Перчатки

***

— Ну и зачем мы здесь? — Джетт шмыгнул носом, а затем вдруг раздался грохот. Генри обернулся и с нежным раздражением увидел Джетта, подбирающего с пола книги, которые до его появления лежали на столе. — Ох, вот эту я, пожалуй, возьму, застольные песни всегда актуальны… Так зачем? — Эдвард сказал мне взять книгу и прочесть ее. — Генри принялся взглядом пробегаться по всем корешкам, склонив голову к плечу. — Что-то про мечи… — О, правда? Что ж, такое количество информации точно поможет нам найти одну книгу среди тысячи других. Генри закатил глаза, пропуская мимо ушей его ироничный тон. Столько названий, и ни одно не намекало на то, что внутри будет хотя бы слово про мечи. Цветы, готовка, психология, философия, сказки… Спустя пары минут тишины Джетт тихо спросил: — Когда начнутся ваши с его высочеством уроки? — Он сказал, сразу после того, как я изучу теорию. — А заниматься тоже будешь, ну, в перчатках? — Голос Джетта звучал странно, как-то словно грустно. Он подошёл к нему и встал плечом к плечу. — Не думал их снять?.. Генри даже замер, когда услышал такие его слова так близко. Провёл пальцем, затянутым в кожу перчатки, по корешку чёрной с золотым орнаментом книги, а затем осознал, что Джетт вообще-то тоже застыл, непонятливо на него уставившись. Когда ладонь Джетта накрыла его, Генри, руку, Генри вздрогнул, но не отшатнулся. — Ты можешь уже… Ну… — Короткий взгляд на книги. — Пожара в библиотеке нам не надо. Генри медленно кивнул и позволил Джетту аккуратно подцепить перчатку и медленно её стянуть. Пальцы без перчатки ощущались по другому, и кровь, что бурлила в венах, успокоилась после того, как Генри вместе с медленным вдохом занес в сердце немного волшебства, искрящегося в воздухе. Генри потрогал корешок, выдавленные золотом буквы и узоры. Затем огладил край деревянной полки. Где-то в глотке застыл смех, легкий и чистый, детский до невозможности. — И вы каждый день это трогаете? — Генри, широко улыбаясь, повернулся к Джетту. — Пойдём-ка, — хитро улыбнулся Джетт, взял Генри за рукав и потянул прочь из библиотеки. * Цветы были бархатистыми, мягкими и какими-то словно бы облачными. Пока Джетт вёл Генри через коридоры дворца, Генри трогал стены, иногда останавливался и легонько царапал золотые узоры, а один раз даже рухнул на колени, едва не свалив Джетта, и зарылся пальцами в мягкий ковер. Все это, все то, что на ощупь было гладким или бархатным, шершавым или острым, мокрым или сухим, горячим или холодным, было для Генри удивительно потрясающим. Все то, чего он касался, не сгорало в кои-то веки, а лишь через кожу проникало ему в грудь. То, что на ощупь было приятно, оставалось в памяти. * Щеки у Джетта от мороза были красными, и он сидел так близко к камину, словно собирался туда сесть, прямо на горящие бревна. Генри мягко усмехнулся своим мыслям: Джетт и так выглядел как огонек. Закутался в плед на полу, грел ледяные ладони с потрескавшимися костяшками о кружку с горячим чаем. Чабрец и мята. Генри, сидевший на кровати и читающий наконец-то найденный тяжелый трактат об «исскустве владения мечом» («Не ной! Роб, я в твои годы уже знал половину библиотеки наизусть! Давай, руки в ноги и пошел, завтра чтобы рассказал мне о двуручных мечах и их устройстве. Все, не слушаю.»), не мог больше нормально воспринимать текст. Слишком сложно, слишком много, слишком муторно. Он же только-что читал про железо, так почему сейчас, спустя пол страницы, автор пишет про каких-то кухарок?.. Генри сидел без перчаток, хотя на всякий случай все же хранил их рядом с изголовьем кровати. На случай, если вдруг магия в воздухе истратится. Он не знал, возможно ли такое, но совсем рисковать, и, как сказал Джетт «выкинуть эту вторую шкуру», не решался. Генри поставил кончики пальцев на страницу с рисунком, изображающим рыцаря в доспехах и с кудрями, в которые были вплетены цветы, и погладил страницу. Чуть пожелтевшая, она напоминала на ощупь вырезанную из дерева и отшкуренную доску. Тогда он понюхал её — пахло сухими цветами и немного пылью. — Джетт?.. — тихо позвал он. И понял, что Джетт сам по себе не может молчать дольше пяти минут. Джетт заснул, удобно растянувшись на полу, откинувшись на подушки. Генри встал и мягко подкрался к нему, краем сознания понимая, что так делать не стоит, потому что это выглядит довольно странно. Да и по этикету не принято, как он уже успел понять за год бытия принцем. Джетт тихо сопел. Лежал он, на взгляд Генри, не очень удобно: обняв себя за плечи и запрокинув голову так, что открывался вид на его аккуратную шею. Хотя, Джетт и в могиле удобно устроится. Генри мягко сел, осторожно и медленно, как под водой, положил ладонь Джетту на покрытую веснушками щеку, и тут же задержал дыхание из-за резко подступивших к горлу слез. Кожа у Джетта мягкая и бархатистая, приятная до невозможности, до душащих слез. Из-за чего ты плачешь, балда? Из-за того, что тебе мало. Джетт открыл свои хищные глаза, проморгался, а, увидев Генри, почувствовав его прикосновение, застыл, нахмурился, покраснел. — Генри?.. А Генри не может говорить. Генри сейчас задохнется. Он взял замеревшего Джетта за руку. Джетт на ощупь был мягким, приятным, как… первый снег, таящий на губах, или как ласковый осенний ветер, или… Генри было трудно дышать, действительно трудно. Джетт, перестав хмуриться, сплел их пальцы, и Генри лишь сильней сжал кулак, чтобы крепче, сильнее, чтобы почувствовать ещё ближе. На глаза навернулись слезы, и Джетт, наверно, сообразивший, что Генри сейчас явно не в состоянии спокойствия, мягко улыбнулся. — Ну ты что? — Он вжался щекой в его ладонь. — Не плачь, все же в порядке. Генри шмыгнул носом. Ему показалось, что от этого волнения о стороны Джетта он сейчас начнет громко рыдать. — Давай, иди сюда. — Генри лег на Джетта, почувствовал себя в его крепких объятьях и тяжело вдохнул. — Ну, ну, не надо… — Ты такой приятный, — просипел Генри. — Мягкий, тёплый. Как лепестки цветов. Бархатный, мягкий. Джетт, ты такой мягкий… И они заснули

