Один, два, пять — всегда

«Серый, Серый, Серый» — несётся по лесу шёпот, заглядывая под каждый лист и камень. Звери выползают, вылетают из своих укрытий и подхватывают эту пробирающую до костей мелодию. Незнающий человек может подумать, что зверьё перепугалось, но все жители ближайших деревень знают — это шум радости. Сергей с улыбкой идёт сквозь высокую, по самый пояс, траву. Его длинные волосы цепляются за ветки, но он не замечает этого — деревья сами отдергивают свои лапы, прячась от обжигающих рыжих локонов. На поляне девушка собирает ежевику. Увидев колдуна, вмиг хватает она свою корзину и бросается к тропе, громко выкрикивая: — Чур, чур меня! Чур меня! Сергей громко смеётся и, чтобы ещё больше страху напустить, пронзительно свистит ей вслед. — Опять девчушек пугаешь. Олег подходит почти неслышно, аккуратно раздвигая ветви посеребренным (по Сергееву наказу) мечом. Глядя на статного чернобрового дружинника, никто и подумать не мог, что каждый раз он возвращается не в отчий дом, а в избушку колдуна. — Мне скучно, Олег, ко мне и не ходит никто почти. Только с птицами да ежами мне и разговаривать. — А ты бы ещё сильнее всех перепугал — к избе твоей совсем дорогу забудут. Сергей снова смеётся звонче колокольчиков, развешанных по его двору и избе. Олег не может сдержать тёплой улыбки каждый раз, слыша этот смех. Олег целует горькие, пропитанные полынью и полевыми цветами, губы. Сергей улыбается в поцелуй, обнимая его двумя руками с такой силою, словно хочет закрыть от всего белого света. *** Сергей скалит зубы, чуть ли не кусается, когда старый монах пытается надеть на его шею тяжёлый деревянный крест. Он мотает головой и пытается вырваться из лап двух здоровых молодых парней в чёрных рясах. — Рыжий чёрт, язычник! — завывает монах, в усталости прекращая попытки надеть на него крест, — Кабы деньги большие за тебя не были заплачены, прогнали бы тебя подальше от храма Божия, нечестивец. — Даже крестите деньгами. — Молчи, язычник, молчи. Деньги эти уже все на храм, на иконы ушли, а не в мои руки. Сергей ведёт плечом, ему всё равно. Только бы сбросить все кресты и цепи, вырваться из цепких рук, убежать подальше от ненавистных городов, туда, где не будет церковного звона и книг, в которых Великий Рим потерял всю свою красоту под гнётом тяжёлых крестов. Сергей рычит и с силой дергается, пытаясь вырваться. — Кто таков? — Олег, не смотри ты на него. Души в нём нет вовсе, не заражайся языческой падалью, — тараторит старик, маша рукой на коня. — Заберу его с собой в Новгород. Здесь не удержите. — Сохрани тебя Господь, Олег. Монах, почти не пряча радость, позволяет своим подопечным отпустить Сергея. Олег смотрит на него с интересом, разглядывает слишком пристально. Сергей же, высоко подняв голову, залезает на предложенного коня и, чуть было, не уносится со двора, но Олег ловит коня за уздечку и тянет к себе. Он крепко держит Сергея за плечо и улыбается одним уголком губ. Вдруг Сергей рычит и сжимает пальцами его кольчугу, раня об неё свои нежные руки. — Тише ты, дьявол, или в монастырь сильно хочешь? Сергей глядит с подозрением, но позволяет вести своего коня. Сергей перестаёт смотреть на Олега с полным недоверием, скача по полю и подставляя лицо ветру. Олег прячет своего язычника в тереме и прячет его яркие волосы под большие меховые шапки. Сергей встречает зорьку в одной белой рубахе и весело скалится на долгий и внимательный Олегов взгляд. Олег двумя руками путается пальцами в рыжих волосах, оттягивая их назад, чтобы удобнее стало зацеловывать бледную шею и слушать рычащие стоны. —Правильно тебя предупреждали, не заражайся языческой падалью, — Олег сцеловывает улыбку с его губ и сам презрительно смеётся — чёртовыми поверьями его не запугать. *** — Граф! Вы совершенно меня не слушаете! Молоденькая княгиня обиженно надула губы и встала с кресла, уже выискивая себе нового кавалера. Разумовский тяжело вздохнул. После этого приёма снова поползут слухи о его нелюдимости, однако, они лучше слухов о его нарочном затворничестве из-за жестокости или революционных друзей. Пока все покинули его, Сергей достаёт письмо, уже изрядно потрепавшееся, несмотря на аккуратное обращение. Строкам, выученным наизусть, с каждым днём верить всё тяжелее. Люди в гостиной вдруг оживились, дамы поспешно начали поправлять причёски, а молодые люди распрямляли плечи слишком старательно. Шёпот несся по залу, но Сергею всё ещё трудно было поверить. Сейчас это было бы слишком невозможно. — Олег? — шёпот не слышит никто, но Олег читает по губам. Олег широким шагом пересекает залу и останавливается в полушаге от Серёжи. Ближе нельзя, непозволительно. Сейчас можно только пожать руку, задержать чужие пальцы в ладони чуть дольше положенного. Сергей вздыхает. Вернулся. Живой. Бравый офицер с именем и наградами, с чуть уставшим взглядом но такими же, как раньше, расправленными широкими плечами. Глаза тёмные — до сих пор тёплые. — Здравствуйте, граф, — громко, — Как ты, Серёж? — тише