Воспоминание

      После всего сказанного и сделанного они не знают как поступить с мотоциклом Сириуса. Целое лето он стоял на парковочном месте перед домом на площади Гриммо под брезентом, пока соседи Гарри не пожаловались в городской совет. Ребятам пришлось его отбуксировать. Хоть Гарри и хотел починить железного коня и отдать Невиллу, но так бы он нарушил сразу несколько законов, поэтому ребята спрятали мотоцикл в садовом сарайчике родителей Гермионы.       Теперь в этом же саду Поттер стоял, сверля взглядом подругу, однако девушка только и скрестила руки, отвернувшись. Нет, они не будут спорить об этом опять: это глупо, и, чёрт возьми, они уже по горло сыты полётами на вещах, и близко не похожих на мётлы!       — Ты собираешься поехать в Нору на каникулы? — интересуется Гарри, переступив с ноги на ногу в вязкой грязи этого особенно запущенного уголка сада. Он выглядит так, будто ему холодно, даже в теплом пальто и уизловском свитере.       Гермиона качает головой и смотрит на серое, зимнее небо. Она не думает, что в этом году приедет на гостины. По множеству причин. Самой важной из которых являлась та, что они с Роном по-прежнему не общались и не хотели усугублять и так дерьмовое после смерти Фреда Рождество, проведя больше десяти минут в одной комнате вместе.       — Я не думаю, — наконец отвечает она.       На маминой кухне зажигается свет, и Гермиона чуть склоняет голову.       — Не хочешь выпить какао перед уходом?       Теперь настаёт черед Гарри мотать головой, его дыхание вырывается клочками пара в тумане раннего утра.       — Не могу, прости. — Он не выглядит довольным отказом, и Гермиона задумывается так ли должно происходить после школы, когда ваши с лучшими друзьями пути расходятся в разные стороны: Рон учится на мракоборца, Гермиона только недавно сдала Ж.А.Б.А, а Гарри… Что же, Гарри оказался на распутье.       И дело не в том, что Гермиона не пыталась его наставлять. Он просто не шёл на контакт. Гермиона полагает, что когда ты так долго живёшь лишь одной целью в жизни, то слегка изменить её не сыграет особой роли. Гарри до сих пор снедают призраки. Как и всех их.       — Ладно, — как можно милее отвечает Гермиона. Она не желает признаваться, что очень хочет чтобы парень зашёл в дом. Ей не хватает смелости объяснить, что родители до сих пор не простили ей попытку спасти их, стерев память, из-за чего она редко когда сама задерживается в доме надолго. Она должна казаться сильной ради них всех.       — Тогда до встречи у Невилла?       — До Рождества, да, — соглашается Гарри. Он топчется на месте, его руки спрятаны в карманах пальто. — До скорого.       Они не обнимаются. Больше не прикасаются друг к другу. И Гермиона благодарна за это. Они с Роном зашли слишком далеко и поняли, что происходящие между ними было отнюдь не любовью, как они подозревали. Теперь девушка предпочитала держаться на расстоянии и надеялась, что однажды Уизли поймет почему.       Гарри вскидывает ладонь и, после хлопка воздуха, исчезает.       «Жизнь, — рассуждает Гермиона, встав посреди маминого сада, — не стала нормальной ни для кого».       Она обхватывает себя руками, дыхание вырывается клубами пара в воздух. Всё уже настолько нельзя было назвать нормальным, что Гермиона забыла каково это — быть как все.       Она устало шлёпает к дому и медленно, почти неохотно, поднимается по ступенькам к двери. На кухне сидит мать, прищурившись, она смотрит на Гермиону с подозрением.       Родители хотят, чтобы Гермиона съехала.       — Как ты не волнуешься, что вас могут увидеть? — её голос не более, чем шипение. Он никогда не звучал так раньше, так непохоже на нежный тембр в детских воспоминаниях Гермионы.       Они теперь находятся в разных мирах, и девушка уже не в силах объяснять что-то раз уже в тысячный. Родителям больше не нравится магия, они не находят её очаровательной и не хотят, чтобы Гермиона взмахом руки или по щелчку пальцев заставляла предметы порхать по комнате.       