***

Эдвард мягко прикоснулся к ладоням Генри, и последний поморщился, наблюдая за тем, как кожа, даря неприятные ощущения, стягивалась. Мозоли были бы знаком того, что Генри усердно трудится, но, по словам Эдварда, принцам ходить с такими «ужасающими ладонями» не пристало. — Не больно? Генри мотнул головой, поднял взгляд. На тренировочной площадке были лишь они и юная шепчущая листва, легко перебираемая свежим ветром. Были лишь они с Эдвардом. Генри, плавно, чтобы вдруг не спугнуть, положил ладонь Эдварду на шею. Потом начал увлекать за собой, заставляя наклонится, и Эдвард послушно последовал за этим легким жестом, чувствуя скрутившее живот волнение. Их губы встретились, и поцелуй дышал мятным чаем и имбирем. Совсем слабо, как мимолетный ветер, и Эдвард, неловко положив Генри руки на разгоряченные плечи, растворялся в этих запахах, в этих влажных губах. Словно это какой-то новый способ расслабиться. Удивительно приятный. Когда они отстранились, то Генри поджал губы, потому что увидел на лице Эдварда скорбное выражение сожаления. Генри понимал, из-за чего. — Завтра в это же время. Научись вынимать меч из ножен. Генри кивнул, молча ушел, оставив Эдварда одного с ощущением чужих губ на своих устах. Генри не согласится ради непорочной, мимолетной связи с братом жертвовать здоровыми, светлыми отношениями. Эдвард превосходно это понимал, но отчего-то все равно ему было плохо и больно.

