскреблось. Я поглядел по сторонам. Никого. Приспустил шорты и возвысил над его головой Дамоклов меч (хотя Домокла этот урод напоминал меньше, чем моё нависшее орудие — меч). Кара обрушилась Трофиму на щёку. Его рожа забавно морщилась, он бормотал что-то нечленораздельное, но был слишком угашен, чтобы как-то прекратить это. Да он, скорее всего, даже не понимал, какое возмездие его настигает! Но неожиданно меня окликнул дворник, и я убежал от момента своего торжества.       Но что-то я отвлёкся. Исповедь моя не об этом. Трофим скоро удружит всему человечеству и сдохнет, если ещё не удружил. И злорадство над ним — это лишь капля бальзама на мою больную душу. По большому счёту мне на него плевать.

***

      Свою будущую жену Вениамин встретил в универе. С первого взгляда он понял, что ему теперь нужна только она, и он завладеет ею любой ценой! В чём была причина? В её пшеничных кудрях, в её круглом лице, в её широких бёдрах, в её веснушчатых руках, которые представлялись ему очень тёплыми. Вениамин даже прибегнул к романтическому голливудскому штампу — столкнулся с ней в рекреации и помог поднять упавший на пол учебный журнал, чтобы коснуться её руки. Её ладонь ощутилась тёплой и влажной. Вениамин чуть не потерял сознание от пьянящих мурашек, бризом расцеловавших его естество. «Ты в порядке?» — спросила она. Он промямлил своё «Извините», а она пошла дальше, оставив его стоять в рекреации с медленно, но верно набухающим пенисом.       Её зовут Ирина Александровна, а мою мать — Ирина Сергеевна. Ирина Александровна старше меня на десять лет. К Ирине Александровне — преподавательнице по экономике — некоторые мои сокурсники обращались на «ты»: она едва ли выглядела старше нас. И, повторюсь: она до ужаса похожа на мою мать. Если бы старика Зигмунда не кремировали, он бы довольно перевернулся в гробу.       Тогда меня не останавливало даже обручальное кольцо на её руке. Мысли об убийстве её мужа я старался по возможности отметать, поскольку был трусоват для такого. Я надеялся на романтическое сближение. Я верил, что смогу в чём-то её мужа переплюнуть, а после оставить с носом. Было наивно со стороны нецелованного молокососа рассчитывать на победу в соперничестве с мужчиной, удостоенным такой красотки!       Я использовал любую возможность, чтобы сблизиться с Ириной. Сидел на лекциях под самым её носом. Переспрашивал, хотя материал по экономике для меня очень прост. Я даже жалел, что все придурки поступили в училища и техникумы, а не в университеты. В университетах над преподавателями не издевались толком, а я так хотел встать на её защиту, пусть даже и пришлось бы снова терпеть унижения от сверстников! Как было в строках моего любимого поэта современности: «Мне некуда бежать, и в принципе я согласился бы на ножевое, пока мои губы всё ещё пахнут тобой».       Но до блаженства ласкать Ирину губами мне ещё далеко, а ножевое досталось её супругу.       Она была куратором группы. Чтобы лишний раз подлизаться, я вызвался старостой. Она поймала меня после занятий и пригласила в свой кабинет, чтобы передать расписание (хотя могла воспользоваться мессенджером. Ах, старомодная!). Я внимал её устам почти забвенно, как последователь пророка выводил ключевые слова по блокноту, точно по скрижали. А после, полный подобострастия, сказал, что прочитал порекомендованного ею Пауло Коэльо: «Победитель остается один». И похвалил сильные моменты книги. Если честно, я нахожу этого писателя примитивным; как по мне, лучше лишний раз перечитать школьную программу — Достоевского или Горького. Но раз уж я решил всеми способами добиваться своей будущей супруги, сгодится и этот почтенный прозаик.       «Ах, да! Русский бизнесмен Игорь, как я его понимаю... но и понимаю Еву, его жену, которая сбежала с Хамидом... А эта идея, что у каждого своя вселенная, и чужую вселенную можно прервать… Как глубоко!» — говорил я.       Мне показалось, что это и правда сработало. Возбуждающе-веснушчатая рука протянулась ко мне через парту, чтобы стряхнуть соринку с моего клетчатого джемпера. Эдипово проклятье взяло надо мной верх.       