Лимит наших желаний

В чёрном-чёрном городе находилась чёрная-чёрная улица. Рядом с которой находился чёрный-чёрный лес. В этом чёрном-чёрном лесу были подростки. Один был с чёрной-чёрной душой. И своими окровавленными чёрной-чёрной кровью руками он убил девочку со светлой душой. Но девчонка воскресла, и её душа стала такой же чёрной-чёрной, как у мальчика. * * * «Эй, вставай, я не закончил, закончил, закончил.» Эхо, как задержка слова. Как предупреждение, что нужно запомнить. Она даёт тебе шанс. Воспользуйся им, пока не поздно. Я воспользовалась. Да. Я запомнила. Боль по всему телу, особенно в боку. Пульсирует голова, болит лицо, ноют руки, горло першило и болело, голова будто вот-вот взорвется, глаза жжет. Не могу лежать с закрытыми глазами. Пытаюсь их открыть, всё размыто, но огромный гипс на ноге я смогла разглядеть без труда. Я в ужасе пытаюсь за что-нибудь ухватиться, чтобы встать и рассмотреть всё, что находится вокруг, но сил нет ни на что. Всё дико болит. Снова знакомый запах спирта и лекарств. Как-то оказалась в больнице. В палате насчитала 6 коек, половина из них были заняты. Меня заметил мальчик моих лет. — Привет. Я смотрю на него, как на чужеземца. По его взгляду было видно, что он это понял, но продолжал смотреть на меня. — Что с тобой случилось? ... — Что со мной случилось? Голос оказался очень хриплым, и было больно говорить. — У тебя кровь, на лбу. Этот мальчик указал рукой на свой лоб, где у меня появилась кровь. Я дотронулась до повязки на лбу и сняла её. На ней просочилась кровь, прямо возле того места, где что-то резалось на лбу… возле веска. Мне не терпелось узнать, что там. «Это клеймо на всю жизнь». «Я сделаю тебе такое же». — Эй, эй… Что тут? Я позвала этого мальчика и указала на лоб. Он надел очки и посмотрел на меня. — Какие-то полоски, там просто кровь, я не вижу, могу зеркало дать. — Да. Дай, пожалуйста. — Меня кстати Лёша зовут. Он кидает мне маленькое зеркальце. Оно падает мне на живот. Я чувствую слабость во всём теле. Медленно беру зеркальце и смотрю на свой лоб. Кровь стекла уже ниже губ, из-за неё не было видно. Повязкой я смогла вытереть лицо и аккуратно положила её на лоб, чтобы впиталась кровь, но руки тряслись так, будто из них высосали всё. Держу повязку и жду пока всё не впитается, снимаю её. Боюсь посмотреть на себя. Боюсь увидеть во что я превратилась, но любопытство всегда брало надо мной верх. Я посмотрела в крохотное зеркальце и увидела изуродованное лицо девушки, синяки на переносице, подбородок в ссадинах, глаза опухшие, синие и заплытые от синяков. Но больше запоминается порез на лбу. Искривлённые линии, точно подражают огромную шву, но я точно знаю, что это вовсе не воплощение шва, а клеймо в виде огромные буквы «Ш», из которой продолжала сочится кровь. Я в гневе бросаю на пол это зеркало, и в боку резко начинает болеть. Аккуратно ложусь на койку и, закрывая лицо руками, реву что есть силы, которые у меня остались. Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! За что?! Почему?! Я не обращаю внимания на возгласы больных. Слышу, как в палату кто-то входит. — Тише тише, успокойся, сейчас сделаем тебе укольчик и станет легче. — Нет, не надо! — Варь, успокойся, Варенька, всё будет хорошо. Голос мамы. Откуда она здесь? Кто-то ейсказал? Я не хочу никаких уколов. Пытаюсь вырваться, но меня только удерживают. — Нет, я не хочу! Пожалуйста! Чувствую кровь на губах, и что кто-то протирает мне лоб. — Варвара, успокойтесь, вы и так потеряли много крови, вам нужно отдохнуть. Пытаюсь открыть глаза. Только сейчас до меня дошло, что половина моего тела была перебинтована. Руки, ноги, туловище и горло. Абсолютно всё в верхней части. Вокруг стоял врач, медсестра, мама, папа и Гриша, но они все потихоньку угасали, всё же мне успели что-то вколоть. Всё темнело на счёт десять. Девять- передо мной стоит врач. Восемь- медсестра. Семь- папа. Шесть- мама. Пять- Вика. Четыре- Максим. Три- Гриша. Два- стою я. Один… Стоит он. Галлюцинации дело жестокое… * * * — Варь, Варька. Открываю глаза. За окном уже очень темно, хочется спать, но сидевшая рядом Вика не давала мне уснуть, задавая многочисленные вопросы. — Что с тобой случилось? Кто это сделал? Как так получилось? Ничего не болит? Кто это тебя так? Расскажи мне всё. Ты видела кто это был? Я лежала и слушала каждый вопрос. Вдумываясь в слова и вспоминала все дни, которые мы проводили с Ним вместе. В последние дни мне было искренне тепло его присутствие, но что случилось? За