***

Генри потрогал острые костяшки Джетта, его запястье с тонким, длинным шрамом. Возможно, он бы продолжил впитывать тепло его кожи через прикосновения, если бы не Джетт, который почему-то скрестил руки на груди, уходя от касания. Почему? Подняв взгляд, Генри не увидел ничего на лице Джетта. Тот слушал короля, объявляющего начало бала, наверно, не думая о том, что ввёл Генри своим жестом в ступор. * — Ты спятил?! — тихо-тихо прошипел Эдвард, на что Джетт лишь рассмеялся, прикрыв лицо бокалом. — Нет, лишь слегка выпил и решил выбраться на поиски подходящей жертвы. — Так иди к Генри!.. Генри и стоял где-то там, тихо смеялся о чем-то вместе с Розой. Девушка только что танцевала с каким-то придворным юношей, и на щеках её цвел румянец. Несомненно, юноша ей пригляделся. Джетт бодро, запрокинув голову, отпил сразу половину, и его алые губы растянулись в блаженной улыбке:  — Хочу попробовать с тобой. Почему ты не хочешь? — Почему… — фыркнул Эдвард. Жар, идущий вовсе не от выпитого алкоголя, поджег ему лицо. Слова Джетта закружились чем-то теплым у него в животе. — Это даже звучит ненормально, идиот. — Тогда почему ты продолжаешь говорить об этом? — Джетт мурчал, игриво сверкал своими глазами и острыми, хищными зубами. — Почему не уходишь, а стоишь тут, со мной? Ставлю каждую свою рыжую прядь на то, что ты все же ждешь продолжения бала. Жарко. Ох, как же здесь жарко. Пахло музыкой, вином, духáми и пóтом, было невыносимо душно. Эдвард выпрямился. Джетт ждал его ответа, вертя между тонких пальцев свой волшебный ключ. Эдвард невольно засмотрелся на изящные, ловкие движения пальцев, на то и дело коротко сияющую металлом искру. Эдвард не собирался упускать такую возможность, не стал обвинять Джетта в неверности. — Что ж, давай попробуем. Джетт дернул бровью, как обычно звери дергают ушами, когда чувствуют возбуждение и азарт. — Верное решение. Целовались они на лестнице. Их никто не видел, лишь золотое пламя свечей и болотных огней. Пьяный разум Эдварда даже не думал о том, какой скандал мог бы произойти, если бы их хоть кто-то увидел. Если бы Генри их увидел. Целоваться с Джеттом оказалось на удивление приятно и расслабляюще. После того, как губы у них устали, а разумы сыто замутились, они сели на ступени, привалившись друг к другу. Пьяные и изнеженные. Где-то из большого зала за ними звучал топот, гомон толпы, хохот и яркая музыка. Смеющаяся скрипка, рассказывающее смешную историю пианино, пьяная лютня. — Я украл у тебя первый поцелуй. «Нет, первый поцелуй принадлежит моему родному брату.» — Я сам его тебе отдал. Чуть взмокшая ладонь Джетта накрыла сбитые костяшки Эдварда. Уже зажившие от того, что больше Эдвард кулаками не пользуется. — Инициатива принадлежит мне. — Голос хриплый. Джетт перестал его контролировать, перестал говорить показательно звонко и привлекательно для людей. Сейчас он говорит для Эдварда. — Если бы не я, ты бы в жизни ко мне с таким желанием не обратился. — У меня и в мыслях такого не было, — сказал правду Эдвард. Он не думал о том, чтобы целовать эти алые губы. Он вообще не рассматривал рыжего мальчишку как романтический объект. Только что в связи с выпитым алкоголем и изнеженным состоянием перестал ощущать к нему вялое раздражение. Холодные пальцы начали гладить каждую цветущую ранку на костяшках. — А у меня было. Каждый день. — Эдвард подумал о том, что Джетту не стоит так много пить, потому что язык у него развязался ещё сильнее. Такие смущающие слова никогда ещё с его уст не срывались. — У тебя красивые губы, и мне хотелось их почувствовать. Сейчас я доволен и спокоен. — Мы ведь не… — «… не влюблены? У тебя ведь есть Генри.» — Я не влюблен. Эдвард вяло хмыкнул, перевернул свою ладонь и переплел их пальцы. — Посмотрим, как долго ты будешь так думать. — Ха, думаешь, что влюбишь меня в себя? — Игривость, веселье. — Ну что ж, даю тебе неделю. — Да ты уже через два дня будешь умолять меня на коленях, чтобы я был с тобой. — А в мыслях «было бы замечательно, просто чудесно, бросай Генри, ну же…» Джетт, не сдержавшись, громко рассмеялся и закашлялся. Эдвард засмеялся следом. — Я часто о тебе думал. — Джетт, отсмеявшись, вяло поднял руку, положил её на колено Эдварда. — Думаю, можно не объяснять, в каком плане, потешить своё самолюбие вы всегда успеете, ваше высочество. — Джетт повернулся к нему, и, пока Эдвард с дуру вспоминал ощущение его горячего языка у себя во рту, приставил к его груди ключ. Словно пытался отпереть какую-то дверцу. — Ты как загадка. Замок, который я почему-то не могу взломать. Эдвард понял. — Ты пытался отпереть мое сердце? — Но как же… — Но как же Генри?.. Джетт, до этого смотрящий на ключ нечитаемым взглядом, вдруг отпрянул. Хмурые брови, сжатые губы и, несмотря на весь выпитый алкоголь, резкий взгляд. — Тебя Генри сейчас волнует? — бессильно простонал он. — Ты серьезно? Без Генри никак? Эдвард опешил. — Но вы с ним… — Договаривай. — Джетт вскочил, и от резкого действия его отшатнуло к перилам, о которые он тут же оперся поясницей. — Вперед, давай. — Вы же с Генри пара. Джетт смотрел с каким-то жестоким вызовом. Растегнутый ворот кроваво-красной, расшитой золотыми нитями, рубашки открывал вид на его ключицы. Его лицо скривилось. — Пара… Это не значит, что мы женаты. — Следующие слова он словно выплюнул: — И