Когда-то Гермиона была озабочена и слишком сосредоточена на правилах и нормах. Но, повзрослев, она поняла сколько из них являются плохими законами, созданными, чтобы ущемлять людей, заставлять волшебников прятаться в тени и возмущаться маглами, для которых такие прятки не нужны. Так много таинственности и так мало логики. Гермиона ненавидит это, но не знает, как изменить. У неё есть идеи, но нет аудитории, которая бы их выслушала. Сейчас Рон предпочитает с ней не разговаривать, а Гарри таким никогда особо и не интересовался.       Не глядя на мать, она забирает стакан с собой наверх. Снова в безопасности комнаты, Гермиона с палочкой наперевес садится на кровать. На её предплечье шрам войны, который она никогда не уберёт, будь то магия или магловские уловки. Она пыталась принять его, даже позволила Симусу набить поверх татуировку, чтобы рубец не был столь заметен. Чернило не принялось, за неделю оно почти полностью сошло, стекая каплями вдоль кончиков пальцев на пол, пока Гермиона не сдалась и не свела тату заклинанием полностью.       Она безвольно откидывается на спину и смотрит в потолок, её волосы причудливыми узорами разметались по всей постели. Из окна льётся тусклый зимний свет, и, разочарованно фыркнув, Гермиона закрывает глаза. Она чувствует себя такой беспомощной и не знает как это исправить.       Ненавистное ощущение.

***

      Невилл переехал в квартиру в самом центре Лондона, недалеко от Косого переулка. Он стал учеником мастера по гербологии, заведующим здесь аптекой. Гермиона поражена тем, насколько вырос под крылом у него парень. В частности, зелья никогда не были его сильной стороной, однако Невилл прекрасно расцвел при поддержке альма-матер. Гермиона полагает, что это еще одно свидетельство в сторону того, что Снейп и вправду был ужасным преподавателем.       Гермиона — одна из десяти учеников своего выпуска, которые на самом деле трудились в поте лица, чтобы сдать Ж.А.Б.А. Остальные же просто надавили на жалость своим работодателям и тем фактом, что волшебная экономика сильно пострадала от разрушительно действия войны. При таком количестве погибших, появилось множество вакантных должностей, которые что министерство, что экономика, отчаянно пытались заполнить.       Все герои войны начали работать, однако Гермиона не дура. Она должна была сдать Ж.А.Б.А, и возможно, сдать его куда лучше, чем хотела, чтобы иметь голос в сообществе и госсовете. Иначе все только и будут смеяться над ней, когда бы она не открыла рот.       Гермиона считает, что это часть некоего плана, но слишком устала спорить. Со временем все сами всё поймут. Когда двери перед ним без дальнейших объяснений, кроме как плохих оценок в дипломе, громко захлопнутся.       Дверь украшает веточка свежесрезанного остролиста. Гермиона стучит в дверь и с безучастием смотрит на блестящий медный номерок. На несколько секунд всё окунается в тишину, как дверь открылась, и в её проёме появился слегка розовощёкий Невилл. Парень широко улыбнулся.       — Миона! — счастливо восклицает он, чем снова тянет к свету и теплу.       Здесь пока немного народу, но Гермиона считает, что подобного стоило ожидать, когда приходишь вовремя. Поднявшись на носочки, она целует Невилла в щеку.       — Привет, — говорит она, и позволяет снять с себя пальто.       — Пока ещё никого нет, — поясняет Невилл, появившись из-за двери гардероба в прихожей. В руке у него вешалка, он вещает на неё пальто девушки. — Кроме, конечно же, Флёр. Но она всегда приходит рано.       «Ах, да», — думает Гермиона. — «Ещё одна великая трагедия войны».       Гермиона определенно уверена, что была единственной, кто даже не шелохнулся от удивления, когда вскоре после войны Флёр Делакур и Билл Уизли объявили о своем разводе. Они были женаты ровно один год и один день, когда подписали бумаги о расторжении брака. Согласно закону, на изучение которого Гермиона потратила целых три дня, засиживаясь допоздна в библиотечном подвале университета десяти волшебников, пока готовилась к сдаче Ж.