дыхания. Куча разговоров, куча людей, Волков нарасхват. Сергей улыбается уголком губ, глядя на это сумасбродство. Теперь в городе будет чуть громче, а в голове — чуть тише. Когда, уже за полночь, Олег стучится в дверь спальни, Серёжа открывает её слишком быстро. Целует тоже — слишком. Годы бегут с пугающей быстротой. Сергей Волкова больше не отпускает, от слухов отмахивается. Никуда, ни шагу. Ни шагу, пока жить можно, пока дышит. Сергей достаёт письмо Рылеева и вздыхает. Если в течении трёх дней он так и не выедет из своего поместья, на Сенатскую уже не успеть. Олег целует тонкие пальцы и прижимает их к сердцу. Он уехал с Серёжей в ссылку, готов уехать и на восстание. Олег прижимает Серёжу к груди и молчит. Вести о повешении единомышленников выбивают Серёжу из колеи. Он не успел, хотя должен был быть с ними. Олег отправился бы за ним и на виселицу, но поправляя взлохмаченные рыжие пряди, он бесконечно рад, что они не успели. Сергей закрывает глаза. Всё насмарку. Но хотя бы он дышит. *** — Серёжа. Тот закрывает глаза и отворачивается. Нет, даже этой лаской его не сманить, не заставить передумать. — Серёжа. Давай уедем пока не поздно. — Нельзя, Олег, мы нужны здесь. — Мы здесь никому не нужны. Мы здесь лишние, теперь уж точно. — А как же люди? — А ты? Сергей трёт лоб и смотрит сквозь мутное стекло на покрытую снегом площадь. Извозчики кричат, женщины упрямо несут крохи еды для своих детей и мужей. Семнадцатый позади. Но теперь он не кажется таким ужасным. Олег топит отсыревшими дровами с некой тоской поглядывая на стопки книг. Сухая бумага, Сергей знает, но он не позволит рвать страницы на топливо. — Соседка вчера газету принесла. Сожги её. — Там сводки и стихи какие-то. — Стихи? Дети восхищаются режимом. Стихи… Ахматову не печатают, Бунин уехал, Блок в восторге от новой власти. — Напишем сами? Олег улыбается и, кажется, серьёзен. Сергей чуть усмехается и качает головой. Лист газеты кое-как поджигает дрова. Сырая древесина жутко чадит, вызывая кашель. Они прячутся под два одеяла, но от окна не отодвигаются — вдруг кто-то придёт незамеченным. — Столетие назад не получилось, а теперь вышло, да не то. — Думаешь, можно исправить? — Как это теперь исправлять? — Может, поджечь всё? — У Олега смешинки-искры в глазах. Сергей вдруг цепляется за них. — А неплохой вариант. Сырые дрова наконец-то начали хоть немного согревать. *** Серёжа качается вперёд-назад, крепко прижимаясь грудью к коленям. Мысли в голове путаются, будто тонут в пролитой крови. Тревожно, холодно, лес не успокаивает — только страшит. — Серый, ты как? — Я человека убил, Олег. — Мы на войне, Серёж. Тут каждый… Он не договаривает, падает на Землю рядом и крепко сжимает плечо. Хрупкое слишком, похудевшее за последние месяцы. Как его такого взяли сюда? Руки Серёжи тогда тряслись и сейчас, наверное, не перестали. Олег к армии был готов, Олег одним из первых на фронт уехал, тут они не в одной лодке. И от этого ещё больше хочется защитить, спрятать, как в школьные годы. Только теперь не спрячешь, теперь у обидчиков пулемёты и танки получше их собственных. Серёжа качается вперёд-назад и незаметно переплетает с Олегом пальцы. Серёжа стреляет почти в упор и немного потерянно смотрит на свои руки. Три года прошло с его первого выстрела. В голове пронеслись столетия. — Всё хорошо? — Я человека убил, Олег. — Я думал, что ты больше не… — В том и ужас. Привык. Мне всё равно на них, понимаешь? — Мы не должны их жалеть. — Но они ведь люди. Должна быть справедливость, людская, разве нет? — Мы ничего не можем с этим сделать. Сергей утыкается в плечо и молчит. Олег молчит тоже, ему всё равно на них. — Когда это закончится, мы вернёмся. — Конечно. Сергей знает, что отсюда возврата нет. Олег знает не хуже. *** Серёжа плотнее кутается в плед и откладывает книгу в сторону, вместо этого прижимаясь носом к Олегову боку. — Как думаешь, реинкарнация реальна? — Не думал, что ты в такое веришь. Олег осторожно тянется за книгой. «Метаморфозы» Овидия приглашающе поблескивают золотыми буквами на обложке. — Я не особо удивлён, но разве это о реинкарнации? — Что-то сходное в этом есть. Просто натолкнуло на мысли. Гиацинт после смерти превращается в цветок. Потому что умер? Нет, потому что его любили. В комнате повисает тишина, Олег гладит рыжую макушку то ли успокаивая, то ли успокаиваясь сам. — И, — Олег тяжело вздыхает, заглядывая Серёже в глаза, — Если это возможно, то что? — Могли ли мы уже жить когда-то? — К чему думать об этом? — Вернёмся ли мы друг к другу после смерти? Мы скоро умрём, я чувствую. Настолько сильно чувствую, будто проживал это много раз. Олег молчит, крепче прижимая его к себе. С их жизнью это слишком реалистичный прогноз. Но чёрта с два он позволит смерти забрать Серёжу. Не в его смену. Или не в этот раз, кто знает, прав ли Серёжа. — Вернёмся. Всегда будем. — Даже если реинкарнаций не бывает? — тот вдруг изворачивается, чтобы с хитринкой заглянуть Олегу в глаза. — Да. Всегда будем, Серёж.