тем более не значит, что мы на поводу друг у друга. — Но долг… — Я ничем не обязан людям, в которых влюблен! — прорычал Джетт и уронил короткое: — И тебе в том числе — Мы пьяны, Джетт. — Эдвард встал, нахмурился, скрестив на груди руки. — Я не хочу сейчас выяснять отношения, даже не соображая толком. Костяшки Джетта мертвецки-бледные, от того, как сильно он сжал кулаки. — Эдвард, ты… — Эд, там… Джетт и Эдвард мгновенно повернули головы вверх, к началу лестницы, где стоял разрумяненный младший принц. И оба парня почуяли неладное, когда заметили, как Генри нахмурил брови и медленно начал спускаться к ним. Каблуки громко стучали о камень, словно дополняя доносившиеся из большого зала звуки веселья и музыки. И Генри замер тогда, когда осталось спустится на две ступени, чтобы поравняться с Джеттом и на три, чтобы встать перед Эдвардом. — Ну что, как проходит бал? — Джетт, уже давно успевший нацепить на лицо улыбку, небрежно оперся локтями о перила. Рубашка искрилась золотом, ослепляя Эдварда, смущенного внезапным появлением брата. — Все абсолютно пьяные и веселые. Какую-то леди затошнило, я едва успел её увести в целости и сохранности. — Эдвард буквально ощущал густеющее в воздухе напряжение. — Правда, отец спрашивал, куда исчез придворный музыкант в сопровождении старшего принца. Как выяснилось, — короткий, металлический блеск серых глаз, — они мирно беседуют на лестнице. Генри понял?.. Два гулких шага вниз. Или нет?.. Джетт был напряжен, а у Эдварда от волнения дрожали мышцы в плечах. Генри остановился рядом с Эдвардом, и тут же вселенная замерла. Сладковатые от медовухи губы Генри накрыли влажные губы Эдварда. — И чем вы тут занимались? — спокойным тоном спросил Генри, словно спрашивал о какой-то неважной ерунде. Эдвард не смел шевелиться. Даже когда Генри вновь прильнул к нему, теперь уже языком нырнув ему меж губ. Генри и Джетт словно издевались над Эдвардом, потому что по-другому объяснить Джетта, который подыграл Генри и ответит ему в тон, Эдвард не мог: — Да ничем серьёзным. Ну, знаешь, чем ещё могут заниматься пьяные люди Генри хмыкнул, оторвавшись, посмотрел на смущенного и покрасневшего Эдварда, а затем взял Джетта за плечо и, рывком притянув его к себе, впился уже в его губы. Эдвард не знал, что думать. Он ощущал себя безумно пьяным, хотя соображал и держался стойко, наблюдая за тем, как переплетались языки Джетта и Генри. Он ощущал себя заядлым пьяницей без дома и работы, потому что трезвые люди не позволяют братьям грязно себя целовать. Трезвые люди не смотрят в упор на горячий, мокрый поцелуй двух юнош. Трезвые люди, обычно ревнующие свой объект воздыхания, не наслаждаются видом того, как этот объект целуется с кем-то другим. Трезвые люди соображают. А Эдвард был пьян. А алкоголь заставил его внутренности и разум гнить. Шаг за шагом, без мыслей и эмоций, и вот он уже, прислонившись к стене спиной, прижимал к себе Джетта, целовал его шею, залезал рукой ему под рубаху. С пьяных, искусанных губ Джетта срывались резкие вдохи и длинные выдохи. Воздух искрился и пылал. — Как же вас… — Генри прервал Джетта, поцеловав его. Эдвард не знал, кому отдаваться и кому отдавать. Поцелуи Генри обжигали фактом их кровного родства, поцелуи Джетта действовали расслабляюще, и все же, ему было хорошо до невозможности. Он вжался пылающим пахом в Джетта, и тот выгнулся, потерся, от чего Эдвард зарычал, сжав зубы. Постепенно на ключицах и шее Джетта расцветали алые, едва не кровоточащие засосы. Джетт тихо стонал, выгибаясь, иногда он вскрикивал, когда Генри, припавший к его шее с другой стороны, прикусывал особенно чувствительно, и сам прикусил губу от переизбытка чувств. — Пожалуйста, — выдохнул он. — Да уж, как быстро ты сдался, — усмехнулся Генри. Джетт, сведя брови, сглотнул, а увидев развратный поцелуй и заслышав их утробные стоны, задохнулся. — Не думал, что буду наслаждаться видом двух целующихся братьев, — лениво прошептал Джетт. Его взгляд был почти осмысленным. — Хочу вас обоих, — хрипло заговорил Генри. — Трогать, касаться и царапать. Хочу слушать ваши стоны. Нет, так нельзя, совсем рядом с ними кипит бал, а они тут, в коридоре, и кто угодно может их увидеть. Увидеть, как извивается между принцами королевский музыкант, увидеть, как принцы целуются, услышать их стоны. — Нет. — Эдвард, приложив необычайные усилия к тому, чтобы вынырнуть из чудесной пьяной дымки, заставил себя отодвинуть Джетта, заставил себя мыслить здраво. — Не сейчас. На лицах Джетта и Генри проступило разочарование, хотя они все равно отодвинулись друг от друга, прерывая телесные контакты. Джетт истерично начал поправлять ворот рубахи, и братья, наблюдавшие за его безуспешными попытками, тихо, хрипло от уже начавшего отходить возбуждения, засмеялись. — Не смешно, я… — Придется тебе пропустить окончание бала. — Генри мягко хлопнул его по плечу, и деревянность этого жеста вызвала у Эдварда новый приступ смеха. * — Вот вы где! — Король был порядком пьян и, кажется, даже чересчур. — И где же были? Эдвард коротко пнул Генри в лодыжку. — Тренировались. - Генри проигнорировал то, как Эдвард закатил глаза с молчаливым "Ничего тупее придумать не мог?". — Я вижу. — Лоренс придирчиво оглядел сыновей, и те немного оробели, опасаясь худшего. — Встрепанные, вспотевшие. … и абсолютно счастливые.

