You're beautiful to me

Они такие нежные. Чуть надавишь — и напрягшиеся соски проваливаются, отпустишь — и они снова практически торчат. До гинекомастии ещё далеко, конечно, но небольшое возвышение уже есть. Так соски даже кажутся больше. И Фрэнк с этого тащится. Он играет с правым соском Джерарда через рубашку, прижимаясь сзади и изо всех сил делая вид, что он просто трогает невзначай, на автомате. На самом же деле у него стоит уже минут сорок — половину фильма, — и трахаться хочется невозможно. Джерард упрямо смотрит в телевизор, как будто не замечает стояка, касающегося его поясницы. Лежит себе, зевает, тянется. Фрэнку нравится такой Джерард: ленивый, полусонный, похожий на огромного избалованного кота. Он теперь никуда не спешит, не носится, пытаясь проконтролировать каждый аспект или записи или концерта, и не требует точного выполнения сценария. Он наконец-то замедлился, расслабился, как давно хотел. Теперь его не нужно целовать быстро и страстно, урывками и в уголках — когда потаённых, а когда не очень. Не нужно тянуть к себе при каждом удобном моменте и бороться за его внимание. Не нужно трахать быстро, на односпальной кровати в трейлере или в номере отеля в новом городе. Теперь можно наслаждаться.       Нового Джерарда можно пригласить к себе домой, уложить на широкий диван в гостиной, успокоить тем, что жена и дети будут только послезавтра, и включить какую-то старую научную фантастику, которую он так любит. Медленно целовать в шею, отводя рукой отросшие каштановые волосы — гладкие какие, не испорченные краской, — и гладить по мягкой бороде.       — Ну чего делаешь? — возмущается Джерард, мотая головой. Фрэнк снова щекочет его подбородок пальцами.       — Да я так, — отвечает невозмутимо.       Джи щурится, но не говорит ничего — только устраивается поудобнее, прижимаясь спиной, и Фрэнк воспринимает это как приглашение к действию. Отпускает затвердевший сосок, ведёт рукой по боку. Сомневается с полсекунды, а потом опускает руку ниже, на чуть выступающий мягкий живот, немного съехавший вниз, к дивану. Фрэнку нравится, что он не чувствует жёстких мышц — тело податливое, Джерарда можно буквально перекатывать в руках.       В голову лезут странные аналогии. Живот Джи похож на плотную подушку, на подтаявшую зефирку, на плюшевого медведя. Только он ещё и тёплый, бархатный и покрытый пухом под фланелью рубашки. Фрэнк в буквальном смысле прикусывает себе язык, чтобы не произнести сравнение вслух. Обидится ещё.       — Чего ты, блять, делаешь? — спрашивает Джерард ещё не зло, но уже серьёзно. — Убери руку оттуда.       Фрэнк убирает руку с так манящего его холмика, кладёт на бедро. Оно тоже мягкое, больше не костлявое. Удобно будет держать за бока во время секса: натягивать на себя, втравливать в тело пальцы, оставляя синячки.       Внешняя сторона неожиданно упругая, это понятно даже через кроёные тканевые штаны — в узкие джинсы Джерард не влезает уже несколько лет. А вот внутренняя сторона бедра чувствительная, объёмная.       Джерард ворчит что-то и перекладывает его руку строго себе на член. Там уже что-то собирается, но до стояка Фрэнка ему далеко.       — Хватит меня щупать.       — Просто ты мне нравишься, — выдыхает Фрэнк ему в шею, свободной рукой снова касаясь волос Джерарда. Пока осторожно, тянуть ещё рано. Потом. — И я хочу тебя трогать.       — Хочешь трогать — трогай здесь.       Он и трогает: гладит член через спортивные штаны, погружает ладонь глубже, в тепло промежности — но всё не то.       — Джи, ну не вредничай, — просит Фрэнк, целуя маленькое аккуратное ухо с заправленной прядью. Волосы лоснящиеся — немытые, как всегда, но приятные на ощупь. От Джерарда пахнет потом, сладким кофе, еле уловимым табаком, спиртовыми маркерами, а ещё тёплыми и густыми ирисовыми духами Линдси. У Джамии есть похожие, запах совсем родной.       — Мне неприятно, — говорит он твёрдо.       — Почему неприятно? — спрашивает Фрэнк искренне. Он знает, почему — но не даёт Джерарду и на секунду усомниться в том, что он считает его невероятно сексуальным. Притворяется дурачком, не понимающим его комплексов.       — Почему, почему… — ворчит Джерард, поводя плечом. — Вот похудею к туру — тогда и будешь щупать, а пока не надо.       — Да ты что, Джи… Ты же такой…       Фрэнк идёт ва-банк: подсовывает одну руку под Джерарда, обхватывает второй. Сжимает в крепких объятиях — большое тело очень удобно и приятно обнимать. Не отказывает себе в том, чтобы снова коснуться груди, припухших сосков, живота.                    Сгребает его ладонями, старается зачерпнуть горстями. Целует в шею, не отрываясь, оставляя засос. Джи как большая мягкая игрушка, его хочется накрыть и держать рядом всю ночь.       — Это что ещё у тебя за новые фетиши? — Джерард сопротивляется, но как-то вяло. Щёки розовеют — смущается самого себя.       К счастью, это меньшая из всех проблем, которые были у Джерарда. В годы после распада группы он проработал в себе многое: поутихли тревожность и торопливость, окончательно забылись зависимости, отступила отупляющая депрессия, накатывавшая раньше волнами и выводившая Джерарда из строя на несколько недель, пока не подействуют таблетки.       Фрэнк ещё помнил Джерарда во время последнего тура. Измождённый, костлявый, с заложенным носом, почти посадивший себе голос Джи улыбался везде: на сцене, на бесконечных пресс-конференциях, на встречах с фанатами и на улицах. Тогда он, конечно, выглядел отлично и свои задачи выполнял идеально, как и всегда.       Но Фрэнку никогда не было так страшно, как когда закрывалась дверь номера Джи во время того тура. Что он взял с собой в этот раз? В каком состоянии он выйдет оттуда? Выйдет ли вообще? Когда можно начинать бить тревогу и бежать на ресепшен за вторым ключом? Как убедить его позволить Фрэнку остаться с ним ночью, когда — снова — нагрянут кошмары? Как вписать рехаб в плотный график перелётов и концертов?       Тот тур они не просто завершили — вытянули на последних запасах сил, помня о тысячах людей, ждущих их выступления уже больше года, и многомиллионных контрактах. Когда через год Джерард распустил группу, это уже не стало ни для кого из ребят сюрпризом.       Так что глупые, почти подростковые комплексы Джерарда — это действительно не то, чего по-настоящему боится Фрэнк. К тому же, он не ставит своей целью обидеть или задеть, ведь пухлый Джи с алеющими щеками ему действительно нравится. Это не издевательство и не шутка.       — Да какие новые фетиши? Фетишист из нас ты. А у меня фетиш только один, — подмигивает Фрэнк. Джерард удивлённо смотрит на него снизу вверх, неловко извернувшись в кольце рук. — Джерард, сука, Уэй — в любом виде.       — Да иди ты, Фрэнки, — смеётся он, краснея ещё больше. — Романтик хренов.       Джерард разворачивается полубоком, тянется рукой к ширинке Фрэнка, но тот не позволяет, не без усилий перекатывает тяжелого Джи обратно.       — Ну подожди, пожалуйста. Позволь мне. Я сделаю так, как тебе нравится, м? Посильнее…       В этот раз Фрэнк не просто перекатывает сосок между пальцами — а сжимает его. Сначала легко, потом всё сильнее, пока Джерард шипит сквозь зубы.       Джи, конечно, расслабился в своей сытой домашней жизни. Но мазохистские наклонности никуда не делись, и трахаться он всё ещё любит горячо и жёстко. И обычно быстренько, чтобы не раздеваться лишний раз.       