Нулевик

      Я оттянула ворот белой рубашки и посмотрела на своё отражение в зеркале ванной комнаты: счётчик на левой груди показывал 0576, и это было не так уж плохо.              Со счётчиком Десперадо или, как его ещё романтично называют, счётчиком любви все люди рождаются с отметкой 1000. Назван он в честь врача-акушера Фрэнсиса Десперадо, который около пяти веков назад случайно обнаружил у только что родившегося младенца родимое пятно, которое явным образом представляло собой последовательность цифр. На первый взгляд это казалось просто красивым и случайным совпадением, которое нарисовала сама природа. Однако, когда родимое пятно превратилось в символы 0999, Десперадо серьёзно задумался о происхождении и назначении данной аномалии. В музее истории до сих пор сохранилась фотография этого врача, державшего младенца за ноги, будто улов рыбака. Наверно, эта аномалия стала неким ответом на вопрос, терзающий человечество с начала времён: в чём смысл жизни? Как оказалось, любить и быть любимым, дабы не обнулился счётчик. Но с годами цифры тают, и уже бывшие младенцы полные любви постигают страдания этого мира, и счётчик неизбежно приближается к нулю. Нет, вы не умрёте сию же секунду, если ваш счётчик будет пуст, но… Об этом лучше пока даже не думать.       Умывшись, я вышла в гостиную. Джерри как всегда сидел за компьютером в футболке и шортах и что-то печатал, уткнувшись в монитор. Наверно, это очередной компьютерный код или научная работа. В двадцать шесть лет он продолжал учиться, писать диссертации, и на его фоне мне казалось, что к двадцати восьми годам я так ничему и не научилась.       Я села ему на колени, прервав его работу, и поцеловала в нос. Говорят, если у человека большой нос, то у него большая душа. Джерри и правда был широкой души человек, никогда ничего для меня не жалел и всё его было моё. Я любила целовать его нос картошкой и смотреть в зелёно-голубые глаза. Было забавно наблюдать как рослый парень в полторы головы выше меня смущённо устремляет свой взор в пол, а его щёки розовеют. Несмотря на то, что мы вместе были уже три года, он продолжал смущаться как мальчишка.       — Мне нужно идти на репетицию, — я взлохматила и без того растрёпанные волосы Джерри.       — Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, Лили?       Он всегда говорил это. Хоть эта фраза и звучала как риторический вопрос, но казалось, что он ждёт на него ответ. А может, эта фраза некое извинение за то, что я вынуждена всё время уходить от него? Живём ведь мы до сих пор не вместе, и я даже не знаю почему. Наверно, мы просто оба ещё не готовы к этому.       На улице было снова пасмурно. Из-за дымящих заводов небо застилали свинцовые облака, и солнце едва могло проглядывать сквозь плотную завесу смога над городом. В образовавшихся лужах после дождя валялись промокшие листовки с адресами Центров помощи нулевикам. Я сразу перевела свой взгляд на яркий билборд с рекламой очередного открытия фастфуда. В последнее время нулевики меня будто преследуют, напоминая, что мой счётчик давно уже идёт на спад и никак не хочет повышаться.       Людей с пустым счётчиком называют нулевиками. Точнее, полноценными людьми их уже не назовёшь. Просто человеческая тень, бесцельно существующая и опустошённая. Обычно нулевики долго не живут. Депрессия сжирает полностью изнутри, а тело отторгает само существование. Но самая сложность в том, что счётчик не автомобиль, который просто можно заправить и ехать дальше. Если бы существовало гарантированное средство, которое повышает уровень Десперадо, то сёстры из Центра помощи в белых накрахмаленных чепчиках и голубых балахонах не пытались тщетно вытащить заблудшие души своими любезно натянутыми улыбками. Однако ноль уже никогда не сменится на единицу. И каждый доживает свой отмеченный срок.       Я сажусь в автобус. Передо мной две девицы громким шёпотом обсуждают, как одна из их знакомых обнулилась и выбросилась из окна. Шокирующей сенсацией это не назовёшь. В колонке новостей время от времени то и дело мелькают заголовки о самоубийстве нулевика. Так что Центры помощи лишь пристанище из разряда «не-отчаивайся-и-всё-обойдётся». А что в сущности могут сделать эти сёстры, если даже сам Десперадо не нашёл единственно верный источник повышения уровня счётчика, которому дал своё имя? Конечно, этот счётчик питает любовь. Но что есть в сущности любовь? Автомобили тоже заправляются разным топливом.       Подобными подбадриваниями напичкали мою обнулившуюся мать, когда мне было пятнадцать лет. Её хватило на полгода. И даже любовь ко мне не смогла воскресить счётчик.       Автобус остановился возле консерватории, и я вышла. Сегодня репетиция симфонического оркестра, в котором я вторая скрипка. Когда-то музыка казалась мне смыслом жизни, но теперь я воспринимаю её как рядовую работу. Поскорей бы отработать и вернуться домой, чтобы снова встретиться с Джерри.       Однако, как оказалось, торопилась я домой напрасно. Сегодня на встречу надеяться снова не стоит.       «Прости, Гарри попросил съездить с ним за новым компом».       Я плюхаюсь на подушку и шумно выдыхаю. Наверно, я страшный эгоист, думая, что он слишком много уделяет времени своим друзьям. Даже когда я приезжаю после длительных гастролей, он не особо стремится встретиться. У него вечно какие-то дела. А я слишком сильно скучаю по нему.       В тёмном экране телефона я вижу отражение цифр 0456.       В комнате раздаётся приглушенный крик в подушку. Счётчик тает просто на глазах.

