Плавленое олово

Влажный, мерзлый воздух пропитанный дымом и потом. Осень в этом году была холоднее обычного, а частые дожди словно проливали ледяные слёзы об утраченной независимости некогда великой страны. Таверна была небольшая, пыльная, столы грязные, диваны в заплатках пропитались вонью домашнего скота. Высокие Фьерданцы в дальнем углу пьяно горланили похабные пиратские песни, между куплетами прикладывая самокрутки к потрескавшимся губам. Смрад оседал под деревянным потолком, от того, что не успевал утекать из маленького приоткрытого окошка, забивался под трещины в стенах. От сырости по ним ползла плесень. Окраина Равки, и раньше не особо процветающая, сейчас была жалким разрушенным зрелищем. Нетронутый чай остывал на столе. Разбавленный водой, пресный, со вкусом копоти и пороха, плавленого олова, которые въелись во все Зоино нутро. Они преследовали ее с поля боя, с той минуты когда земля задрожала и Равкианский флаг пал, когда воздух зазвенел, и ее собственный вскрик потерялся в агонии звуков. Полный боли, страха, отчаянья, крик подбитой птицы с раненным крылом. Гарью пропитанный воздух осел глубоко в легких, обжег тело изнутри. Отмыться от запаха Зоя так и не смогла. Она подняла взгляд на Николая, сидевшего по противоположную сторону стола. Его лицо было опущено на руки, тяжелые веки прикрыты. Смотреть на него было почти физически больно. Его золотые кудри теперь были измазаны черной сажей, нос кривым, сломанным, лицо схуднуло, меж бровей и на лбу пролегла морщинка. Зоя вдруг вспомнила, как тащила его, почти бездыханного с поля боя, как смывала запекшуюся кровь с острых скул, как убирала светлые пряди с идеального лица. Тогда она думала что умирает сама, повешенная на петле из всего, что никогда ему не говорила, о чем сказать боялась не успеть. Оно душило ее веревкой вокруг шеи, розовыми шипами больно впивалось в горло, в секунду отчаяния она пообещала ему то, что не должна была, призналась в том, что надеялась он не помнил. «Я люблю тебя.» Слова застревали в горле вместе с воздухом, в глазах темнело, «И никогда не оставлю тебя, Николай», прошептала она и прижалась к его холодным губам. «А я тебя, мой дорогой Генерал. Не думай, что отделаешься от меня так быстро.» Закашлялся Николай и потерял сознание. Зоиным новым табу стали мысли о том, на какое из признаний он ответил. В плену своих слабостей, в отчаянные минуты, она хотела спросить его: помнил ли он, тешил ли себя воспоминаниями ночами, смеялся ли над ней? Но подружка-гордость крепко держала нож у шеи, не позволяла попасть в ловушку. От проклятых навязчивых мыслей Зоя бежала; пряталась в дешевых отелях под чужим именем, без толку осветляла волосы лимонным соком, продавала теперь бесполезные военные награды за гроши на улицах. Она должна была думать о своей разбитой стране, о тех людях которые пострадали, скорбеть о тех, кого уже не вернуть. Но бессонными ночами представляла лишь глупую мальчишескую улыбку Николая и ямочки на его щеках. Сейчас он выглядел повзрослевшим, на губах больше не появлялось счастливой улыбки, а огонек в его зеленых глазах потух. На нем больше не было перчаток, не было масок и фасадов, которые приходилось держать будучи Королем. Были лишь они вдвоем. Сломленные горем, безоружные и абсолютно потерянные. Наверное с той самой секунды как прозвенел последний выстрел — время остановилось. Иную причину, по которой, последние две недели тянулись так мучительно долго, Зоя придумать не могла. Казалось, что так совершенно давно, лежа в своих покоях долгими ночами, она думала о том, что бы было, не будь Николай королем, а она его генералом. Будь