А.Б.А, это все, что нужно было Флёр чтобы получить британское гражданство волшебника для магической твари.       По правде говоря, Гермионе всё ещё немного противно, что согласно новому радикальному правительству вейлу не расценивают как ведьму. Она считает, что подобные предубеждения прочно засели в британском волшебном сообществе, а потому не могут измениться в мгновение ока. Бог свидетель: Уизли разбили много посуды в споре с Биллом из-за женитьбы на Флёр.       Гермионе неохота разговаривать с Флёр. Она старается избежать разговора, помогая Невиллу с закусками, пока они болтают о погоде и учёбе парня.       Флёр же сидит на балконе. Громоздкий кардиган свисает ей с одного плеча, оголяя кожу, а ярко-красный шарф обмотан вокруг шеи. Она курит сигареты и просто смотрит, как унылые сумерки плавно переходят в ночь.       — Она там весь вечер уже сидит? — вполголоса бурчит Гермиона Невиллу.       — Она живёт по соседству, Гермион, — отвечает Навилл и подаёт ей пакет с овсяным печеньем, предварительно понюхав его содержимое. Гермиона морщится, не понимая как мужчины вообще способны допустить, чтобы такие вещи как печенье могли настолько залежаться, чтобы испортиться. — Просто взяла и перелезла через перила. Даже стул с собой притащила. На самом деле, Флёр приходит посидеть так почти каждый вечер.       Гермиона прикусывает губу.       — А я и не думала, что она так близко живет, — говорит она, и берёт печенье.       Невилл подходит к закипевшему на плите сидру. Он пожимает плечами, берёт ложку и больше не говорит ни слова. Гермиона недолго смотрит на него и хватает пакет с печеньем, берёт покрывало с дивана, окутывает себя им подобно шали и выскальзывает на балкон.       Здесь пахнет древесным дымом и сосновыми гирляндами, обвитыми вокруг перил. Ноздри Гермионы раздуваются, когда она смотрит на Флёр: девушка оглядывает её с выражением, по меркам некоторых культур напоминающим заинтересованность.       Это скорее странное выражение: уголки губ опущены вниз, а брови подняты вверх. Нет, всё-таки, Флёр Делакур — воплощение надменной безразличности, образ, который Гермиона ненавидела всегда.       — Toujours ponctuel, Гермиона, — говорит, потушив сигарету, Флёр. Она заправляет упавшую прядь волос за ухо.       Гермиона только и пожимает плечами. Она упирается руками о перила и смотрит на улицу внизу.       — Считается дурным тоном, прийти на вечеринку вовремя, — шепчет Гермиона. — И всем это известно.       Ей не стоило приходить сюда. С того самого дня, о котором Гермиона больше никогда не вспомнит, они не проронили друг другу и слова. Дни, предшествовавшие ему, подпитывают её кошмары, от которых она просыпается в холодном поту. Однако именно тот день — тот единственный день — Гермиона пожелала убрать из своей памяти полностью.       Ведь неспроста она изучала зачарования на память.       Но оно здесь, оно будет здесь всегда. Гермиона не в силах стереть это чувство. Ей никогда не удастся от него избавиться. Воспоминание и отрицание — это так по-магловски. Гермиона ненавидит себя за то, что не может принять его.       Она ничем не лучше остальных.       И когда Флёр наклоняет голову в сторону, освещая лицо светом из гостиной, Гермиона понимает, почему так напугана вспоминать о том дне: глаза её сощурены, а едва заметные светлые брови изгибаются дугами в ином, нечеловеческом виде. Но после сходятся на переносице, и Гермиона не знает почему, но, Мерлин, хочет узнать.       Она Одиссей, привязанный к мачте корабля, попала под чары песни сирены.       А Флёр отыгрывает роль сирены так, словно была рождена для неё.       — Может быть. — Флёр пожимает плечами, и кардиган ещё больше сползает с её плеча. Она остановила свой выбор на платье с невообразимо тонкими бретельками, которые выглядят сейчас подобно серебру. Гермиона прикусывает губу и смотрит вниз на пакет с печеньем. Она боится того, что это может значить.       — Mais… — протягивает девушка, взглянув на серость лондонского неба. — Есть что-то в таких тихих моментах, non?       Гермиона молча кивает и предлагает ей печенье.       — Будешь?       Флёр соглашается и внезапно опять выглядит до безумия по-человечески.       — Merci. — Но не ест, просто держит зажатым между двух пальцев, как держала до этого сигарету.       Наконец начинают прибывать люди, но у Гермионы нет желания возвращаться внутрь. Даже сейчас она без проблем улавливает голос Рона, так что куда легче остаться здесь, в тишине и под настороженным взглядом Флёр Делакур. По крайней мере, Флёр, понимает она, ни за что не будет кричать.       Молчание между ними растягивается до невозможности, пока Гермиона ест печенье, наблюдая как Флёр медленно крошит своё на пол балкона. У Невилла здесь небольшой сад, весь в контейнерах. Стойкие хвойные растения, использовать которые можно как для зелий, так и для еды, аккуратно расставлены рядами. Гермиона чувствует себя здесь лишней.       Она ставит пакет с печеньем на широкие перила, отчего с руки соскальзывает шаль, а рукав кофты забирается, оголив предплечье. И тишина прекращается. Флёр издает нечто среднее между вскриком и недовольным воркованием. Она вскидывает руку и, не спрашивая, хватает Гермиону за запястье.       Лицо её смягчается, когда Гермиона напряглась от прикосновения. Она неуверенно убирает руку.       — Désolé, я не знала, что нужно попросить. Можно? — И на этот раз Гермиона кивает, позволяя к себе прикоснуться. — Так и не зажил?       Рубец, всегда такой красный и опухший с несколькими чёрными пятнами, где ещё не сошли чернила Симуса. Флёр проводит пальцами по приподнятыми краям и поднимает любопытные голубые глаза, встретившись взглядом с Гермионой.       — Это проклятый шрам, — тихо отвечает девушка. — Он никогда полностью не затянется.       По крайней мере, так гласит каждая прочитанная ею книга.       — Mais, LeStrange… Elle est mort… — едва слышно бухтит Флёр. — Он должен был исчезнуть. — Она выглядит взбешенной, и Гермиона вздыхает, прикусив губу. — Говорят, что такие раны никогда не затянутся, non? C'est un tragédie, tu es trop jolie, Hermione. — Флёр мотает головой. — И они так и останутся безобразными.       Гермиона туго сглатывает.       — Ты сделала все, что могла, — говорит она, стараясь не думать о том дне, когда зашла слишком далеко.       — И ты запрятала эти воспоминания, — Флёр поднимает руку, казалось, будто её взгляд выражает печаль. Она легонько касается лба Гермионы и склоняет голову набок. Выбившиеся из-под красного шарфа её волосы блестят в свете квартиры Невилла. — Ты серьезно думала, что я не замечу?       Было бы так легко сбежать, спрятаться на вечеринке и сесть рядом с Гарри и Луной; начать ссору с Роном. Всё было бы легче, чем это. И Гермиона понимает, что не может так поступить, потому что она не трус.       — Среди маглов бытует теория, — начинает рассказывать Гермиона, уставившись на улицу под ними. Становится холодней, но она не ощущает холода. Гермиона не чувствовала его уже несколько лет. Она полагает, это какой-то остаточный эффект времени, проведённом в лесу — Гарри вечно перебарщивал с согревающими чарами.       — В ней говорится, что когда человек проводит время в заложниках другого, то начинает испытывать к нему жалость. Создаётся крепкая связь, чтобы ты понимала. Бывали даже случаи, когда те, кого взяли в плен, или похитили, или даже пытали, — Гермиона вздрагивает от слова, — переписывались со своими бывшими похитителями, старались помочь им, защитить их.       — Это звучит как-то… нездорово, — спустя время подмечает Флёр. Потянувшись к кардигану, она выуживает сигарету, но, помедлив, протягивает пачку Гермионе. Это магловский бренд, девушка помнит её ещё с детства. Взяв одну, Гермиона зажимает её между указательным и средним пальцами и не сводит с нее взгляда.       