Я невольно взял её пальцы своими и занял поцелуями, страстными и горячими... Но она отдёрнула руку и как ножом проткнула меня своим взором. Я не нашёлся, как оправдаться. Похоже, это провал. Жаль, что я не повелеваю временем. Я бы отмотал плёнку жизни на минуту назад, чтобы не допустить этой промашки! Хотя кого обманываю? Я бы отматывал время на пятнадцать лет назад тогда — и на двадцать назад сейчас (в момент написания моей исповеди) — чтобы бесконечно касаться подлинной супруги Эдипа.       Она быстро собралась и чуть ли не бегом вышла из кабинета, хотя должна была запереть. Я вышел намного позже. Схватился за голову и думал, как всё исправить. Я тогда всё просрал! Всё, абсолютно всё просрал, как дурак! Долго накручивал мысли: что делать? Убить её супруга? Запросто я мог выместить злобу, адресуемую себе самому — на него. И — вдруг? — не всё потеряно? Было дело: я сталкерил за Ириной, знал, где она живёт и мог подстеречь её мужа. Если у неё не будет супруга, то кто следующий кандидат? Вдруг я?       И судьба благоволила мне, как Гумберту Гумберту. Ему не пришлось убивать преграду на пути к своей любви (прошу прощения за спойлер у тех, кто не читал неповторимую «Лолиту»!). И мне не пришлось убивать. В этот же день мужа Ирины пырнул какой-то гопник, которого не нашли. Небывалая удача!       Как и обещал, возвращаюсь к программной, так скажем, философии: абсолютно каждое творчество состоит из программных кодов. Какие-то коды, самые успешные, используются из раза в раз. Я, кстати, удивляюсь тому, как люди могут ходить на один и тот же фильм от студии «Марвел». Вот она, истинная «Война Бесконечности»! То же самое и с Кингом. Если ты прочитал одну его книгу — считай, ты прочитал 80% его книг. А всё потому, что сюжетные формулы повторяются до бесконечности, и стоит чуть разобраться — концовка угадывается на раз-два. Жизнь намного сложнее беллетристики, но и в ней можно учесть программные коды и весьма успешно переписывать, если получить доступ к исходному…       Убитая горем, Ирина забыла мою оплошность (или притворилась, что забыла?). Уже после выпуска, на третий год её вдовства я «случайно» встретился с ней и заговорил на пошлые светские темы. Как учёба? Что читали? Ваш супруг? Ах, простите, мне очень жаль!       Ирина выглядела потерянной даже спустя три года после смерти её супруга. И даже не заметила ничего подозрительного, никакого расчёта. Это нормально, что по утрам я езжу с ней в одном и том же автобусе на работу, ведь моя машина в ремонте. Это нормально, что я возвращаюсь с работы в одно и то же время с ней (хотя мне нужно было ездить в офис не чаще, чем два раза в неделю — для сдачи презентаций).       Когда я предложил ей встретиться где-нибудь за чашечкой кофе, она согласилась как-то рассеяно. Когда я посреди будничной беседы в уютной кафешке взял её веснушчатые (ах, что за чудные!) руки и сказал, что любил и люблю её одну до сих пор, она ответила на моё признание чуть менее рассеянно, чем на приглашение в кафе.       Вы справедливо зададитесь вопросом: откуда Вениамин, никого не любивший, кроме своей матери, знает, как реагируют женщины на сближение? Устроившись на работу с довольно-таки жирным доходом, Вениамин стал искать секс на стороне. Плохие парни тешатся запретным плодом, а чем Вениамин хуже? И вот, что он поведает: «Пьяные клубные девушки, которым плевать, кто увезет их к себе, на приглашения отвечали с меньшей рассеянностью, чем его дорогая Ирина на приглашение в совместную жизнь!».       Не могу сказать, что его это не насторожило. Но Вениамин шёл к этому много лет! И не мог обращать внимания на такие детали, как искренность. Она теперь его. Что ещё нужно, чёрт побери?!       Она — идеальная реинкарнация моей матери — моя! Её два широких бедра... ох, мои Сцилла и Харибда! Холодные два ароматных женских бедра, и я — органавт — храбро проплывающий между ними — это было незабываемо! Я просил её, чтобы она душила меня своими бёдрами: «Как сильно? Насмерть!». Она смеялась и едва сжимала мою обречённую голову.       