Далэ

      Повозки.       Одна, две, три, десятки. Повозки с раненными, погибшими, остатками провизии. Но больше, конечно же, всего со смертью. На душу ложится и душит, душит.       Ирен отходит от окна. Вернее, почти заваливается на раму, но отползает спиной и опирается на стену. Только бы ноги удержали. Его там нет, нет. Среди тех, кто на конях, нет. В повозки заглядывать боялась. Всю жизнь особо не задумывалась о том, хорошо ли это, что дом прямо на пути от ворот. Из года в год разведчики проезжали мимо этих окон и дверей и не притягивали к стеклу поглазеть. А сейчас так тошно было. Никогда не давали забыть, что там, за стеной. И везли с собой скорбь. Ирен шумно выдыхает и приоткрывает глаза, цепляясь взглядом за зеркало на столе — блестит. А Ирен чувствует не пойми откуда взявшуюся грязь.       Последние несколько месяцев не было ни дня, чтобы она пропустила возвращение бравых солдат Разведкорпуса. Теряла платок по дороге и бежала, спотыкаясь, липла носом к стеклу, жадно всматривалась в тёмно-зелёные плащи. Отмахивалась от колотящегося сердца, уверяя себя, что это ничего не значит. Так, из чистого интереса. Ей нельзя. Нельзя задумываться, иначе всё, пропало. Вся выдержка и хвалёное безразличие обернутся самообманом. Даже не самообманом, а вполне себе такой наёбкой. Ирен сжимала кулаки, закусывала губу и через силу высматривала, сколько смелости хватало.       Он говорил ей не ждать и ни на что не надеяться. С самого начала расставил все точки и сказал, что, если она его прямо сейчас попросит уйти, то он больше никогда не потревожит. Ирен лишь повернула замок, запирая дверь. Ты лучше о себе, капрал, переживай. Пока он приходит сюда — она будет ждать.       Но всё же поначалу не ждала, не озиралась на дверь, не смотрела на часы. Как могла внушала себе, что ей всё равно. Дура. Сама не заметила, как сердце замирало, как щёки алели от одного только взгляда. И теперь, раньше всё такое неважное, скрытое, путало мысли, распарывало, прежде нерушимую, невозмутимость. Заставляло губы поджимать и недовольно хмурить брови.

***

      Выгрызая плоть, как и жизнь из зловонной пасти, клинок окропляется мерзостью и даёт понять, что вот оно. Куда собрался, ты ещё жив.       Тросы отцепляются, титан обрушивается на землю, а человек приземляется рядом.       Леви секунду наблюдает за испаряющейся кровью титана на плаще и, достав платок, вытирает руки вместе с клинком. Жаль только, что не для всякой грязи найдётся ткань, сумеющая стереть её.       Жарко так, что даже кожа титана кажется не такой горячей. Солнце в самом зените, а Эрвин, чёрт бы его побрал, даже не собирается объявлять отступление. Как обычно, только он один знает, каков будет их следующий шаг. Солдаты держались из последних сил и успевали только вытирать глаза от застилающего пота.       Откликнувшаяся на свист лошадь, выбивая пыль из-под копыт, приблизилась к хозяину и остановилась. Кратко погладив её по морде, Леви поудобнее перехватывает поводья и замечает долгожданный синий дым. Цепляется взглядом за полосу, разрезающую небо, и слышит краем уха ржание лошади. Кажется, даже земля облегчённо выдохнула, что говорить про немногочисленных солдат рядом с ним.       — Капитан, выпускать ракету?       Леви мельком осматривает тушу только что убитого им титана и бросает взгляд на подавшего голос солдата. Молодой паренёк нетерпеливо изучает синюю полосу и с готовностью держит руку на кобуре, а неспокойная лошадь под ним чуть ли не выражает общее нетерпение.       — Да. Приготовиться к отступлению.       Ещё одна полоса устремляется ввысь.