Флёр зажигает сигарету палочкой, вытянутой где-то из-под кардигана. Из кобуры на руке, думает Гермиона, но не видит где именно. Должно быть на него наложено заклинание невидимости. Она щурится, когда Флёр подавшись вперёд, указывает на свою теперь уже зажжённую сигарету, и послушно продвигается, вдыхая дым и пепел. То, как они обжигают лёгкие, почти приятно.       — Думаю, я начинаю понимать, что они имеют в виду, — тихонько продолжает Гермиона. Она затягивается, стараясь не кашлять, показывая будто делала это десятки раз, а не один или два. — Это называется «Стокгольмский синдром».       — Et… — Флёр отводит взгляд, выражение её лица трудно прочесть. — И ты стёрла об этом память? Всю? И вот почему ты так себя чувствуешь?       Гермиона не знает, как рассказать Флёр, что иногда она просыпается от нехватки воздуха, с рукой в трусах и телом — на взводе. Сны никогда не приятны, в них только нож и зубы Беллатрисы и боль, гораздо больше, чем ей не посчастливилось ощутить на собственной шкуре. Она не думает, что Флёр поймёт. Дело не в том, что она сделала в тот день, а в том, что способствовало её действиям, оставляя гадать в сколь безумной причуде сказалась на ней война.       Ей стыдно. Думать о том, как она ухватилась за эту мысль в своих темнейших фантазиях, для Гермионы равноценно табу. Она не может оценить то нежное мгновение, что подарила ей тем вечером Флёр до того, как всё снова пошло к чертям.       Тогда они могли умереть, и Гермиона попыталась забыть.       — Я… — осекается Гермиона. Она туго сглатывает, судорожно затягивается и внезапно забывает, что должна делать с сигаретой. Девушка кашляет и плюется, дым в лёгких больно обжигает грудь.       Запрокинув голову, Флёр смеётся, звонко и мелодично, как будто песнь пташки на ночном ветру. Гермиона чувствует, как встали волоски на шее, и это не имеет никакого отношения с тем, что Делакур — совершенно прекрасна, когда улыбается.       — У тебя… — наконец Флёр удается справиться со смехом, а Гермионе хочется поёжиться. — У тебя кризис ориентации, non, Гермион? — Она стряхивает с кончика сигареты пепел; всё эти веселые улыбки и загадочная проницательность, от которых Гермионе хочется ненавидеть её чуточку сильнее. — Тогда я поцеловала тебя на удачу… Не стоит делать из мухи слона. — Она склоняет голову набок. — Или стоит?       Гермиона снова сглатывает, затягивается сигаретой, как будто от неё может зависеть жизнь и отчаянно хочет, чтобы в ней был не только крепкий табак. Она желает выпить, что-угодно, лишь бы на душе перестали скрестись кошки. Но делает глубокий вдох и снова кивает.       — Мне снится то место, — признаётся она полушёпотом. — И я…       Но Флёр понимает всё сама, поскольку её пальцы уже обхватили запястье Гермионы. Всего лишь на мгновение они изгибаются, изменяются и искажаются, прежде чем снова стать человеческими и тёплыми на ощупь.       — Она?       — Нет, — решительно отвечает Гермиона. — Порой разум просто играет со мной в злую шутку. Заставляет меня желать то, чего нет. То, чего я не должна хотеть.       — Нет ничего плохого в том, чтобы любить, Гермион, или желать то, чего не должна, — отвечает Флёр. С помощью магии она растворяет то, что осталось от сигареты, и поднимает голову, всматриваясь в вечернее небо. Гермиона бросает окурок на пол, тушит носком и смахивает с балкона на улицу под ними. — В этом же… и кроется смысл жизни, non? Нет ничего плохого в том, чтобы позволять себе фантазировать.       — Возможно, если ты родом из Франции, — отвечает Гермиона до того, как смогла понять смысл слов. Проблема в том, что она не хочет предаваться фантазиям и единственный способ избежать их — сделать то, что она не знает сможет ли когда-либо позволить себе сделать.       И, возможно из-за того, что Флёр уже смеялась над ней, второй раз, когда она так поступает, это не так обидно.       — Вы, англичане, и эта ваша… comment-dit-on… задравшаяся верхняя губа. — Она так и оставляет пальцы на рубце на предплечье Гермионы, сжав его чуть сильнее, и ласково улыбается. — Прячься под своим заклинанием сколько хочешь, Гермиона, mais regardez-vous.       