***

      На следующий день я лежу в постели Джерри, будто ничего не было. Он нежно проводит пальцами по моему обнажённому изгибу тела, целует горячо в губы, и сомнения в его любви сразу же улетучиваются. Чтобы перестать думать о своём счётчике, я его залепила пластырем. В этом нет ничего особенного. Цифры счётчика считаются такой же интимностью, как если бы кто-то залез к вам в нижнее бельё, поэтому многие частенько закрывают цифры специальным пластырем. А счётчик Джерри светится 0823.       Интересно, кто его так наполняет?

***

      Шли недели. Мне становилось всё хуже, а счётчик неумолимо угасал. Свидания и близость с Джерри не давали свои плоды. Если пойдёт так дальше, я примкну к рядам нулевиков, а эта мысль вовсе не радует.       Я осталась на несколько дней у Джерри в надежде, что это поможет, но Десперадо будто насмехался надо мной. Я уже сама себя начала убеждать, что причина всему этому то, что я не люблю Джерри.       Но я ведь его люблю. Верно?       Пиком моей паранойи стало то, что вечерами я замечала, как Джерри усиленно с кем-то переписывается в телефоне и время от времени улыбается. Может, это та девушка друга, о которой Джерри с таким восхищением говорил, что она такая миниатюрная и мило смотрится в короткой юбке? О чём я вообще думаю?       Я иду в ванную, чтобы умыться и прийти в себя. Голова раскалывается от мрачных мыслей, но я не знаю что с этим делать. Я отрываю пластырь, чтобы посмотреть счётчик.       — Вот чёрт!       Кажется, я сказала это слишком громко, что услышала стук в дверь со словами:       — У тебя всё нормально?       — Да, — я трясущейся рукой заклеиваю счётчик пластырем.       0101.       Кажется, я в полном дерьме.

***

      Утром я стояла перед зданием одного из Центров помощи нулевикам. Они помогали не только тем, кто уже обнулился, но и тем, кто был близок к этому. Погода была мерзкая и холодная, а я похоже в крайней степени безысходности. Я подняла воротник коричневого пальто и выдохнула пар. Мелкий моросящий дождь капал на мои очки, и здание Центра слилось в какую-то размытую массу.       Неужели моё отчаяние настолько достигло пика, что я сейчас действительно войду к этим псевдоспасителям с фальшивыми натянутыми улыбками, которые невзначай одобрительно похлопают меня по спине и просто пожелают мне не отчаиваться?       — Да к чёрту!       Я резко поворачиваюсь направо и стремительно ухожу от этого прогнившего места, как слышу за спиной моё имя.       — Лили!       Я делаю вид, что не услышала и ускорила шаг.       — Лили! Стой!       Топот каблуков по мере приближения становится громче, и у меня нет выбора.       — О, сестра Брукс, здравствуйте! А я и не слышала, — я одариваю её такой же натянутой любезной улыбкой как и она меня.       Сестра Мэри Брукс вела консультации с моей матерью, когда та обнулилась. Как видите, помощь была не особо эффективная.       Никогда не понимала людей, зачем нужно с кем-то начинать разговор, если вам двоим это неловко и не особо приятно.       — А я смотрю из окна, ты это или нет, — Мэри слегка запыхавшаяся из-за погони за мной смеётся. — Что ты здесь делаешь?       Конечно же так я ей и выложила всю правду. Я всегда старалась поддерживать иллюзию счастливой жизни. Никогда не рассказывайте людям о ваших неудачах. Они только будут счастливы подпитываться плохими историями. Всегда найдётся тот, у кого хуже, чем у вас. И на фоне этого человека, ваши проблемы выглядят не настолько катастрофично.       — Проходила мимо, думала, зайти в гости, проведать вас.       Да, конечно же, все случайно проходят мимо в самой отдалённой части города с двумя пересадками на метро.       — Как дела в оркестре? Ты уже стала первой скрипкой?       Типичный светский разговор. Болтовня ради болтовни, когда не о чем поговорить.       —Всё отлично. Я уже на пути к этому.       Нужно поскорее отсюда сбежать.       — О, Лили, — Мэри обнимает меня и прижимает к своей пышной груди. — Я обещала заботиться о твоей матери о тебе.       Забота ограничилась открытками на день рождения и Рождество. Пусть так и останется.       — Мне пора идти, — я деликатно вырвалась из её объятий.       — Но ты же хотела зайти в гости?       — Совсем забыла про репетицию, — виновато улыбнувшись, ответила я. — Маркус штрафует за опоздания.       Пока Мэри не успела опомниться, я быстро удрала от Центра. Что ж, наверно, это знак, что стоит сторониться здешних мест.

