не Петя

Гром в очередной раз сжимает зубы и кулаки. Если не вдумываться, не накладывать на реальность постоянные отголоски прошлого, словно кальку, то нет у них абсолютно ничего общего. Нет ничего, что задевает. Но реальность мажет по краям, реальность ударяет под дых светлыми растрёпанными волосами, природной миниатюрностью, тёплой вибрацией голоса, обстоятельствами. Стажёр мельтешит перед глазами, не замолкает даже на минуту и подсознание назойливо сравнивает, сопоставляет, меряет. Взгляд яркий, энергии хоть жопой жуй. Это тяжело. Игорь вздыхает и думает о том, что хочет домой, с шавой и невнятной музыкой юности, сидеть под огромным окном, не думать ни о чем, губами ловить вкусный стекающий соус и напевать забитые на подкорке тексты. — Здорово, что мы теперь напарники. Можно на «ты»? , не унимается Дима. Игорь хочет сказать: «Нельзя, фу!». Нетнетнетнет, уйди, беги, я одного уже погубил, не сберёг. Отвечает, скрипит: «Мы с тобой не напарники!». Сколько раз за последнюю неделю он это повторил? Диме ли говорил? Петя всегда смеялся над фатальностью мыслей Грома, жил словно легко и беззаботно, но в нефтяных глазах можно было увидеть бездонную тьму ада, утонуть в нем с головой и остаться при этом благодарным. Хазин сам весь адом был: говорил больно, делал жестко, жил резко. Как будто чувствовал, что недолго осталось — надо успеть раздать всю ту грязь, что годами бережно накапливалась в нутре. Они плохо начали: со взаимной неприязнью, пассивно-агрессивными подколами и улыбками-оскалами; плохо продолжали, с содранными костяшками, горящими губами, оплеухами навылет, синяками по бёдрам; плохо закончили — мертвыми, выцветшими, рыбьими глазами Пети, смрадом канализации и гнилью невысказанных слов из-под сердца Игоря. Гром был на похоронах. Помнил он их даже слишком отчётливо, каждый лепесток пафосной розы на могиле, обмазанное лицо Хазина дешевой рыжей тоналкой, чтоб прикрыть тяжёлую смертную синюшность кожи, но так и не смог высказать. Даже про себя. Так и гниёт. И гнить будет, пока сам Гром не откинется, в бессмысленной передряге, пропустив взмах металлического пера какого-нибудь гопаря. Дубин старается, это видно - пытается угодить, смотрит преданно, до тошноты. Игорь этот взгляд в зеркале видел. Дима носит шаву без картошки, кофе без сахара, лихорадочно вспоминает всё, чему в академии учили — хочет быть нужным и полезным. Петя таким не был. Петя делал только то, что хотел сам, избавившись от гнёта отцовской опеки, Хазин мог каждый сантиметр вокруг себя залить смолой отборной матерщины и злобы. Метил в цель, как псина дикая, до самых дёсен. Насмерть. Без оглядки. Иронично. Петя не перестал сучить до того, пока Гром в стену не вжал, горло ладонью не накрыл, лишив воздуха, коленом промеж ног и на ухо с запалом прошептал: «Либо ты мой и не выёбываешься, либо пиздуй в свою Московию, дружочек», а Хазин ответил еле дыша: «Да ты охуел, дядь» и так всем собой кинулся к Игорю, будто место своё нашёл, выстраданное, заслуженное. В руках мрачного мента Игоря Грома мрачный мент Петя Хазин. Созданы друг для друга. И никакое Бали не идёт в сравнение. Шутка ли, рай на земле это загибающаяся хата в эпохальной многоэтажке, мемы «за триста», запах кожанки, мыла и пота, после дерзкой погони, колючая щетина на щеках, укусы на шее и плечах, спрятанные бадлоном цвета чернее ночи и сиплый, прокуренный голос от стонов; жесткие, чуть вьющиеся каштановые пряди между пальцев, пока дрожишь от оргазма. Петя так и говорил, без стеснения и прекрас. Игорь наверное по этому в нем и пропал - до боли честно. Дима кладёт ладонь на плече, сжимает слегка - маленькая, но крепкая ладошка на камне. Опять накрывает. Игорю как короткими, слишком ухоженными ногтями по лопаткам, от копчика до судорожно трепещущего, кровью обливающегося напостой, что даже удивительно, откуда столько. Он смотрит на Дубина долго, тяжело — не каждый выдержит. Но стажёр чуть подбородок вскидывает, выпрямляется, при этом глаза в глаза и улыбка эта его мягкая. Будто: «Я знаю всё. Я понимаю. Я не хочу занять ЕГО место». Игорь улыбается в ответ. Совсем он не Петя.