Жемайтская жрица

Тусклое заспанное солнце, пробираясь лучами сквозь густую листву, золотило покатые крыши маленьких домиков, с двух сторон обступавших, теснясь и толкаясь, узкую улицу. Городок еще спал. Порывы ветра, что долетали откуда-то с далекого побережья, несли с собой остатки морской прохлады, делая утро почти осенним. «Август — это как вечер воскресенья», — сказал однажды романтик, чье имя утонуло в сети, а слова остались, справедливые каждый год. Ласточки уже улетели, и теперь под ажурным навесом царила грустная тишина. Звон ключей на связке потревожил ее. Янтарь, покачнувшись на брелоке, поймал солнечный блик, словно маслице сверкнуло на солнце. Стук двери и быстрые невесомые шаги заявили о том, что в аккуратное маленькое кафе, уютно разместившееся в самом живописном районе городка — там, где мелкую речку перешагивал старинный горбатый мост, а по берегам росла пышная сирень, — вернулась хозяйка. Чуть слышно мурлыча под нос народную мелодию, девушка деловито повязала передник, бодро протерла столы и стулья, открыла окно, впустив в помещение утреннюю свежесть. В интерьере кафешки преобладало дерево, даря каждому, кто приходил сюда, ни с чем не сравнимое ощущение тепла, а может быть, даже дома. Подвязав лентой свои пышные рыже-каштановые волосы, Бируте усмехнулась: она и сама чувствовала себя здесь невероятно спокойно, значит, отец все сделал правильно. А она — правильно продолжает дело его жизни. Отец всегда был для Бируте важнейшим человеком. Сильный, разумный, заботливый, он в одиночку вырастил дочь и осуществил мечту — открыл кафе в родном городе, чтоб варить для своих земляков самый вкусный на свете кофе. Теперь он отошел от дел: здоровье не позволяло проводить весь день на ногах, зато дочь прекрасно справлялась с возложенной на нее ролью. Все в округе знали и любили умницу Бируте. Да что тут скрывать — чуть ли не весь город хоть раз сидел за крохотным круглым столиком, в чью столешницу были органично вмонтированы кусочки янтаря, и, наслаждаясь чашечкой нежного капучино или крепкого горячего эспрессо, с интересом разглядывал песчинки, траву, ракушек и насекомых в смоле древних сосен. Бируте включила кофе-машину и сделала себе чашку кофе — с незапамятных пор то был ее личный ритуал, помогающий настроиться на работу. Прежде чем перевернуть на стеклянной двери табличку, знаменующую об открытии заведения, хозяйка вдохнет теплый и терпкий, нежный и романтичный, такой манящий и такой родной аромат свежемолотых зерен, сделает глоток только что приготовленного напитка. Ну вот, мысли собраны, можно и начинать. Ей нравилось здесь работать. Каждый день Бируте с удовольствием пекла кексы и булочки, которые из печи тотчас же оказывались на прилавке, варила кофе для посетителей и следила за тем, чтобы дела их семейного бизнеса шли в гору. Хотя порой ей становилось ужасно скучно: в городке, где все друг друга знают и никогда ничего не происходит, мятежной юной душе было попросту тесно. Девушке так часто хотелось увидеть что-то еще кроме с детства знакомых улиц, ее сердце взмывало ввысь вместе с перелетными птицами. Ах, как же трепетно мечталось Бируте хоть раз в жизни посетить столицу или хотя бы ближайший крупный город — Тельшяй, посмотреть на чужую жизнь и чужие лица!.. Смешно сказать — в сознательном возрасте она даже на море не была, хотя оно тут, под боком! Все работа, работа, бесконечная работа… люди, которых не оставишь. Бируте грустно вздохнула. Ее отец считал, что дело прежде всего. И она бы согласилась с ним, если бы не внутреннее стремление постичь в жизни большее. Она не раз твердила отцу, что мир не замыкается на их городке, что он куда шире, интересней, многообразнее. «Ты похожа на мать, — смеялся он. — Так же готова бросаться навстречу неизвестному, такая же упрямая и беспечная… И такая же красивая, как она». Бируте нравилось, когда он так говорил: его похвала была ей дороже всего на свете. Девушка даже забывала обижаться на отца за то, что он снова не поддержал ее стремленье к свободе, и невольно бросала долгий взгляд в зеркало. Лукавые синие глаза, длинные ресницы, мягкие черты, чарующая улыбка — все это досталось ей от покойной матери, как и стройная фигура, и ореховые локоны, и пышная высокая грудь, и сложный нрав, успешно скрываемый за внешней покорностью. А еще, как не уставали напоминать