История про первую любовь

      В пору моей горячей о отчаянной археологической юности эта история гремела на все восточно-крымское побережье. Ее передавали из уст в уста по бухтам участники археологических экспедиций, рыбаки и просто сельчане, приукрашивая и дополняя на свой лад. История дошла, мне кажется, и до Керчи, и до Судака, и прибыла в Феодосию, где, собственно, и придумал дядя Грин свою Ассоль. Не удивлюсь, если история застряла в Каперне, хоть этой деревни и не существует на карте.       И, как вы уже догадались, эта история была о любви.       Я не знаю, о чем, собственно, повествовал ее конечный вариант где-нибудь в Ялте, однако мне посчастливилось быть непосредственным свидетелем ее непосредственного начала. А, точнее, я знал ее главного виновника.       Героем нашей истории был Дим Димыч, Димочка-Димасик, как называли его все у нас в лагере. Вся прелесть событий, о которых пойдет речь, в том, что продолжались они ровно тридцать дней археологической экспедиции. Ровно тридцать дней Димочка был влюблен. Но, может, в том и прелесть этой истории?..       Димасику только исполнилось семнадцать, он был студентом первокурсником, и в экспедиции так далеко от дома оказался впервые. Внешностью Димасик напоминал греческого бога. Светлые волосы падали на плечи, синие глаза на смуглом лице смотрели прямо и решительно, а ресницы – ах, какие ресницы были у нашего Димочки! Все девчонки в лагере сходили по ним с ума.       Внешность звезды Голливуда не мешала Димасику жить абсолютно припеваючи и не ведать мук любви. Он не осознавал своей «писаной» красоты, на девчонок не реагировал, в следствии чего последние лили горькие слезы, а нам, нормальным и вменяемым парням постарше, постоянно хотелось «начистить» красивую и аристократическую физиономию Димасика. Но мы его жалели за его стеснительность и закомплексованность. Такого робкого парня с такой ослепительной внешностью я, ей-Богу, в своей жизни не встречал! И его синий твердый взгляд являлся всего лишь обманкой, этакой приманкой-пустышкой для девчонок.       Через неделю экспедиции над его неуклюжестью потешался весь лагерь: Димочка и раскоп являли собой вещи несовместимые. Когда этот эльф брался своими ручками с длинными пальцами за тачку с землей, зрелище это было просто уморительное. На лбу Димасика вздувалась голубая жилка, пот катился по вискам градом, тачка перевешивала, с нее сыпались земля и кирпичи, а на лице Димы застывала гримаса страдания. С лопатой дело обстояло почти так же.       На раскопе, среди каменных кладок греческих поселений, где с моря дует боспорский бриз тысячелетий, среди загорелых и крепких археологов и студентов исторических факультетов, утонченная красота и беспомощность Димасика смотрелись жалко, смешно и нелепо.       Но девчонки его любили.       Однажды Димасик провалился в выгребную яму. Просто пошел в туалет, а потом дощечка над ямой треснула, и Дима взял и провалился. Вытаскивали его в ночи всем лагерем.        Мы с парнями, конечно, над ним потешались, но зла не держали, когда поняли, насколько Димка прост и искренен в своей неуклюжести. В конце второй недели он вдруг нашел свое место в лагере. Оно оказалось на кухне – с местной нанятой поварихой-татаркой и нашими девчонками. Девочки, конечно, млели в присутствии нашего Героя. Димасик не реагировал.       А в соседней бухте стояли лагерем студенты из Москвы. Каждое лето они приезжали на Азов и разбивали лагерь по соседству с нами. Ими командовала знаменитая Снежана – мужеподобная, мускулистая, смуглая, ростом под два метра женщина лет тридцати. В институте она занимала должность заместителя декана истфака. Но в условиях города лично я ее не представлял. Эту женщину вообще нельзя было представить нигде, кроме раскопа: на фоне каменной кладки и с киркой в руках. В экспедиции волосы Снежаны выгорали до седины, кожа моментально чернела, носила она только мужскую одежду и выглядела устрашающе. Ее зычный голос было слышно на всю крымскую степь, особенно когда она отчитывала ленивых студентиков, каждое утро пытающихся уклониться от раскопа. Снежана появлялась ровно в шесть утра в отверстиях палаток, где отлеживались ребята после ночных лихих возлияний, и мощно гаркала на весь лагерь, стыдя и угрожая расправой в виде дежурства по столовой.       