***

      Ирен Заменхоф вряд ли можно было назвать лгуньей, но она бы солгала, если бы сказала, что чувствовала себя уверенно и непоколебимо в помещении с одними мужчинами, которые не то что не удостоили её взглядами, но даже не повернули головы, когда она, громко стукнув каблуками на пороге, зашла в штаб Разведкорпуса. Её лёгкое, как дуновение ветерка, и такое незаметное «господа» и вовсе осталось никем не услышанным.       Выцепив взглядом, не ошибиться бы, Эрвина Смита, Ирен приподняла подбородок и незаметно дёрнула корсет. Она стремительно зашагала, специально не обращая внимания в другие стороны, кроме его спины. Но всё же, как бы Ирен не задирала подбородок, дабы придать себе смелости, перед взором словно из воздуха возник немолодой, но молодящийся, мужчина с тёмной козлиной бородкой, цилиндром и пенсне, которое он не переставал крутить в пальцах. Он перегородил собой дорогу к столь нужному сейчас командору и елейно улыбнулся. Маленькие карие глазки заговорщицки сверкали, да так неприятно, что Ирен на секунду передёрнуло.       Притормозив, она не сразу сообразила, что на каблуках не так уж легко устоять и чуть было не потеряла равновесие, чувствуя, как её ведёт назад. Конечно, падение вмиг бы привлекло всеобщее внимание и она, наконец, смогла бы объявить цель своего визита, но стёсанные локти не входили в планы. Как, впрочем, и помешавший мужчина, послуживший, как ни странно, её спасителем. Охнув и выпустив несчастное пенсне, он, можно было подумать, что забыл, как обращаться с руками и сначала неловко ими замахал, но быстро совладал с собой и схватил Ирен за предплечья, уберегая от встречи с полом.       — Мадам, ну что вы, боже, ради Стен, нижайше прошу меня простить, виноват, это просто недопустимо, — причитал он, крутясь рядом волчком, да так, что у еле устоявшей на ногах Ирен зарябило перед глазами.       — Мадемуазель, — еле слышно выдохнула Ирен и прикрыла рукой глаза в надежде унять головокружение. Её спаситель, однако, непонимающе нахмурился и переспросил.       — Прошу прощения, не расслышал, что вы сказали?       — Мадемуазель, не мадам.       Мужчина на секунду вскинул брови, но затем, скрыв своё удивление непонятно от чего, сказал:       — О, конечно, прошу прощения.       Незнакомец наконец её отпустил, Ирен почувствовав под ногами твёрдый пол, и на полшага отступила. Да, не так она себе представляла первое посещение Разведкорпуса. Еле пропуска добилась, а тут: с ног сбивают, да ещё и народу пруд-пруди. По просторному залу сновали люди, переговариваясь между собой, кто-то тихо, а кто-то и вовсе размахивал руками. Шумно, душно, в общем так, когда случается что-то чертовски важное. Например, свержение короля.       Незнакомец, которого Ирен про себя обозвала Козлиная Бородка, всё не уходил.       — Мадмуазель, позвольте, я из городского совета Дувра, думаю, Вас заинтересует обсудить со мной некоторые перспективы сотрудничества…       Дальше Ирен слушать не стала. Удивление, что её знают посторонние люди всё не проходило, а от общего ажиотажа, вызванного государственным переворотом, и вовсе хотелось сбежать. Она всего лишь посыльная, оставьте, никаких дел с властью не имеет. Просто дочь кого-то там. Которому согласилась помочь первый и последний раз в жизни.       Козлиная Бородка всё продолжал и продолжал что-то говорить, а Ирен не переставала искать глазами, что б его, Эрвина Смита, который испарился из места, обнаруженного ранее.       — Мадам?       — Мадемуазель, — раздражённо цокнула Ирен и, чтобы избежать дальнейшего удивления или хотя бы взгляда «Как? Всё ещё мадемуазель?» обогнула опешившего незнакомца и решила пройти в другой конец зала. Какого чёрта он вообще её так называл?       Наконец, заприметив того, кого искала, она подошла к компании мужчин, что-то бурно обсуждавших, и раздражённо попыталась обратить на себя внимание, к счастью, теперь ей это удалось.       — Прошу прощения, — несколько пар глаз устремилось на неё, в том числе и голубые Эрвина, — Ирен Заменхоф по срочному поручению Клайда Замехофа, главы городского совета Троста, Командор Смит, есть пара минут?       Разумеется, вставка про пару минут лишь скользкая вежливость, разобраться с делом требовалось срочно. И командор, разумеется, это понял. Или нет.       Смит спокойно обвёл Ирен взглядом и, видимо, узнав, торопливо промолвил:       — Мисс Заменхоф, — отошёл от окружавших его мужчин, Ирен, как могла, старалась не опускать взгляд на его правую руку, — да, ваш отец мне писал, — вежливо улыбнулся, — к сожалению, сейчас я занят, не решите ли вы это дело с моим поверенным?       Ирен на секунду растерялась, очарованная силой, исходившей от него, от его взгляда и голоса. Неужели он на всех производил такое впечатление? Хрипло произнесла:       — Разумеется, как угодно.       Смит вновь кратко улыбнулся. Развернувшись к стоящим рядом мужчинам, громче произнёс:       — Леви, пожалуйста, — и отошёл от не успевшей прийти в себя Ирен. Будто в воздухе испарился. Зато вместо него перед Ирен появилась полная противоположность командора.       Хмурый, с усталым взглядом, перед Ирен стоял мужчина, про которых обычно говорили «В зеркало сам себе не улыбается». Ей показалось, что своё имя она произнесла в тысячный раз за день.       — Ирен Заменхоф.       И протянула ладонь, которую незамедлительно пожали в ответ. Его рука ощущалась всеми шрамами и шероховатостями, она была сухой и грубой. Неприятной.       — Леви.

***

      Стук в дверь раздался под вечер. Ирен вздрогнула и встала из-за стола, за которым провела последние несколько часов, кое-как сумев заставить себя поработать. На ощупь пробираясь в тёмном доме к двери, Ирен знала и боялась.       Слухи о возвращении стены Мария уже ни для кого не были просто слухами, а вполне себе новостями: люди шептались и знали правду. То, что скоро должно случиться неизбежное, с исходом, который невозможно предугадать.       Не выдержав и всё-таки подбежав к двери, Ирен с размаху её распахнула. Леви впервые за порогом стоял так, будто до этого не решался постучать.       Леви не считал себя гением или, упаси боже, стратегом. Он не знал, почему судьба свела его с Ирен и разведкой, и не знал, почему пришёл сюда. Обитый миллион раз с легкостью порог сейчас так тяжело было переступить, что Леви даже задержался на секунду, уставившись на дверь. Выдохнув, он положил ладонь на дверную ручку и зашёл внутрь, закрывая дверь за собой.       Ирен отступила назад, стараясь спрятать нехорошее предчувствие. Всю жизнь жила в страхе и всё равно каждый раз руки тряслись.       — Вы выступаете, — ещё бы она спрашивала, каким-то макаром же всё чувствовала.       — На рассвете, — Леви прислонился спиной к двери.       Ирен молча развернулась и ушла к лестнице, зная, что он пойдёт за ней. Не хотелось, не хотелось устраивать сцен, особенно когда знала, на что подписывалась, но с каждым разом держать эмоции в узде было всё труднее. Чуть ли не через две ступени перешагивая, почти взбежала по лестнице.       — Ну и иди, зачем пришёл! — в сердцах крикнула прежде, чем осознала, ещё и дверью хлопнуть собиралась, но её крепко удержали. Пряча лицо за волосами, Ирен не решалась посмотреть. Так и замерли в дверях в комнату.       — Прекрати, — необычно мягко сказал Леви и заправил длинную прядь тёмных волос за ухо.       — Почему именно сейчас? Разве вы готовы? Вдруг… — Ирен горячо шептала, не понимая, как ещё слёзы не полились. Чем больше пытаешься казаться невозмутимой, тем сложнее это даётся.       — Другого шанса может и не быть, откладывать дальше нельзя, — Леви сложил руки на груди.       — А Эрвин? — Ирен одной рукой утёрла глаза и серьёзно посмотрела, вскинув голову.       — Как же он пропустит банкет года.       Ирен подошла вплотную, Леви неотрывно и цепко следил за её движениями.       — Капрал, вы верите в святость Стен или других Богов?       — Я верю в своих товарищей, — Леви неожиданно взял её за руку и поднёс к губам.       — А я уже, кажется, ничему не верю, — Ирен прошептала и высвободила ладонь из жёстких пальцев, мягко дотронувшись до щеки. Леви и не думал отстраняться.       Случайное знакомство, взрослые люди, которые могли вообще бы не встретиться, теперь стояли в нерешительности и этой грёбаной неуверенности в завтра. Потому что даже жалкого «до скорого» пообещать не могли.       — Прощаться не будем, — Леви вновь перехватил её пальцы и медленно убрал от своего лица. — Не вздумай меня хоронить.       — Ещё чего, — прошептала Ирен, отгоняя несказанные слова. «Я справлюсь с этим сам».       Они стояли до интимного близко, но с каждой секундой, утекающей сквозь пальцы, Ирен чувствовала, как они отдаляются друг от друга. Леви уже хотел сделать шаг назад, как Ирен сама перехватила его руку. Чёрт, она давно нарушила обещание, всегда ждала и прекратить сейчас не может.       — Леви, ты же не дурак, но если сейчас уйдешь, то я буду им считать тебя до конца дней, да и ты тоже.       Дверь в комнату закрывается, скрывая двоих. Китель вешают на стул.       И вот так. Глаза в глаза, взгляд не отвести. Как надоевше говорится, они были здесь и сейчас.       Дотянись до нити, связывающей все сущее и познай, что значит любить.       Если это было не оно, то их вовсе не существовало. Дыхание прерывается, но никогда не дышалось так легко. Поцелуй как напоминание о том, что только попробуй сбежать, неважно кто, на грани были оба.       Она не любила, когда трогали волосы. Да вырви ты их все.       Поцелуй прерывается в знак того, что вот он — последний рубеж. Взгляд серых глаз приковывающе осматривает и не мигает. Ирен смотрит в ответ и ловит себя на мысли, что никогда не была довольна выбором так, как сейчас. И всё правильное и всё нужное. Если боишься, то поздно, ни ты ни я, мы не из тех, кто отступает. А Ирен дышит и вообще не чувствует воздуха, только его губы. Такие сухие губы и так нежно целуют, что, как бы банально ни звучало, ноги подкашивались.       Свет луны будто скрывает все грехи и дарит прощение, может, с отпущением их — дозволенность. А двое людей пользуются, соприкоснулись и всё ближе, ближе.       Ирен расстёгивает пуговицы так уверено, что страх кажется ненастоящим. Чего боишься, дура, уже столько лет. Рубашка аккуратно ложится на стоящий рядом стол. Ирен кидает кроткий взгляд на его губы и понимает, что пропала. Сама, с чисто-сердечным признанием, без права вернуться назад и осужденная на вечные… муки?       Леви притягивает за руку, за талию и подтверждает все домыслы. Он видит её насквозь, но слов не нужно. Нужна она. Вкус её губ так губителен и желан, что если исчезнет, то капрал погибнет. Перейти грань и не вернуться, оставшись вечно скитающимся в ее любви.       Сжимает ладонь крепко, и связывающая нить ощущается кожей, попробуй разруби клинком и останешься побеждённым. А Леви, наверное, ничего сильней и не хотел. Ирен была и сейчас такой. Из тех, кто вечно остаётся в выигрыше и с зубами заберёт своё. И капрал впервые чувствовал себя слабым.       Ирен садится на кровать и никогда не признается, что добровольно приняла поражение. Капрал опускается перед ней на одно колено, думая о том же. Прикасается пальцами к её ноге, проводя вверх и притягивая ближе. Целует в колено, стягивая чулок. Чистый бархат. А Ирен, словно королева дарует милость, опускает руку на его подбородок и тянет на себя.       И Леви повинуется.       Целует рвано и жадно, забыв про дыхание. Двое людей медленно отступают и — в комнате стояло всё — падают, падают.