соседи, перешел Бируте по наследству и материнский талант предсказывать будущее. Разумеется, то была скорее сила внушения, хотя многие вправду верили, что девушка что-то видит. Сама же Бируте относилась к своему «дару» философски: она никогда не считала себя особенной, однако часто полагалась на интуицию (и, надо сказать, пока безошибочно). Другим она ничего не предсказывала — не хотела, лишь время от времени кого-то предупреждала, что, собственно, и рождало слухи. Ведь предупреждения Бируте имели подозрительное свойство сбываться: то молния ударит в дом соседа точно в тот час, когда он задержится в гостях, то крыша провалится на глазах у ошарашенного владельца, вернувшегося с работы. А однажды ребенок под машину попал в точности как предчувствовала Бируте — его мать не послушала ее. «Ведьма, ведьма», — шептались за спиной, да только девушка не обращала внимания, по-прежнему варя самый вкусный кофе во всем городке, а может, и во всем уезде… раздумывая, почему в последнее время у нее на сердце так неспокойно. Вот уже два месяца как она потеряла прежний покой. Во снах к ней являлись тени, которые ее звали, тянули куда-то… Проснувшись, Бируте долго лежала, непонимающе глядя в потолок: она совершенно не представляла, к чему эти кошмары и что они могут означать, но отчего-то нервничала. Вскоре ей стало казаться, что жизнь ее вот-вот изменится, что совсем скоро ей придется покинуть родной дом, оставить дело семьи, к которому прикипела… Конечно же, про свои ощущения Бируте рассказала отцу, как и про сны, и про несуразные мысли. Правда, понимающий и чуткий, тот на сей раз не проявил особого интереса к рассказу дочери, лишь с улыбкой заметив, что она чересчур впечатлительна. И Бируте почти поверила… пока в один ничем не примечательный вечер дверной колокольчик не сообщил о пришествии Паулиса. *** — Паулис Жямайтис, — представился молодой рыжеволосый мужчина, самоуверенно кладя на стойку перед Бируте свою визитку. Его карие глаза смеялись, щурясь, как от яркого света, а губы растягивались в неискренней благожелательной улыбке, впрочем, следующая фраза посетителя вполне прояснила, почему: — Торговый агент. «Ну конечно, — мысленно охнула девушка. — И как я сразу не догадалась». Именно так: важно и властно, настырно и хамовато — ведут себя те, чья задача — всучить доверчивому покупателю очередную «очень нужную и незаменимую в хозяйстве» фигню. К счастью уже готовой защищаться Бируте, в кафе Жямайтис зашел не по работе: как раз наоборот, возвращаясь от очередного клиента, он заглянул сюда, услышав кофейный аромат. «Я обожаю кофе!» — сообщил он с порога. Девушка улыбнулась, любезно поинтересовавшись, какой именно кофе предпочитает гость: эспрессо, американо, капучино, чуть менее популярный ристретто или, скажем, флет-уайт? А может, ему по вкусу нечто иное, допустим, баббл-кофе или кофе крема? Мужчина рассмеялся, заказал большой и крепкий кофе по-венски, а после принялся, словно бы между прочим, беззаботно вещать про свои рабочие будни, богатые забавными случаями. Его напиток давно остыл, а он все говорил, говорил… спохватившись лишь когда за окнами сгустились короткие августовские сумерки. «Я еще заскочу, спасибо за компанию!» — бодрые слова на прощанье заставили Бируте усмехнуться: вот же приставучий. Но… такой обаятельный. Она еще не знала, что этот коренастый человек перевернет ее жизнь с ног на голову, но уже, похоже, догадывалась. С того дня он стал появляться тут регулярно: хвалил кофе, выпечку, интерьер, веселил байками хозяйку, ненароком делал ей тонкие комплименты. Аккуратно, но настойчиво, как самый опытный пикапер, он окружал свою жертву, плел вокруг нее сети и поджидал, когда же она попадется в них. Хотя, быть может, на самом деле он вправду влюбился в красавицу и, как умел, пытался за ней ухаживать? Кто разберет этих мужчин! Бируте сердилась, но не могла не признать, что Паулис ей по-своему симпатичен. Из разговоров с ним вскоре она узнала, что общительный парень живет и работает в городе Тельшяй, известном как столица Жемайтии, а сюда прибыл по долгу службы. На месте он не сидит — вечно разъезжает по стране в перетекающих одна в другую командировках, заключает контракты, общается с разными людьми. Торговля — его стихия, подвижная, изменчивая, и он счастлив, что нашел профессию по душе. «Но порой мне так