А после наклоняется и прижимается губами к шраму, к жестокому слову и безумному хохоту Беллатрисы Лестрейндж.       — Je ne suis… — она осекается, губы её всего лишь в паре сантиметров от запястья Гермионы. — Я не буду, если ты не хочешь.       Тяжело подобрать правильные слова и спросить о чём говорит Флёр. Гермиона прикусывает губу и смотрит на раскинувшийся под ними вечерний город. Она не обращает внимание, как прижимаются к её запястью пальцы или как в воздухе повис невозможный вопрос о том, что всё это может значить опять. Гермиона не может понять, что именно, но точно уверена — в прошлый раз Флёр была настроена совершенно серьезно.       И эта мысль пугает её.       Всё так же касаясь Флёр, Гермиона проворачивает ладонь и обхватывает пальцами её за руку. Теперь они стоят нос к носу. И Гермиона поражена — уже не в первый раз — насколько голубые у Флёр глаза. Раздутые ноздри, морщинка между бровей — та, из-за которой Гермиона вечно забывает о Делакур нечто жизненно важное. Она знает, это не только потому, что Флёр не совсем человек, а скорее из-за того, что всегда есть какая-то деталь, которую она явно упускает из виду. Вейла видит гораздо больше, чем показывает.       Тяжело соответствовать взгляду Флёр, но у Гермионы получается то, что как она думает, лучшее, что может сейчас сделать. Она делает глубокий вдох и крепче сжимает пальцы вокруг запястья Флёр.       — Флёр, я…       То, что она хочет сказать, оказывается прервано распахнувшейся дверью и просунувшейся на улицу головой Джинни.       — Невилл передаёт, что сидр готов. — Кажется, будто она старается изо всех сил не замечать, как залились румянцем щеки Гермионы или то, как отвела взгляд Флёр. Кардиган теперь полностью сполз с её плеча. Но она не заморачивается поправить одежду или убрать руку, что, думает Гермиона, хороший знак. Она сама не горит желанием отпускать.       Восприняв близко к сердцу новость о том, что её самый любимый брат женился не из-за внешности (и, о, Мерлин, как же пылко она доказывала это всем вокруг), Джинни, похоже, начала куда лучше относиться к Флёр. Теперь, когда вейла стала всего лишь странной шуткой в их великой саге семейства Уизли. Весело ей улыбнувшись, она переводит внимание на Гермиону:       — И Гарри хотел поговорить о мотоцикле Сириуса.       Гермиона тихо стонет и кивает опять.       — Я скоро подойду, — отвечает она. Джинни, как полагает Гермиона, обнадеживающе ей улыбается и опять исчезает в квартире. Дверь закрывается и тишина окутывает их снова.       Пальцами Флёр очерчивает изгибы костяшек Гермионы, и Гермиона дрожит.       — Тебе лучше зайти внутрь и развлечься, — говорит она.       — Мне и здесь хорошо, — отвечает Гермиона. Чувство подавленного воспоминания становится особенно сильным, и она позволяет дикой магии, окружающей её даже в этот момент, просочиться в разум и столкнуться с краями сознания. Заклинание разбивается на миллионы крошечных осколков, тщательных подсчётов и колдовства, и тот омут эмоций, в который попадает после Гермиона в это одно короткое мгновение обладает достаточной силой, чтобы выбить весь воздух из лёгких.       Она вспомнила.       Ноздри Флёр снова раздулись, и она с любопытством наклоняется вперёд. Теперь девушки почти что соприкасаются лбами. Флёр стоит так близко, что Гермионе едва удается сдержать сердце от бешеного галопа. Она старается изо всех сил, но после сдается. Воспоминания того дня и все тщательные попытки забыть о нём подобно волне поглощают её, и Гермиона позволяет себе в них утонуть.       На закате, накануне их отъезда в Гринготтс и всего поистине безумного, что они собирались сделать, Гермиона стояла босиком на пляже, несмотря на ветреную погоду. На ней был свитер Флёр, может даже тот же кардиган, в котором она сейчас стоит этим холодным декабрьским вечером, волны плескались у её ног ледяной водой.       