* Казалось, в пропасть, но лишь на кровать. Его руки запутались в её волосах, сильно, но он стягивает их в кулак. Леви не дурак и помнит, всё помнит. Целует в шею, Ирен тянется ближе к нему и все сомнения отпадают.       Запах её кожи обволакивает и красота спускается к нему. Она была красива и, — снова клише! — прекрасна. В комнату лился только свет луны, но её глаза сверкали и того ярче. Проводит губами вверх по шее, по щеке, чувствуя шрам и ещё вверх, целует скулы. Один, два, много раз. Окно открыто, прохладный воздух проникал в комнату, но только распалял. Жарко и дразнит.       Дразнит Ирен, проводя руками по спине, губами по его губам и так жмётся, но — боже, кажется, что морок её упрямство и смелость — дрожит.       Так близко, что казалось, куда ещё ближе. А хотелось залезть прямо под кожу, в самое нутро, упиваясь тайнами, тайнами.       Рваные вздохи. Леви утыкается лицом ей в шею и целует. Уже и не сосчитать в который раз. Ирен сводит руки за его спиной. Вверх, по шее и до щёк, поднимает его голову и всматривается. Ей нужно видеть его глаза. Проводит языком по губам, так кратко, но важно. Будь здесь. Со мной.       А воздуха почти нет. Есть любовь.       Есть их переплетённые пальцы и ощущение простыни под ними. Леви её сжимает. Есть Ирен и её взгляд. Леви смотрит и будто говорит, только попробуй отвернуться. Она вся такая настоящая, с раскрасневшимися губами и спутанными волосами. Ирен приподнимается и облокачивается. Ладонью гладит его по щеке и капрал словно вернувшийся из-за стен, будто нашёл свою гавань. Ирен не дура, она знает, чего хочет. Кого.       Леви — фееричный дурак.       Жар ощущается на языке, а сладкое тепло, словно тетива внизу живота всё натягивается и натягивается. И Ирен никогда не чувствовала себя более живой. Рвано касается губами выбритого виска и обнимает за плечи. Кожа гладкая и желанная. Желанный он.       А она полна эмоций, воздуха, чувств и думает, что ещё немного и места не останется. Ирен тяжело дышит и надышаться не может. Как будто всю жизнь убегала. Леви обнимает её за талию и коротко целует в висок. Дыхание восстанавливает медленно, но в голове так ясно и одновременно бардак. Комната, ранее такая несуществующая, снова принимает свои очертания, но мир всё равно не уходит дальше Ирен.       Она берёт его руку и, смазано целуя, на миг прижимает к груди. Прикладывает свою ладонь и чувствует все их различия через его шероховатость и её нежность. Вот он такой, всему и всегда вопреки и никогда благодаря, казалось, давно загрубел, полный сил, но уставший, словно ветер, который страшно никогда не словить, как бы ни хотелось, вечно на войне.       И Ирен, тяжелее бумаги ничего в руках не державшая, домашняя, убережённая (ой ли?), но такая же полная личных битв. И шрамов у неё не меньше, а зубы острые и почти всегда скалятся. Только посмей — отгрызу всякому опасность нагоняющему. Но она была здесь. А Леви с клинком в руках за стенами, опять же, словно ветер. Не словить и не приручить. А Ирен не обижается и всё понимает. Сама бы никогда не отступила.       Они молчат. Комната, ранее скрывающая так много, окутана безмолвием. Взгляд Ирен цепляется за единственный предмет, который ещё находится в движении: небольшое перо плавно раскачивалось в воздухе и опускалось. Ещё немного и коснётся. Ирен протягивает руку и подхватывает его пальцем.       Забери, забери всё случившееся, спрячь и не расскажи. То был сон. Невозможная химера. А завтра будет завтра. И Ирен понимает, что ложь то всё, ничего не сон, пока она чувствует спиной его грудь. И даже во сне видит нить ту связывающую.       А капрал всё смотрел так просто, немигающие, ничего за собой не скрывая.**       Пылинки прошивали воздух, освещённый луной. Через пару часов он уйдёт, как всегда уходил. Молча и не прощаясь.       Чтобы постараться вернуться, как всегда возвращался.