***

Генри любил их. Любил звездные веснушки Джетта, его губы и юркий язык, любил его смех и смешные до слез на ресницах истории. Любил тело Джетта, любил ладонью оглаживать его выпирающие ребра, острые ключицы и тазовые кости. Любил просто слушать его звонкий голос, его пение, его плавные, тягучие колыбельные. Или с хрипотцой шепот, когда они лежали в обнимку, разговаривая о всяком неважном. Любил золотые волосы Эдварда, которые на солнце переливались искрящимся медом. Любил его мягкий, переливающийся голос, истории, звучащие из его уст сладко и успокаивающе, как колыбельная. Любил азарт, захватывающий тело на тренировках, любил извиняющиеся губы Эдварда, когда тот мягко целовал каждый синяк или мелкую царапину, оставленные лично им. Генри любил их по отдельности. Генри любил их вместе. Генри тонул в любви, связанный золотыми нитями, когда Эдвард с Джеттом обнимали его с двух сторон, дарили себя, отдавали себя.

***

— Любить не сложно. Эдвард вопросительно промычал, не поднимая головы, продолжая лежать на животе Генри. — Ты о чем? — переспросил Джетт. Ночной морозный воздух ущипнул его щеки, и они были красными. — Я вас люблю. — Генри не знал, зачем говорил это. Ветер вытягивал из его сердца слова, растворял их. — Люблю тебя Джетт, и тебя, Эд. Не думаю, что я запутался или что-то в этом роде. Я люблю вас одинаково сильно и даже не по-разному. — Мы любим друг друга так же, — пробормотал Джетт. — Мы… — Генри сглотнул. — Мы сломаны?.. — Нет, мы просто слишком трезвые. — Эдвард позволил себе проронить смешок. — Трезвые и свободные. — Джетт кончиком носа провёл по щеке Генри, и Генри подумал, что перчатки все же нужно выкинуть. — Понимаешь? Золотые нити сковали их сердца навеки. Сердце старшего принца, сердце младшего и сердце музыканта. Братья жались к Джетту, который тихо пел колыбельную. Они было трезвые, и их любовь была чиста и прозрачна.