***

      С каждым днём моя депрессия ухудшалась. У Джерри постоянно находились какие-то дела и виделись мы не особо часто. Конечно, он делал мне приятные вещи в виде моих любимых булочек с корицей или катания на колесе обозрения, но этого было недостаточно. Мой счётчик неумолимо угасал.       На очередной прогулке я была снова в одиночестве. Я любила гулять вечером, когда в окнах домов зажигался свет и можно было смотреть на то, кто как живёт. Я любила смотреть в чужие окна, видеть как семья ужинает, или кто-то лениво лежит на диване и смотрит телевизор. Мне нравилось представлять себя на чужом месте. Какой была бы моя другая жизнь? Была бы я счастливее? Однако с данной жизнью уже ничего не поделать. Бери, что дают.       После прогулки я снова зависла в ванной комнате перед зеркалом. Я боялась отлепить пластырь и увидеть четыре нуля. Джерри так и не отвечал на сообщения. Я попыталась вспомнить все наши совместные хорошие моменты, но почему-то вспоминалось только самое плохое: ссоры, обиды, испорченный день рождения… Наверно, моя неуверенность в себе мешала полноценно питать счётчик. Я ведь действительно любила и люблю Джерри. Просто, видимо, одного чувства оказалось недостаточно.

***

      Я не знаю, когда счётчик достиг отметки нуля. По ощущениям никаких изменений не было. Я уже вторую неделю была на больничном. Когда ваша отметка достигает критических 0100, вам пишут в больничном преднулевой синдром и выписывают увеселительные составляющие. В эту программу входят таблетки счастья, которые позволяют снова ощутить эйфорию тех моментов, когда вы были максимально счастливы, и тем самым обмануть счётчик, чтобы поднять его значение.       Джерри целует мою шею, хватает за волосы и шепчет на ухо, что любит меня…       Я выблёвываю таблетки, скрючившись на холодном полу у себя дома. Сколько бы штук ни приняла, они не могли вернуть меня в те счастливые воспоминания. Потому что сама их перечеркнула своими обидами. Я ползу в сторону туалета, чтобы новую порцию рвоты опорожнить куда подобает. Мимо меня проезжает робот-пылесос, который заботливо торопится убрать произошедший инцидент. Сил ползти больше нет. Да и приступы рвоты, кажется, прошли. Я прикладываюсь горячим лбом к полу, чтобы хоть немного остыть. Я не знаю, как заканчивала свои последние дни нулёвости моя мама. Она просто исчезла, чтобы я не видела её мук. А я осталась брошена в одиночестве, и неизвестно что было бы для меня лучше.       Безжалостное одиночество преследует меня.       А потом сестра Мэри сообщила о кончине матери. И вот вы всего лишь строчка о рождении и смерти. Кажется, меня ждёт та же участь.       Я переворачиваюсь на спину и думаю о Джерри. Интересно, спустя какое время после моей смерти он встретит другую, которую будет называть единственной любовью? Я поднимаю голову в поисках мобильника. Не знаю, звонил ли Джерри. Слухи о моей нулёвости наверняка достигли его. Наверно, он будет рад избавиться от такой обузы. И даже не нужно для расставания начинать разговор с типичного «нам нужно серьёзно поговорить».       Как банально, обнуление заканчивается раскаянием об утраченной любви. О, Десперадо, позор на твою голову, поедаемую червями в гробу.       Я очнулась, когда стояла на подоконнике и смотрела вниз с двенадцатиэтажной высоты. Видимо, всё так и должно будет завершиться: я, асфальт и ещё один заурядный некролог о нулевике. Мой организм, исчерпав весь ресурс, будто сам толкает меня на это, чтобы навсегда отключиться. Зачем этому миру пустой сосуд, который уже не наполнить.       Вдалеке слышу звук телефона. Слухи до Джерри, видимо, действительно дошли. Я сожалею, что доставила ему столько хлопот и, может, не так ярко проявляла свою любовь, впоследствии чего мне это вышло боком. Зато на границе со смертью я поняла, что нужно прежде научиться любить себя, чтобы полюбить кого-то ещё.       И тут я делаю шаг назад. Жар отступает, а мысли о смерти кажутся уже такими далёкими. В отражении оконного стекла я вижу 0001 на левой груди. И это кажется совершенно невозможным. Никто ещё не выбирался с отметки ноль.       В дверь настойчиво стучат и звонят. Последнее, что помню, Джерри заключает меня в свои объятия, тело наполняет приятное тепло, а я под его неразборчивый мелодичный голос отключаюсь.