что?! И только сейчас я понимаю насколько тупыми мне кажутся вопросы Вики, которая сидит на моей койке. Я начинаю плакать, но беззвучно. Не хочу ни с кем общаться, разговаривать, тем более слышать. — Варь, не плачь, прошу. Я понимаю тебя, понимаю. Очень понимаю. Я бы тоже ни с кем не разговаривала. Вика легла ко мне и обняла сзади, рыдая вместе со мной. — Тише, тише. Всё будет хорошо, всё уже прошло. Только не плачь. Я не реагирую. Нет. Я ничего не скажу. Будет время, я сама со всем разберусь. Так и прошло три часа. Даже не заметив, как это быстро пролетело. Я сидела и наблюдала за живым общением и неохотными ответами Вики и Лёши. Вика всегда боялась заводить новые знакомства с парнями, но сейчас это кажется далеко не плохой разговор. Видимо Вика очень понравилась Лёше. — Всё, Варёк, мне домой надо. Я обязательно завтра приду. Ты будь сильнее всего этого. Только не плачь. Прошу. Я не хочу видеть твои слёзы. Люблю тебя больше всего. Больше всех. Больше жизни. Вика несколько раз чмокнула меня в щеку, стараясь аккуратнее с этим обходится, и ушла, вытирая с глаз слёзы и шмыгая носом. Я лежу и просто не могу верить, что снова осталась одна. Переворачиваюсь с болью на бок и вижу, улыбающегося Лёшу. Смотрю на него как на идиота, а он улыбается ещё сильнее, оголяя свои зубы. — Чего? — Классная у тебя подруга. — Ты поэтому улыбаешься так, будто шутку в голове вспомнил? — Нет, просто ты на меня так посмотрела. — Как? — Смешно. — Смешно, когда на тебя смотрит девчонка с перебитым лицом? — Я не смотрю на все твои синяки и раны, я смотрю на твои глаза. — Под которыми фингалы. — Да какая разница. Для меня их нет. Я просто смотрю на твой взгляд, и понимаю, что он выражает вопрос: а не дурак ли я? — А не дурак ли ты? — Нет, не дурак. — Хотя, если тебе нравится Вика, то ты тут точно не дурак. — Ты же её лучшая подруга и хорошо знаешь. Как ты думаешь могу ли я ей понравится? Вспоминая какой тип парней нравится Вике, и как она общалась с Лёшей, я считаю, что у него есть шанс. Лёша снова улыбается. Какой он однако упорный. На его реплику я лишь пожала плечами, хоть это далось с трудом. — Она очень интересная, однако. Смешная. Мне хочется узнать её по ближе. — Она не каждый день ко мне приходить будет. — Ну и что. Я же не вечно буду в больнице лежать. Он снова улыбается. Кажется что ему совсем не шестнадцать лет, а только четырнадцать. У него детские черты лица. Глаза добрые и улыбка, которая вновь и вновь сама заставляет улыбаться. — А она в ВК есть? — Да. Виктория Мельникова. — Спасибо. Надеюсь, что она примет заявку. Снова улыбнулся. Хорошая улыбка. Человеческая. Не маньяка. Оказывается я много чего пропустила. Звенье бакалов, запах вкусных салатов, песни, веселье, бой курантов и неунывающие взрывы питард и салютов. Я всё это пропустила. А так хотелось во время курантов налить в бокал шампанского, написать на бумажке желание сжечь его, бросить в бокал и выпить. Даже если это было проделано сотни раз, я всё равно верила, что моё желание сбудется. «Что бы этот год был самым счастливым». * * * На следующее утро пришли мама с Гришей. Как мне не хотелось их присутствия. Последнее, что мне хотелось, так это лежать и отчитываться перед ними за всё это, хоть даже если я не спала всю ночь от боли при малейшем движении. Не хочу ни с кем общаться, разговаривать, тем более слышать. — Тётя Вера, мне кажется, она не будет ничего рассказывать, у неё шок. — Чего ты тут понимаешь? — Я без малого тоже подросток, и тоже ни с кем бы не разговаривал. — Расскажи ты мне, Варь.- всё так же упорно пыталась вывернуть правду из меня мама. Я не реагирую. Нет. Я ничего не скажу. Будет время я сама совсем разберусь. И снова повторяю себе эти слова. — Тётя, можно я с ней поговорю? Недолго раздумывая, мама встала и ушла из палаты. Гриша сел ко мне на койку и взял меня за больную руку. В голове мимолетом пролетели кадры прошедшего дня. — Варь, прости меня. — хочу спросить за что, но не буду. — Я знаю кто это сделал. Я резко повернула голову. Устремляю взгляд на своего брата и чуть ли не взвываю от боли в шее. — Это из-за меня.