medicine man & murderous woman

***

john mayer — slow dancing in a burning room (slowed + reverb)

Когда сентябрь закончится, не буду счастливее. В дождевике клеенчатом жёлтом, как солнце фальшивое. Глаза мокрые. Ссора с часами. И с расстоянием. Сентябрь закончится. А твоё невнимание? {1}       Гарри считал нас идеальными: то, как мы понимали друг друга с полуслова, то, как идеально моя рука подходила его, или то, как складно ему удавалось сочинять новые песни, когда его голова покоилась на моём животе. — Так… Как тебя зовут? — мило улыбнувшись, он пригладил свои волосы и в этот момент я вспомнила, что он тоже так делал. — Эбигейл. Эбигейл Джонс. — Эбигейл, типа, как Гейл? — Гарри продолжал улыбаться, а внутри меня всё обрывалось. Я видела в этом всём гораздо больше, чем, пожалуй, должна была.  — Эбигейл, типа, как Эбигейл.       Я всегда думала, что нужно соответствовать. Думала, что мезальянсы случаются только по неосторожности или глупости, что, в принципе, одно и то же. Но Гарри словно не был смущен тем фактом, что я долго и нудно искала работу, отказывая ему в свиданиях, будто каждый день мне звонит звезда мирового масштаба и говорит: «Смотрел твои актуальные истории в Инстаграме, и ты так забавно рассказываешь о том, что никому, ну, знаешь, не очень интересно. Сходишь со мной на свидание?»       И, пожалуй, мне нужно было отказывать ему дальше.       Но как я могла отказать, когда его голос был песней для моих ушей? Единственной песней, которую я могла бы слушать всю свою оставшуюся жизнь. — Каким был твой бывший? — Гарри гладил меня по волосам, и я словила себя на мысли, что это идеально. — Ты никогда не рассказывала об этом, но иногда ты говоришь со мной так, будто чего-то боишься или ожидаешь.       Я вздохнула, ведь точно не хотела говорить о том, кто разбил мне сердце. И ещё я точно не могла сказать, что было что-то общее между Гарри и бывшим, ведь это разбило бы сердце первому, чего я, как хорошая девушка, допустить не могла. — Он был не моим человеком — вот и всё.       Он был не моим человеком, но я планировала всё куда дальше него. Я ждала его по вечерам, а он не приходил, оставаясь где-то в компании; я ждала его утром на завтрак, а он приходил и ложился спать… — Но ты мой человек, Гарри Стайлс.       Мезальянсы непредсказуемы.       Этот мир чертовски непредсказуем, так что искра, проскочившая между мной и звездой мирового масштаба, была видна, наверное, с другого конца планеты.       Я читала о себе в интернете, и мне пришлось закрыть аккаунт в Инстаграме. Моя одежда стала больше походить на мешки, в которых я скрывалась, чтобы папарацци меня не узнали — это была жертва, которую я точно была готова принести ради того, чтобы быть рядом с Гарри Стайлсом.       Но время хороших мальчиков закончилось.       Это был не безобидный незначительный миг, это был не шторм, что утихнет вот-вот. Это был глубокий, предсмертный выдох той любви, над которой мы так долго трудились с Гарри-моим-человеком-Стайлсом.       Шутки про нарциссов перестали быть шутками, флирт перестал быть безобидным, а высокомерие проявлялось так, как я никогда не хотела и в этом всём мы с Гарри всё ещё были «золотыми». — Я бы очень не хотела называть это так, но, знаешь, мне нравится называть вещи своими именами. Так что… Лицемерие тебе не к лицу — «Gucci» смотрелось бы лучше, — я пыталась пошутить, но точно знала, что не время, хотя пуля уже была выпущена. — Таким ты меня считаешь? — Я не считаю тебя таким, Гарри, — защищалась я, хотя комната уже пылала огнём. — Но всё это… Кажется таким. Понимаешь?       И Гарри понимал — я видела это по его лицу.       Он был умным и находчивым, добрым и отзывчивым, Гарри был человеком, которого этот мир не заслуживал, но это всё было слишком.       Кажется, я больше не могла удерживать его так, как мне хотелось бы. Мы просто танцевали медленный танец в комнате, объятой огнем — так, как могли только мы: наступая друг другу на ноги, неловко переминаясь; Гарри оставлял на моей шее влажные поцелуи, а я хваталась за его футболку, как за спасательный круг — никто не придёт нас спасать.       Гарри был единственным, о ком я мечтала, а я была единственной, чьё внимание он пытался привлечь. — Эбигейл, типа, как Гейл?  — Эбигейл, типа, как Эбигейл. — Я вынесу лучшее из уныния, а ты будешь сукой, ведь ты можешь, — проговорил Стайлс, прижимая меня к себе крепче.       Он пытался меня задеть, чтобы сделать больно, а потом сделал вид, что всё это — ничего не значит. И у нас даже всё почти получилось: я была близка к тому, чтобы забыть о страхах, а Гарри почти закончил свой новый альбом (который, по его словам, был полностью посвящён мне). — Гарри, я…       Его зелёные глаза блестели, и я понимала, что тоже была к этому близка. — Я знаю, Гейл, — мило улыбнувшись, он продолжил. — Потому что я тоже.       Наша комната словно пылала огнём, но нам было всё равно: мы понимали друг друга с полуслова, моя рука идеально лежала в его и ему так складно удалось написать новую песню, лёжа на моём животе — «Golden».

Я схожу с ума, я знаю, что тебе страшно, Ведь сердца имеют свойство разбиваться.