грустно! — признался он как-то, смущенно постукивая по столу пухленькими пальцами. — Я ведь вечно где-то ношусь, дома не бываю, а когда возвращаюсь, хоть вешайся от тоски! Будь у меня женщина, умеющая хранить домашний очаг, я был бы самым счастливым мужчиной в мире! Я привозил бы ей дорогие подарки, а она варила мне кофе и пекла булочки… — он блаженно зажмурился, словно нарочно отвернувшись от вспыхнувшей до ушей Бируте. — Эх, жизнь!». Когда Паулис попрощался и привычным пружинистым шагом покинул маленькое кафе, хозяйка задумалась. То, что ей небезразличен этот придурок, и что она чертовски скучает по нему, было уже ясно как божий день. Оставалось понять, действительно ли Жямайтис влюблен в нее, есть ли в его словах хоть что-то серьезное? Это был хороший вопрос. Некоторое время спустя Бируте, подключив всю свою хваленую интуицию, тщетно пыталась при очередной встрече прочитать мысли Паулиса. Потом принялась осторожно задавать ему якобы невинные вопросы с двойным дном, специально для Паулиса надевать самые красивые платья… И однажды среди прочей ни к чему не обязывающей болтовни Жямайтис сказал Бируте, что заберет ее отсюда к себе в Тельшяй, как только завершится командировка. Девушка замерла. Как это «заберет»? Она не вещь, не ручной зверек и не комнатная роза! Кем себя возомнил наглец, бросаясь такими фразами?! Все внутри Бируте рвало и метало, но внешне девушка оставалась спокойной, лишь слегка изогнув бровь и натянуто заметив: — Мой отец будет против. Это его кафе, его бизнес, которому он посвятил всего себя, а я — его единственная дочь и наследница. Он меня не отпустит. — Тогда я украду тебя, — пожал плечами Паулис. — Как сделал князь Кейстут. И, кстати, его будущую жену тоже звали Бируте, а жила она, как и ты, где-то в здешних краях. Повисла пауза. В тихой кафешке Жямайтис не был единственным посетителем, однако у стойки восседал только он, остальные гости — две женщины и парень с ноутбуком — сидели далеко в глубине зала за столиками. Сбитая с толку, ошарашенная и смущенная Бируте, у которой в голове разом все перемешалось, уставилась на торгового агента как на врага. — Она была жрицей языческого культа, — наконец, проговорила девушка. — И если меня с той Бируте объединяют хотя бы имя и родина, то какое отношение к Кейстуту имеешь ты? — Мои родственники по материнской линии когда-то переехали из Тракая, — не растерялся парень. — А отец вообще родом из Беларуси. — Правда? — Да. Он родился и вырос в Витебске, он историк, кандидат наук, работал в госархиве, — гордо сообщил Паулис. — В своих научных изысканиях изучал эпоху ВКЛ времен князей Ольгерда и Кейстута. Та сказка — про Бируте, которую князь Кейстут выкрал из храма, и которая позже родила ему сына Витовта, — была у отца любимой. Мы с сестрой с пеленок ее запомнили. Жямайтис вздохнул, отчего-то вмиг растеряв прежнюю дурашливость. — Тогда еще существовал Советский Союз, границ между Литвой и Беларусью не было, и молодой историк направился в Тельшяй, чтобы там, в столице Жемайтии, собрать как можно больше сведений о жизни непокорного народа, о последних язычниках Европы, которым было суждено стать родоначальниками новой балтийской нации — литовцев, и которые через свою гордую дочь подарили миру Витовта Великого. Так говорил отец, я запомнил, — Паулис улыбнулся. — Но кто ж знал, что кроме исторических данных он найдет здесь свою любовь? Константин, или, как его звали земляки, Кастусь, женился на литовской коллеге с древним именем Сауле и остался в Литве. Здесь у них родилась дочь Эмилия, а через три года — я. — Какая обычная история, — вырвалось у Бируте. — Ну, для тех, кто, как наши родители, жил в СССР, — поправила она, немного смутившись. Паулис кивнул. — Вполне. Так что по отцу я Валович. Когда Союз рухнул, отец очень тосковал по родине, но из-за нас решил не возвращаться. После универа я сменил фамилию на Жямайтис — с ней было легче найти работу, — пояснил он деловито. — Да и отцу было приятно, что я хотя бы таким образом разделил его увлечение историей. Он ведь мечтал, чтобы я пошел по его стопам, но у меня обнаружились другие таланты. — Забавно, — Бируте, впечатленная его откровением, какое-то время прокручивала в голове услышанное, а потом, вспомнив, с чего, собственно, начался этот разговор, нахмурилась. — Это все, конечно, прекрасно, — проронила она, — но