Но не сегодня. Сегодня Фрэнк намерен наконец увидеть Джерарда обнажённым, рассмотреть каждую деталь и потрогать каждый новый изгиб. Помучить его немножко — морально и физически.       — Ладно, — сдаётся Джерард, когда Фрэнк сжимает оба соска одновременно. — Хрен с тобой. Только пообещай, что не будешь смеяться.       — Смеяться? — переспрашивает Фрэнк. Он и не думал этого делать: над ним самим достаточно смеялись в прошлом. — Нет, конечно.       — И не тыкать, — Джи строго сверкает зеленовато-карими глазами. Фрэнк сразу с горечью понимает: не тыкать в него указательным пальцем, щекоча и проверяя бока на плотность, как делают толстым в школе, сопровождая едкими комментариями и гадкими прозвищами.       — Не буду, — обещает он в ответ, кивая и расстёгивая первую пуговицу клетчатой рубашки. Джерард громко сглатывает, напрягается, но не сопротивляется.       Фрэнк приоткрывает всё больше и больше белоснежной бархатной кожи, наконец-то видит воспалённые розовые соски, родинку под рёбрами, аккуратно спрятанный пупок.       Джерарда хочется целовать везде, и Фрэнк решает не отказывать себе в этом: разворачивает его на спину, нависает сверху, касается губами сначала мокрой шеи. Джи весь съеживается, словно пытается скрыться и казаться меньше.       — Ты охуенно красивый, — произносит Фрэнк вслух. Любить себя — это, конечно, круто и полезно, и Джерард старательно работает над этим уже много лет. Но иногда каждому полезно услышать слова любви и от другого человека. Прямо, чётко, в лоб, чтобы не осталось никаких сомнений. — И очень ласковый. И очень нежный. И мне безумно нравится твоё тело.       Фрэнк целует его грудь, по очереди берёт в рот горячие соски, шумно вдыхает носом, спускаясь к еле заметной складке у пупка. Кожа там — чистый шёлк. И пахнет сильнее всего, именно терпким запахом самого Джерарда.       — Пиздишь же, — отвечает Джи, чуть расслабляя плечи.       — А он? — Фрэнк поднимается на руках и прижимается адским стояком к паху Джерарда. — Он тоже пиздит?       Улыбка у Джерарда чуть кривая, еле видны мелкие зубы. Эту улыбку тоже срочно надо поцеловать, одновременно шаря руками по туловищу и стягивая с Джи надоевшую рубашку. Сложно, без его помощи не обойтись — ткань прилипла к вспотевшей коже. Джерард помогает нехотя.       Пот пахнет сладко, мускусно. Фрэнк, как зачарованный, смотрит на блестящую каплю, стекающую от подмышки Джерарда вниз, на диван. Ловит её языком в самый последний момент, лижет кожу рядом и одновременно зарывается носом в волосы. Джерард возбуждённо выдыхает — это его тема.       Фрэнк уже не отрывает языка: проходится вдоль линии тёмных волос над подмышкой, переходит на плечо, на шею. Отрывается, решив не вылизывать бороду, и целует уже мокрые губы Джерарда. Тот открывает рот и больше его не закрывает. Ждёт, широко раскрыв красивые глаза.       Плевок получается крупный, сочный, с белой пеной. Джерард закрывает глаза и какое-то время держит его на языке, потом перекатывает во рту и, наконец, глотает, подгоняемый пальцем Фрэнка на подбородке. Вот теперь Фрэнк отчётливо чувствует его вставший член через несколько слоёв ткани.       Он не знает, что именно Джерард выцепляет из таких странных действий — лишь предполагает, что это такой акт подчинения. Потому что потом Джи быстро расслабляется, широкие плечи и дебелые руки растекаются по дивану. Сдаётся на волю Фрэнка, позволяя нацепить на себя крепкие регулируемые зажимы. Фрэнк решает не жестить сразу, затягивает слабо, берёт трогательно припухшие соски в металлический плен.       Следующий, более плотный зажим он сажает на язык, отчего Джерард сразу решает проверить свои возможности. Говорит что-то невнятное, бьёт зажимом о зубы, а потом откидывает голову назад и разочарованно стонет. У Джерарда Уэя не просто стон — целая мелодия.       