они обычными людьми, без ответственности за всю страну на своих плечах, без военных клятв верности, без горького чувства долга. Могли бы они когда-то любить друг друга? Делить постель и чувственные поцелуи по утрам? Зоя поморщилась, сдвинула брови прогнав воспоминания прочь. Мысли эти сейчас ей были противны, постыдны. И даже если когда-то она желала этого, никогда она не хотела, чтобы все обернулось вот так… — Знаю я тебя, Зоя, — вдруг отозвался Николай. Он выглядел усталым, помятым от непродолжительного сна, но все равно тепло улыбался. Сердце у Зои сжалось, — Когда так сверлишь стену глазами, значится, что посещают тебя не самые счастливые мысли. — Сейчас думать о счастье — удел идиотов. — И все же, дорогая, — Потянулся он к холодной чашке чая, — Не можем ли мы себе позволить бывать этими идиотами, хотя бы ненадолго? Зоя не ответила, только раздраженно закатила глаза. Николай улыбнулся шире, видимо такой реакции от нее и ожидал. Он сделал еще один глоток чая и поморщившись отставил чашку подальше. Ветер снова взвыл и застучал по окну, несколько ржавых листьев закружились в танце, а затем упали к ним на столик. Зоя по привычке попыталась уткнуться носом в пуховый воротник Кефты, вдруг отдернув себя, вспоминая яркое пламя, коим горела плотная ткань вместе с голубым мундиром Николая. Она смотрела как они догорали, дотла, до серого пепла, который улетел вместе с первым осенним ветром, так же как и их былая жизнь. Словно песок сквозь пальцы, быстро, неостановимо, мучительно, обрывая последнюю ниточку связывающую их с домом. Пути назад больше не было. Теперь остались они лишь безысходными тенями прежних самих себя: король без страны, генерал без армии. Война была жестокой, безжалостной, Зоя знала, но все равно прорыдала тогда всю ночь, придавливая свои всхлипы грязной подушкой. От нелепых объяснений на утро, спасло ее молчание Николая, задевающее за живое больше, чем потенциально ущемленная гордость. — Что-нибудь слышно от остальных? — Тамара и Надя скрываются где-то под Карьевом, последнее письмо от них приходило пять дней назад. Толя с ними. — Женя? — От Жени я так и не получала вестей. Зоя запнулась, голос ее дрогнул, горло резко пересохло. Грудь обожгло, веки стали тяжелыми, в голубых глазах заблестели хрустальные капли. Она отогнала их, растерла красные щеки дрожащими руками, поджала губы в тонкую линию. Взгляд ее упал на чашку отвратительного чая, на темные кончики пальцев Николая, на черные реки вен, ускользающих из виду под рукавами его рубашки. Она не хотела смотреть на него, показывать ему свою боль, слезы. Сейчас он нуждался в своем генерале больше, чем в той ранимой девушке, которая рассказывала ему историю шрамов на своей спине, той, кто плакала о своей сожженной кефте, той, кто призналась ему в самом сокровенном на поле боя. — С ней все в порядке, мы найдем ее. — Сказал он не столько ей, сколько себе. Рука его потянулась к Зоиной, накрыла ее пальцы своими, сжала их в легком ободряющем жесте. Его прикосновения были такими теплыми, знакомыми, родными. Сама того не желая, она подняла глаза. Он снова сжал тонкие пальцы, погладил сбитые костяшки. Она нашла его взгляд, такой нежный, интимный, и Зоя замешкалась на секунду не зная как реагировать. Он поднял ладонь к губам, опустил на тыльную сторону поцелуй. Длинный, обнадеживающий. Но одновременно настолько мягкий и легкий, подобно прикосновению перышка. — Я думала, что уже давно выразила свою незаинтересованность в исполнении роли сладко лгущих супругов. Ты можешь не стараться. — Моя безжалостная Зоя… — Прошептал Николай и оставил еще один поцелуй на ее руке.