у меня тоже есть семья, отец, которого я очень люблю и не могу бросить. — Понимаю. Когда Паулис уехал, Бируте, оставшись, наконец, в одиночестве, посвятила себя уборке. Руки ее делали знакомое дело — протирали поверхности, подметали и мыли пол, вытирали посуду, расставляли все по местам, — а мысли были далеко-далеко от скучного жемайтского городка и отцовской кафешки. Там, где другая Бируте, о которой ее тезка читала в школе, разрешила себя украсть. *** На княжеском дворе с самого утра было неспокойно: слуги носились туда-сюда, эконом отдавал последние указания, а из соседних подворий подтягивались зеваки. Все спешили. Сегодня в Троки в гости к младшему брату пожаловал сам князь Ольгерд. Родственники встретились на парадном крыльце дворца. Заключив брата в объятья, князь Кейстут довольно долго не хотел его отпускать, разжав руки лишь после тихого «полноте». Братья давно не виделись, и, как обычно, младший сильно скучал по старшему. Волнуясь, как в юности, он проводил Ольгерда в дом, усадил за стол, зычно распорядившись подавать обед, — пир закатили знатный. — Хорош твой дом, Кейстут, — обронил Ольгерд между прочими беспечными разговорами. Погладив бороду, он со знанием дела заметил: — Расцвели при тебе отцовы Троки, не узнать. Вот только когда приведешь в эти стены хозяйку? Негоже княжеским покоям так долго жить без женской руки. — Ты же знаешь, — младший сын Гедимина вздохнул да смущенно почесал голову. — Ты уехал от нас совсем юным, рано женился на пани Марье, а я остался на попечении нашей матушки. Был обласкан ею, выпестован. Теперь в супруги мне подойдет лишь та, кто сумеет окружить меня таким же теплом. — Да так ты всю жизнь в бобылях проходишь, — фыркнул старший князь. — Черт с ним. Гедиминов род и без меня продолжается. Кейстут говорил, притворялся, будто бы не расстроен, что до сих пор не встретил свою избранницу, а сам искал первый же предлог, чтобы ускользнуть от дальнейших расспросов: не хотелось ему пред братом краснеть. Но и жениться на первой встречной не хотелось. Если честно, он радовался, что не был старшим в семье, от которого все с замиранием сердца ждут скорейшего продолженья рода, а еще, что их отец оставил на свете семь сыновей — хороший задел на будущее. В принципе, Кейстута бы устроило прожить всю жизнь без своей семьи… хотя, конечно, в глубине сердца он мечтал однажды встретить ее — ту, что разложит в его душе особый огонь, достойный стать очагом. Кто мог бы представить, что спустя каких-то полгода с полупьяной беседы двух братьев за столом судьба младшего князя совершит крутой поворот? Отправляясь в далекую Жемайтию, он собирался приструнить непокорных местных правителей, а набрел на языческий храм, где юная рыжеволосая дева подливала в ритуальные лампы масло и шептала молитвы местным богам. В тусклых отблесках пламени ее гибкое загорелое тело казалось фигуркой берегини, что каким-то образом оказалась в человечьей обители, ее непонятный диковатый язык щекотал уши князя, завораживая его, увлекая, очаровывая… Он понял, что влюблен и что никуда не уедет без нее, с первого же долгого взгляда. — Я литвинский князь, — тихо сказал ей Кейстут. — Хочешь пойти со мной? — Хочу, — в зеленых очах дикарки заплясали лукавые огоньки. Как выяснилось, она прекрасно понимала славянскую речь, хотя и говорила с заметным акцентом. — Но я связана клятвой. Спроси благословения у верховного жреца. Крепкий и важный, точно кряжистый дуб, седовласый старец, руки которого расписывали темные узоры защитного орнамента, повторяющегося на деревянных идолах, что, подобно немому войску, окружали храм, внимательно и хмуро выслушал сбивчивую речь гостя. А после долго, мучительно молчал. — Помочь твоей беде можно, — наконец, изрек он, коснувшись пальцами священного камня-жертвенника. — Когда этот камень заплачет человечьими слезами, когда пролитая на нем кровь станет росою, когда день взойдет ночью, Бируте, так и быть, выйдет за тебя. Понурившись, молодой князь покидал храм в большой печали: не будь дураком, Кейстут прекрасно понимал, что своим ответом хитрый жрец ясно дал ему знать, что красавица, связанная обетом безбрачия, никогда не станет ничьей женой. А уж тем паче — женой пришельца. Но именно в тот момент, когда он зашел к ней попрощаться, увидел блестящую влагу в уголках ее изумрудных глаз и покусанные бледные