Перед следующими зажимами Фрэнк медлит, сомневается, стоит ли акцентировать на этом внимание. А потом понимает, что ему жизненно необходимо увидеть это сегодня. Только чуть позже, сначала надо завести его как следует.       Стягивает с Джерарда штаны и носки, снимает бельё, не забывая разок уткнуться носом во влажную ткань. Гладит обнажённое тело под собой, любуется. Джерард смотрит снизу вверх неловко и снова покрывается красными пятнами: по два на щеках, кривой полосой под ключицами, кружками вокруг заточённых сосков.       Сам же Фрэнк полностью одет и не собирается раздеваться. Сидит на Джи верхом и ликует.       — Ты охренительно горячий, — говорит он, глядя ему в глаза и широко проводя обеими ладонями по чуть рыхлым бокам. — Честно, не вру. Обалденный.       Фишка здесь — в безопасности. Фрэнк точно знает, что такому Джерарду ничего не грозит, катастрофы не случится, тур не сорвётся, скорая не понадобится. Такой Джи — большой, голый, развалившийся под ним, всё это время стесняющийся себя, как подросток, — безопасен и для себя, и для окружающих. Более того, он ещё и под контролем: Фрэнк контролирует его зажимами, затягивая их потуже, и жгучим стыдом. То, как Джерард стыдится и боится, но никак не может противостоять, только подстёгивает. Полная беспомощность.       — А-а, — недовольно выдыхает он, дёргая розовым языком. Фрэнк затягивает зажимы жёстче. А ещё пришло время для новых.       — А ты как думал? — усмехается Фрэнк, устраиваясь поудобнее. Судя по стоящему колом члену Джерарда, самое время сделать то, о чём сомневался. — Я же обещал посильнее.       Ещё два зажима он цепляет на кожу живота, на плавное возвышение. Ещё два — под складкой, над линией волос на лобке. Джерард всхлипывает и хватается пальцами за обивку дивана, но не сопротивляется. Там и больно, и стыдно.       Последние два зажима садятся на внутренние стороны бёдер, ужасно чувствительное местечко. Джерард принимает боль достойно, работает с ней: прикрывает глаза, мерно вдыхая и выдыхая. Стоит только расслабиться — и боль станет удовольствием, верно? Ты же мой мазохистишка.       Завершающий штрих — две длинные ленты, которые Фрэнк пропускает через все зажимы, завязывая тугие узелки. Натягивает так, что Джерарду, подстрекаемому болью, приходится поднять негибкие ноги.       — Под коленками себя держи, — подсказывает Фрэнк, затягивая ещё туже.       Ленты фиксируют Джерарда в нужном положении: ноги подтянуты к взбугрившемся складками животу, от живота тянется верёвочка к соскам, от сосков — к вытянутому языку. Фрэнк сложил Джи вдвое, как марионетку. Как игрушку.       Джерард поёт ему песню: тянет красивую высокую ноту, вздыхает и всхлипывает. Елозит по дивану, тщетно пытаясь облегчить боль. И, кажется, боль, смешанная с возбуждением, наконец-то перекрывает стеснение, потому что Джерард поднимает ноги ещё выше, раскрываясь.       Между мягкими округлыми бёдрами — гордо стоящий красный член, крупные яички, промежность с красивым ровным шовчиком, и! — плотно сжатая дырочка, окружённая тёмными жёсткими волосами.       Фрэнк не может больше терпеть, сразу прижимается губами и языком, слизывает весь пот, весь запах, стремится оставить всё больше слюны. Сплёвывает, чтобы язык скользил лучше. Толкается внутрь кончиком, имитируя проникновение. Джерард не сжимается, а с трудом подтягивается и держит себя уже не под коленями, а за ступни. Как доступная блядь.       Из его члена уже сочится влага, выступает на головке. Фрэнк пробует на вкус и её, растирает прозрачную солоноватую жидкость. Кажется, была бы его воля — он питался бы только этим.       — А-энки-и, — жалуется Джерард протяжно. Это «Фрэнки». Это «Фрэнки, давай уже, трахни меня».       Но Фрэнки некуда спешить. Он поднимается на колени, добавляет смазки к своей слюне и осторожно ввинчивает внутрь лишь один палец. Маленькая дырочка принимает его легко — она такая же податливая и послушная, как и сам Джерард. К первому пальцу быстро присоединяется второй, затем третий. Из ануса даже течёт, густой смазки слишком много.       Одной рукой Фрэнк всё-таки щупает его. Не тыкает, но хватает кожу на животе и боках пальцами, оттягивает, проверяет на плотность. Ощущения такие приятные, так бы и катал Джерарда между пальцев. Особенно когда он вот так стонет, почти кричит. Возможно, это даже больно.       Терпения больше нет. Фрэнк закидывает тяжёлые ноги Джерарда себе на плечи и осторожно входит лишь одной головкой. Одновременно сплёвывает на пересохший язык Джи, даёт ему насладиться ощущением влаги, а потом всё-таки снимает зажим. Так удобнее целовать, чувствовать собственную слюну у него во рту.       Джерард целуется кошмарно: суёт свой склизкий язык внутрь рта Фрэнка, засасывает губы, кусается, как будто сожрать хочет. Мелькает мысль, что они оба отвратительные извращенцы, и это заводит как никогда. Фрэнк въезжает по смазке до конца, шлёпая бёдрами о задницу Джи.       — Бля, — вырывается у Фрэнка. Он крепко держит лодыжки Джерарда руками. — Какой же ты классный. Люблю тебя.       Фраза была произнесена случайно, просто вылетела из уст Фрэнка. Он не собирался разбрасываться признаниями в любви и уж точно не ждёт ответа. Но Джерард отвечает — и это совсем неожиданно:       — Верю.       Верит ему словам, доверяет его действиям. Не боится и не скрывается. Это даже лучше, чем «я тебя люблю». Фрэнку кажется, что он уже кончает, когда начинает толчки. Джерард ему верит. Джерард. Верит. Доверяет!       Фрэнк не может сдержать улыбку, когда трахает его. Ему кажется, что никогда ещё он не был к Джерарду так близко, никогда не раздевал его, слой за слоем снимая недоверие. Джерард всё ещё с ним, всё ещё под ним, и никуда он не денется, теперь уже никуда… Фрэнк просто не пустит.       В какой-то момент Фрэнк решает снять зажимы, вокруг которых уже расплылись неровные пунцовые круги, и Джерард буквально рычит так, что слышно на весь дом. Хватается руками, выгибает спину, жмурится — и Фрэнк спускает в тот же миг просто от гримасы боли на его лице. Страдания Джерарда Уэя — это отдельный вид искусства.       Потом он доводит уставшего Джи до оргазма. Тот уже абсолютно перестал париться: садится на диване, откидываясь на спинку. Не втягивает живот, не сутулится, не сдвигает судорожно ноги. Принимает себя, как есть, и позволяет Фрэнку себе отсосать. Даже кладёт руку ему на затылок, осторожно подталкивая. Сначала насаживает на член, потом опускает его голову ниже, к яичкам, а потом бесстыдно поднимает ноги и предлагает вылизать оттраханное очко ещё раз. Фрэнк только за.       Джерард кончает от вылизываний и дрочки рукой — бурно, с долгим протяжным стоном. От стеснения не остаётся уже ни следа. Целует Фрэнка тут же, подтягивает к себе. Они оба мокрые, как мыши.       — Какой ты мелкий, — отмечает он вдруг, убирая с лица Фрэнка мокрые волосы. Зачёсывает их назад.       — Это хорошо? — Фрэнк закусывает губу. Взгляд у Джерарда — довольный, пьяный и хитрый.       — Это… может быть очень удобно, — отвечает Джи.       Он буквально заваливает его на спину, кладёт на диван и прижимает всем своим телом. Фрэнку кажется, что он задыхается, теряется, плывёт под грузным телом Джерарда. Так ему тоже нравится. В этом человеке он готов и утонуть.