А руки... её прелестные веснушчатые руки — я не помню, сколько раз донимал её, чтобы она воспользовалась ими... чёрт, как это было прекрасно! Она не курила ментоловые сигареты, но я покупал средство для мытья посуды с лимоном. И её пальцы пахли почти как в детстве!       Я был самый счастливый человек на земле! Даже не знаю, кто бы мог быть счастливее? Разве что Веничка в те годы, пока его не покинула мать. Но минул месяц блаженства, второй, третий... Ирина была холодна. И её руки стали холоднее, чем три года назад, когда я помог ей поднять учебный журнал. Почему жизнь должна быть такой жестокой?       Это была не Она.       У метафизиков есть важное разделение на категории, но я опишу это максимально просто. Есть исполняемый код — то есть объект сам по себе, его бытие. А есть явление исполняемого кода — то, что мы способны воспринять своими органами чувств. Вот только исполняемый код мы не можем прочесть. Объект невозможно познать таким, какой он есть ввиду субъективности наших органов чувств.       Истинная супруга Эдипа канула без вести. Эмпирическая супруга находилась при мне. Ирина повторяет Её черты с величайшей точностью. Но, господи, даже если бы она на все 100% повторяла мою мать, я бы всё равно познавал a priori, что это не Она и Ей быть не может.       Чем дольше я жил с этой женщиной, тем безвозвратнее отчаивался. Я реже возвращался в наше уютное гнёздышко (поселились мы у неё). Я стал курить по две пачки в день и нюхать свои пальцы, стал выпивать каждый вечер по бутылке вина, чтобы заснуть. А она, бедняжка, попавшая в паучьи сети, наоборот, открывалась мне и становилась теплее. Ах, бедная, бедная и прекрасная бабочка! Ей не стоило рождаться на свет с крыльями, способными обмануть!       Ирина полюбила меня, а я разлюбил её. Как говорил Гёте: «Весь мир — метафора». Хотя скорее ирония.       Я снова замыкался в себе (а этого не происходило с момента, когда Вениамин встретил свою очаровательную преподавательницу по экономике!). До того, как заполучить Ирину, я развлекал себя одержимостью. Любой творческий человек поймёт моё чувство, любой романист. Вот ты почти дописал роман, тебе необходим отдых, чтобы всё обдумать и вернуться с новыми силами. Для меня это был момент после смерти первого супруга Ирины. Всё написано, осталось отшлифовать готовое и, быть может, доделать финал...       Но финал отвратителен. То есть, вроде бы и хэппи-энд, но это если вовремя завершить книгу. Как всегда, нужно завершить там, где они «жили долго и счастливо». Но жизнь, увы, пишется дальше этих строк, а эпилог длиннее, чем у Льва Николаевича. Ирина находила меня уставившимся в одну точку. Это случалось по вечерам: я ни на что не реагировал, и она начинала волноваться. Она обнимала меня, а я не чувствовал её прикосновений! Не чувствовал, потому что обнимала меня не Она. Меня водили к психиатру. Он выпытывал факты из моей жизни, много бесполезных фактов! Я тешил его своим несчастными годами в детдоме. И разве мог я ему рассказать о настоящей причине? О том, что люблю не свою жену, а призрак матери, едва коснувшийся её очертаний?       Я говорил, что моя апатия начинается вечером и проходит утром, что было правдой. И психиатр выписал мне транквилизаторы, чтобы я легче засыпал. Вот и вся его помощь. Но большего я не хотел. Этот образ, Её образ — убивает меня. Но я никому его не отдам, даже если скоро мне придётся тащить его за собой под гранит.       Самое отвратительное в жизни Вениамина — момент после кульминации — это тогда, когда он сказал Ирине: «Давай заведём ребёнка». А она, такая чистая и наивная, согласилась, полагая, что это решит его психологические проблемы. Он и сам на это надеялся. Он думал, что если увидит её, лелеющую их чадо, то снова обретёт призрак своей матери и полюбит эту женщину. А она наполнится теплом, её ладони наполнятся теплом! Но этот суррогат только ещё больше отравил его душу.       Следующие строки — приторный штамп: «Если вы читаете это, значит, я мёртв или пропал без вести».       Если вы читаете это, значит, я мёртв или пропал без вести.