губы, внутри князя вспыхнуло пламя. — Я украду тебя, — сказал Кейстут, грубым движением привлекая Бируте к себе и отчаянно, безумно целуя. Девушка не сопротивлялась — наоборот, прильнула только сильней… Той же ночью боевой конь, стремительный, словно ветер, дующий с Варяжского моря, унес влюбленных прочь от стен жемайтской обители. В Троки, в Литву… Навстречу новой судьбе, начинающейся сейчас, где Бируте подарит жизнь девяти наследникам Гедиминовича, а ее с Кейстутом четвертый сын заслужит титул Великого. *** «Нет, я так не могу, — отставив в сторону веник и поправив полы передника, хозяйка кафе гордо выпрямилась. — Все бросить и сорваться с насиженного места, лететь куда-то… Это безумие». Она уже почти решила, что ответит на дерзкое предложение Паулиса отказом, когда в груди вдруг что-то заныло — так отчаянно, безнадежно… И нечто внутри ее прагматичного сердца, авантюрное, доверчивое, жаждущее свободы и приключений, позвало ее из золоченной клетки на волю. Сколько лет однотипно скучной жизни на родине, в провинции, где никогда ничто не меняется! Сколько лет тоски! Неужели она вправду рождена, чтобы продолжать отцовское дело, даже если сама не так уж и хочет этого? Разве мир замыкается на старом доме, кафе и улице между ними? Будем честными: в этом болоте можно скорее утонуть. День спустя Паулис сообщил Бируте, что пришел попрощаться: командировка завершилась, время возвращаться в Тельшяй. — Ну что, поедешь со мной? — спросил он буднично, для порядка, не рассчитывая, если честно, на какой-то другой ответ, кроме отрицательного, хотя в его властном тоне привычно читалась та холодность, с которой он обычно принимал решения за других. — Да, — выдохнула девушка. Через секунду она уже обнимала опешившего торговца за шею и страстно целовала, не замечая удивленных взглядов других посетителей кафе… Бируте не видела, как растерян Паулис, не боялась гнева отца — одна лишь мысль о том, что, если Жямайтис уедет, она вновь останется здесь одна, вгоняла ее в отчаяние. «Уж лучше так, чем всю жизнь жалеть», — повторяла себе Бируте, пока счастливый Паулис сушил ее слезы короткими поцелуями, шепча что-то дурацкое о любви… Уезжала с одним чемоданом. На столе оставила короткое сбивчивое письмо — на что хватило сил в минуту поспешных сборов. Жямайтис подгонял ее нетерпеливыми гудками машины и почти всю дорогу ворчал из-за того, что ему пришлось столько ждать. Эпилог Тусклое заспанное солнце, пробираясь лучами сквозь густую листву, золотило покатые крыши маленьких домиков, с двух сторон обступавших, теснясь и толкаясь, узкую улицу. Городок еще спал. Порывы ветра, что долетали откуда-то с далекого побережья, несли с собой остатки морской прохлады, делая утро почти осенним. «Август — это как вечер воскресенья», — сказал однажды романтик, чье имя утонуло в сети, а слова остались, справедливые каждый год. Ласточки уже улетели, и теперь под ажурным навесом царила грустная тишина. Стук двери и размеренные, грузные шаги заявили о том, что в аккуратное маленькое кафе, уютно разместившееся в самом живописном районе городка — там, где мелкую речку перешагивал старинный горбатый мост, а по берегам росла пышная сирень, — вернулся хозяин. В интерьере кафешки преобладало дерево, даря каждому, кто приходил сюда, ни с чем не сравнимое ощущение тепла, а может быть, даже дома. Правда, сегодня этот дом был закрыт — именно так гласила табличка на его двери. Пожилой мужчина за стойкой администратора, водрузив на нос громоздкие очки, читал письмо от дочери. Нервно скачущие строчки сообщали, что она просит прощения за столь скорый и неожиданный отъезд, что она сама еще не знает, не пожалеет ли о том, что наделала, но так велит ей сердце. «Прими мое решение и, пожалуйста, береги себя. Я буду приезжать, честно-честно», — по-детски смелая, забавная фраза завершалась смайликом и росчерком: Бируте. Мужчина горько вздохнул. На его глазах блестели слезы, хотя он старался улыбаться: знал, что рано или поздно любимая дочурка обязательно удивит его. «Еще одна Бируте выпорхнула из родного гнезда… Что ж, — сложив письмо пополам, владелец кафе — осуществленной мечты его молодости, — перевел взгляд за окно, где торжественно начиналась осень. — Надеюсь, однажды ты познакомишь меня со своим князем».

The end Написано и отредактировано: сентябрь-2021. Минск, Беларусь