Перед Снежаной робели все: и студенты из ее лагеря, и из других, в том числе и из нашего, потому что иногда нас посылали на совместные с москвичами раскопы.       Но, как вы уже догадались, именно эта «женщина-кирпич», как прозвали ее участники экспедиций, и стала Героиней нашей истории.       А началась эта история с пожара. В конце июля по лагерям передали тревогу: загорелась степь. Весь народ подняли на тушение огня. И именно там, среди пылающего степного огня, Димасик увидел Снежану и влюбился: прямо и бесповоротно. Огонь вспыхнул в его романтичной душе с неистовой силой, и от Димасика к утру почти ничего не осталось – весь он состоял теперь из мыслей о своей Ассоль.       Огонь в степи общими дружными усилиями мы потушили, но огонь внутри Димасика и не думал слабеть.       Утром на кухне Димочка поделился своими страданиями с поварихой Фаиной, найдя поддержку на ее мягком полном плече. К вечеру следующего после пожара дня о любви Димасика знал весь наш лагерь, а еще через сутки – все близлежащие бухты говорили, что у Димасика со Снежаной бурный роман.       Так Димка стал ходить на раскоп и мучиться в обнимку с лопатой, а в дни, когда у нас случались совместные работы с москвичами, Димасик приходил вне себя от счастья. Он краснел и бледнел, чуть не падая в обморок, пытаясь поймать хоть один единственный взгляд Снежаны.       А когда он попадал под праведный Снежанкин гнев – за свое неумение пользоваться киркой – о, эти дни были лучшими в экспедиционной жизни Димасика! Ведь он удостаивался внимания своей Ассоль на целых три минуты! И пусть она высмеивала его перед студентами двух лагерей, все это было сущей ерундой для Димочки, по сравнению с эмоциями, которые бушевали в его влюбленной мятущейся душе.       «Если бы я мог, я бы приплыл к ней в бухту на белом корабле», - размышлял Димасик долгими ночами, лежа в палатке.- «И тогда бы точно она полюбила меня… Потому что в душе она тонкая и ранимая, это же видно по тому, как она держит лопату…».       В один из дней Димасик сбежал из лагеря на велосипеде в ближайший поселок Багерово – на полном серьезе искать алую ткань для парусов. После этого мы поняли, что крышу у Димасика снесло окончательно.       Так, в Димкином любовном угаре наш лагерь существовал почти месяц. А разрешилось все в ночь «отвала» - последнюю ночь перед отъездом.       Димасик впервые попробовал самогон – напиток самих олимпийских богов, как говорили в лагере. И – пропал. В прямом смысле этого слова.       Сначала мы думали, что он снова провалился в выгребную яму. Но нет. Тогда с фонарями начали медленно и методично обшаривать весь лагерь и береговую линию. Димасика нигде не было. Мы плюнули и пошли отмечать дальше: в конце концов, найдется, решили мы. Куда, действительно, можно бесследно исчезнуть в палаточном лагере среди крымской степи? Ничего с ним не случится.       Когда Димасик не вернулся в лагерь к полуночи, наш руководитель забил тревогу. Мы, изрядно уставшие, немного веселые и злые от того, что даже как следует не посидели у костра, снова отправились на поиски нашего горе-любовника.       И вдруг увидели его – бледного и дрожащего. Он возник, словно привидение на тропе и молча прошествовал мимо нас в свою палатку. Ни слова не говоря. Вид у Димасика был такой, словно из него выпустили весь дух. Он закрылся в своей палатке и не отвечал на наши угрозы, а потом и мольбы рассказать о том, где же он пропадал половину ночи. Тогда мы разбудили и отправили к нему повариху Фаину, аргументируя это тем, что она стала его единственным другом и подушкой-для-слез в лагере. Фаина провела в палатке Димасика полчаса, а затем явилась на кухню, которая была устроена между двух скал, грузно плюхнулась на скамейку и поведала душераздирающую историю о том, как Димасик пришел в ночи в лагерь к москвичам, решительный, воинственный и прекрасный, словно Аполлон, и залез прямиком в палатку Снежаны.       Мы встретили рассказ Фаины гробовым молчанием: представить такое даже в страшном сне никому не хотелось.       Говорят, на визг Снежаны сбежался весь празднующий отвал соседний лагерь, и Димасик с позором был вытолкан из палатки руководителя и выкинут из лагеря. Его проводили по ночной степи двое ребят, и всю дорогу «ржали» над несчастным нашим пареньком и его разбитым сердцем.       - Да, наш Димасик решил добиться своего отнюдь не гриновскими методами, - подытожил историю мой друг Володька. – Может, от этого и прогадал?       - Надо было в Феодосию за алым шелком поехать все-таки, - ответил я. – Он слишком быстро сдался.       В этот момент мы услышали плеск и чьи-то приглушенные рыдания. В страхе мы побежали на берег, имея совсем нехорошее предчувствие. И, конечно, нашли там Димасика.       Димочка хотел утопиться, и на рассвете пошел в море, шел и шел. Потом еще долго шел, и снова шел очень долго, а море – как в песне – было все время по колено. Ему стало казаться, что он уже добрался почти до середины Азовского моря – а топиться все было негде. Мы выволокли на берег слабо сопротивляющегося непотопляемогоДимасика и влили в него оставшийся самогон, а потом уложили спать.       Все хорошо, что хорошо кончается, но наша история окончилась смешно и нелепо, как и сама любовь Димасика. Перед отъездом из лагеря оказалось, что в шортах нашего Героя лежал его паспорт и билет на поезд, которые теперь были безнадежно испорчены. Поэтому в поезде на границе мы всем лагерем запихивали Димасика под сиденье, садились сверху и улыбались серьезным таможенникам, заходившим в наше купе проверять документы. Согнувшись в три погибели, заживая рот рукой и стараясь не дышать, лежал под сиденьем Димасик, страдающий и униженный. Ему тогда, наверное, казалось, что страдание не кончится никогда, но время – такая хитрая штука. Все, что казалось когда-то важным, уносится в синюю морскую даль, словно никогда этого и не было…       Через пять лет Димасик окончил университет, поступил в аспирантуру и защитил кандидатскую, женился на красавице-однокурснице, у них появились дети, и они с женой давно живут за границей. Насколько, я знаю – в Испании. Возможно, потому, что испанский пейзаж похож на Крым? Да ерунда все это, скорее мне хочется так думать, потому что я сам оказался еще большим романтиком, чем Димасик. Часто долгими московскими ночами мне снится наша бухта, розовая рассветная полоска горизонта над степью, долгая и тающая в утреннем тумане синь моря. Степная пыль, прибитая ночной росой, звуки просыпающегося лагеря, бензиновая вонь «буханки», в которой мы уезжали на раскоп, железное звяканье лопат, бросаемых в кузов… Дорогие и такие родные лица ребят и девчонок, с которыми теперь мы видимся так редко.       Сейчас, говорят, в нашу некогда дикую бухту каждое лето приезжают туристы. Занимают место нашего лагеря. В соседней - и вовсе собираются строить турбазу. Море становится все грязней…       Но в моей памяти оно осталось чистым, бездонным и прозрачным. Как слезы Димасика, пытавшегося найти место, где море становится глубже.       Однажды в прошлом году на конференции я случайно встретил Снежану. Сначала я ее не узнал: в строгом пиджаке, брюках и с накрашенными губами она совсем не напоминала ту «женщину-кирпич», какой мы все ее помнили. Снежана первая окликнула меня в фойе. Мыразговорились и решили выпить вместе немного вина, обсуждая старые-добрые времена.       - Я ведь была так влюблена тогда, - немного захмелев, вдруг сказала Снежана. – В тот год, когда с вами ездил этот первокурсник, Дима, красивый такой. На десять лет меня моложе, еще дитя, а из меня вышли все остатки разума: как смотрел на меня этот мальчик, не смотрел никто и никогда в жизни.       Моя челюсть отвисла от удивления. Я слушал и не мог поверить своим ушам.       - Я самой себе не смела признаться, - продолжала Снежана, грустно покачивая головой. – А в последнюю ночь напилась с горя. И тут глаза разлепляю – а рядом Димасик, словно из моих грез. Я возьми и… как закричи. Стыдно вспомнить – срам, да и только. А ты не в курсе, говорят, он сейчас женился и счастлив? – она подняла на меня взгляд, наполненный надеждой.       Я не знал, что ответить.       - А, знаешь, - задумчиво улыбнулась Снежана-Ассоль. – Он ведь моей первой любовью стал. Долго потом забыть его не могла.       «Забыла ли сейчас?» – размышлял я, прощаясь со Снежаной.       На душе отчего-то было грустно и гулко, как в ветреный день в лагере, когда идешь на берег и просто вдыхаешь в себя море, чтобы заполнить пустоту внутри.