***

Ветер стучал грозными лапами по окнам, крался по трубам, гудел. Дом был деревянным, прогнившим по углам и заросшим плесенью. Из дырки в крыше начало капать на холодный пол. В ушах зазвенело. Филин последний раз протяжно ухнул и вспорхнув массивными крыльями поднялся с ветки за добычей. Сучки деревьев заскребли и застучали по стеклу ведомые порывами ветра с дождем. Где-то на первом этаже зашептались кухарки, чокнулись кружками пива и кваса, и рассевшись на паленых креслах, распускали пьяные сплетни о сбежавшем короле этой никчемной страны. Слышимость была хорошей, полы и стены были тонкие. — Слышала я, что королек сбежал в Керчь, — Прохрипела одна и стукнула кружкой по столу, — Бросил народ с варварами у власти! Тьфу! — Ну-ну! — подхватила вторая, — Говорят, генерал его, с ним бежала. Небось, трахаются в дорогих квартирах Кеттердама и о своей брошенной стране не вспоминают! Небось, ведьма эта и короля околдовала. Это только нам с тобой, Людочка, остается без мужиков сидеть и горе на дне стаканов топить. Раздался гогот — мерзкий, пьяный. Зоя поежилась на постели, сильнее натянув на себя грязный меховой плед, перевернулась на бок. Уткнулась носом в застарело пахнущую подушку, больше слушать ей не хотелось. Глаза она сильно зажмурила, до того момента пока из кромешной темноты не поплыли синие точки и искры. Она вспомнила, как будучи ребенком, часто не могла заснуть поздними ночами, когда ее мать прикладывалась к бутылке в поиске ответов, а не найдя их, горланила песню про рыбака и ткачиху до самой зари. Тогда Зоя чувствовала себя такой маленькой, беспомощной. Все те чувства, что она научилась ненавидеть, те что претили ей даже при одной только мысли. Но сейчас она снова ощущала себя той маленькой девочкой под большим махровым одеялом. Они с Николаем сняли эту комнату у старой бабки за те гроши, что получили за свои проданные награды. Назвались Ириной и Петром, замужней парой, что бежали из столицы в страхе за свои жизни. Старушка была немногословна, лишь долго смотрела им в глаза сквозь толстые линзы очков, вскоре отвернувшись и проворчав что-то себе под нос, выделила им неброскую комнату и, велев не шуметь по ночам, удалилась. Николай спал тихо, и даже сопел редко. «Как покойник», однажды подумалось Зое и сразу она пожалела об этом. Ночами было холодно, поэтому осталось лишь жаться к друг другу на скрипучей постели в поисках тепла. Их обоих преследовали кошмары, будь то во сне или наяву. Она каждый раз возвращалась на то поле боя, каждый раз теряла пульс на его запястье, каждый раз Николай умирал у нее на руках. Зоя тогда подскакивала на постели и пружинки кровати пронзительно скрипели, пробуждая Николая от его собственного дурного сна. «Мы все еще живы», говорил он и сознание постепенно возвращалось к ней. В те редкие дни, когда ей все-таки удавалось почувствовать спокойствие, рука Николая всегда прижимала ее ближе к себе. Но сегодня они оба не спали. Ланцов всегда был тем человеком, с которым было комфортно находиться рядом, с тем, кем она могла помолчать, хоть из-за нравственности короля, долго это делать не удавалось. Его безумные идеи всегда вытесняли тишину, он любил просто без дела чесать языком и одаривать окружающих комплиментами. Последний месяц Николай много молчал. Светлая улыбка редко появлялась на его идеальном лице, синяки под глазами с каждым днем становились более явными, морщинки на лбу проходили глубже. И пусть признаться в этом было сложно, Зою эти перемены пугали. — Я знаю ты не спишь, Назяленская. — прошептал Николай, — Поговори со мной, Зоя… Она лежала к нему спиной, боялась посмотреть в глаза. — О чем, ваше Величество? — Она резала по-больному, сыпала соль на еще кровоточащую рану, но было чем-то необъяснимо необходимо для них обоих. — Соври мне, что все будет хорошо, Зоя… Прошу тебя… Она молчала с минуту. — Все будет хорошо, Николай… Все будет в порядке… По щеке скатилась слеза.

***

Погруженная во мрак комната так и остается полна звуков: филин за окном, пьяные кухарки, барабанящий по стеклам дождь. И на следующий день, и через два, и через неделю. Но единственное, что Зоя слышит, то, как выдыхает его имя ему в губы. — Николай. — Зовет она, так потерянно, отчаянно, и он целует ее. Губы у Николая потрескавшиеся, шершавые, но такие нежные, легкие…родные. Она хватает его за руку, сцепляет пальцы и жмется ближе, так, словно в ту же секунду его не станет, будто он исчезнет, растворится. Словно она снова останется совсем одна. Она больше не может разобрать кто из них плачет, а может их слезы и вовсе смешались. Поцелуй теперь соленый, горький, но Зоя хочет лишь продолжать целовать его, когда они опускаются на кровать. Пружины со скрипом прогибаются под ними. Оба разбитые, они склеиваются воедино, пытаются заполнить ту душевную пустоту что осталась, найти ту половину что безвозвратно умерла. Зоя чувствует его руки под своей ночной рубашкой, подушечки пальцев оглаживающие шрамы на спине. — Я тоже люблю тебя, мой дорогой Генерал. — Целует он ее в макушку, — Моя безжалостная Зоя…. Впервые за многие недели она глубоко вздыхает. И все опять пахнет дымом и плавленым оловом. Его тело переплетено с ее, губы на ее шее, руки в ее волосах, полосы от ее ногтей на его плечах. Николай смотрит на нее обнаженную, и Зое вдруг кажется, что взгляд этот лечит. Зашивает истерзанное в клочья сердце, затягивает глубокие шрамы на душе. И она тоже смотрит. На короля без страны, на отважного корсара, на реки черных вен на его руках и груди. Она целует каждую. И если весь их мир пахнет гарью, возможно они научат друг друга заново дышать.