Долгое время Гермиона думала о том, чтобы войти в воду и больше никогда не возвращаться. Она стояла на берегу моря и хотела не чувствовать все то, что не могла передать словами. Гарри с Роном не понимали. Луна притворилась, что поняла, но оказалась настолько поглощена собственными воспоминаниями и травмой, что её слова прошли мимо ушей Гермионы. Остатки проклятия не исчезли, они цеплялись за уголки ее психики, подавляя возможность очухаться.       Флер старалась изо всех сил, сдвигая границы всех известных лечащих заклинаний. Она сидела с Гермионой, нашептывая ей какую-то чепуху на французском, которую девушка притворялась, будто не понимает. Её слова вернули Гермиону к жизни, вырвали из кокона случившегося и обратили обратно к свету.       Она стояла перед океаном, собираясь войти в него. Чтобы не увековечивать ложь всего, что, как знала, было правдой — Гермиона никогда не будет Беллатрисой.       Тогда-то и пришла Флёр, закутанная в шаль ручной вязки со странным выражением на лице.       — Тебя долго не было… — стало всем, что она тогда сказала, прежде чем Гермиона не бросилась ей со слезами на глазах, бормоча, что у неё никогда ничего не получится.       Тогда Флёр её поцеловала, их ноги увязли в песке по самые лодыжки, а волны накатывали одна за другой, омывая босые ступни и забирая с собой всё тепло. Пальцами она задрала Гермионе подбородок и спросила этого ли она хотела. И девушка без задней мысли ответила «да». Она осознала это тогда. Поняла и не думала, что смогла бы когда-либо забыть.       Этот вечер был таким же свежим и холодным, как и подобает времени года, когда Гермиона стояла в тёмном углу Хогвартса, наставив на себя палочку. С большим количеством людей, способных сотворить «легилименс», было небезопасно помнить это мгновение. Тем вечером она поцеловала Рона, и это было так неправильно и ужасно, и Гермиона делала это снова и снова, силясь понять почему.       — Гермиона, — говорит Флёр. Её пальцы холодные, когда она касается ими щеки девушки. На секунду она похожа на птицу, такую же застывшую и озадаченную. — Ты как будто где-то далеко сейчас.       Заклинание разрушено — в голове одни только мысли о поцелуе с Флёр. Это было искреннее предложение всего того, о чем Гермиона боялась думать за пределами своих мрачных снов и по-настоящему ужасных кошмаров.       — У меня нет кризиса ориентации, — уверенно заявляет Гермиона. Вся эта смелость, которую она не испытывала уже несколько лет снова тут как тут. Чувство борется с неуверенностью, прочно засевшей в животе. Девушка сильнее сжимает пальцы на запястье Флёр. — Я не хочу… Не знаю… Не хочу больше так поступать.       Флёр склоняет голову набок.       — Как поступать?       Один шумный глоток; обещание всего, чего она боялась, оказывается подавленным одним единственным глотком воздуха. Гермиона столько всего хочет сказать, но она — гриффиндорка до мозга костей. Иногда поступки говорят гораздо громче слов. Встав на цыпочки, Гермиона прижимается губами к щеке Флёр. Она пахнет сигаретами и вином. Зимний воздух вокруг перемешивается с крепким ароматом хвои.       Её щеки касаются пальцы. Они тянут лицо вперёд и прямо, останавливая всё внимание на Флёр и тому, как она срывает её дыхание в поцелуе у всех на виду. Гермиона не может заставить себя переживать, когда отдалённо слышит звук разбитого стекла, а затем приглушённые голоса, переросшие в нечто похожее на суматоху.       — J’ai pense… — осекается, отпрянув, Флёр, она всё так же близко к губам Гермионы. — Я рада, Гермион.       — Я тоже, — отвечает Гермиона.       Она отодвигается ровно настолько, чтобы заглянуть в окно. Гарри с Роном смотрят на неё с нечитаемыми лицами. Оба с раскрытыми ртами, их едва видно через запотевшие оконные стекла балконных дверей. Джинни что-то говорит Луне, а Невилл заклинанием убирает пятно на ковре, где Гарри очевидно уронил своё пиво. Внутри куда больше гостей, чем раньше, но Гермионе как-то наплевать кто их видел.       Это шаг в верном направлении, и она это знает.