- моё дыхание участилось. Я чувствую, как мои ноздри раздуваются. — Я тебе врал. Не жвачки я продавал, а наркотики. Их я продал и ему. — тварь! Я даже не буду переспрашивать, расслышала ли я, потому что я точно расслышала! — Он мне задолжал и ещё и украл пачку, я и проучил его. Скорее всего он решил отомстить мне… Через тебя. И шрам у тебя на ключице… даю зуб, что сделал он… Прости меня, Варь. Гриша нервно теребит ногой, и за весь свой монолог ни разу не посмотрел на меня. Он лишь склонил голову, чтобы ещё сильнее не мучала совесть. Даёт зуб? Он прав. Так и есть. Именно тот самый человек сделал мне его. Аккуратно вырезал грязным осколком. Зашивал его. Говорил, что он прекрасен и его же трогал! От воспоминаний сразу по телу пробежала дрожь. Если даёт зуб, так пусть хотя бы он держит слово! Гриша отвернулся посмотреть на кого-то, кто зашёл в палату, а я тем временем взяла с тумбы пустую вазу и разбила о лицо этого гада. В палату тут же влетает мама на грохот. Она кидается на помощь Грише, который уже лежал на полу и закрывал лицо руками. Он сплюнул кровь со рта, которая перемешалась с кровью из носа, и вместе с ней вылетел обещанный зуб. На моей кровати остался осколок, и я нечаянно порезалась об него. Но этот мелкий порезик казался мне лишь посмешищем на фоне того, что было. — Ты что делаешь?! Совсем с катушек слетела? Тебя в психушку отвезти лечится, раз ты не хочешь здесь? — мама всё не унималась и продолжала обвинять в психическом расстройстве, совсем забыв, о том, что произошло со мной. А то, что произошло со мной? Ей вообще было хоть как-то интересно? Было ли ей так же жалко меня, как сейчас жалко этого ирода? Я лежу спокойно, чуть улыбаясь в истерике. Урод. Это из-за него, так издевались надо мной. Где справедливость?! Где она!? Но ничего. Она восторжествует. Помнится, тот человек сам мне говорил о прелестях справедливости. Мне плохо- ему хорошо. Ему плохо- мне хорошо. Так тому и быть. — Зачем ты это сделала?- переспросила мама. Гриша, держась за лицо, пытался встать. Он посмотрел на меня виноватым и шокированным взглядом и ушел, забирая за собой маму. Я заметила, что на нас смотрят люди, некоторые возможно что-то пытались снять на телефон, но было уже поздно. Я обратила внимание только на Лёшу. Рядом с моей койкой, ругая меня за осколки, подметала уборщица. В очередной раз мне вкололи успокоительное, но я всё это время не обращала на эти пустяки внимание. Смотрела на Лёшу, а он также, как и я на него, смотрел на меня. — Почему ты здесь? — спрашиваю его я. — Ребра сломаны. А я так и не понял почему ты здесь, и зачем так ушатала того пацана? — За дело. А здесь я потому что избили. — Понятно. А за что? Я всё-таки не понял. — Сама без понятия. Видимо тоже за дело.- соврала я. — Это из-за того парня? — Какого? — Которого ты сейчас чуть ли не убила. — Откуда… — Я подслушал.- перебил меня собеседник. — А тебя не учили не подслушивать? — Ну извини интересно было. — Ничего, переживу. — О чём ты мечтаешь? — С чего, вдруг, такие вопросы? — Не знаю, просто спросить больше не о чем. — Что, совсем не о чем? — Нет, есть очень много вопросов, но я думаю, для тебя это будет болезненно. Я отвернулась от него, смотря прямо в потолок, размышляя над его вопросом. — Ну хорошо. Я мечтала о новом телефоне, но все деньги потратила. Хотела уехать в лагерь летом, но все эти деньги сейчас уйдут на моё лечение. Эта больница никогда не будет бескорыстной. Ещё ко мне… приставал один мальчик, и я хотела жить спокойно, чтобы он до меня не лез. Сейчас оно так и есть… А ты? — А я хотел вернуть маму. — … Она умерла? — Нет, она уехала на заработки в Москву. Оставила меня с бабушкой. Но я её уже три года не видел, а потом сам туда с бабушкой приехал, но только на неделю, а я хочу чтобы мама была со мной каждый день. — А папа? — Мама меня одна вырастила, а бабушка сказала что неизвестно кто мой отец. — Ясно. А знаешь, мне хотелось бы жить как раньше, но так уже не получится. Лёша посмотрел на меня с сочувствием, вздыхая, будто понял о чём я. — Хочешь я что-нибудь тебе на гипсе напишу? Я лишь как-то смогла пожать плечами. Лёша взял со своей тумбы маркер. Кряхтя, подошёл ко мне и начал что-то писать, стараясь красиво выводить буквы. — Всё. Я привстала на локтях с помощью Лёши и увидела надпись, которая была понятна только мне и ему. «Мы исчерпали лимит наших желаний» — Ты можешь написать мне на ленте что-нибудь? — На ленте? — Да. Лёша задрал свою синюю пижаму, и я увидела, как тело в районе груди и живота, было обвязано эластичным бинтом. Я взяла маркер и своими больными руками написала на ленте такую же надпись. — Такая же? — Ну да. Чтобы мы поняли, что потеряли. — Хорошо. Я смотрю на Лёшу и вижу простого русоволосого мальчика с серыми глазами, которых увеличивают очки. Он аккуратно садится на койку всё также смотря на меня. И так каждый день. Я просыпаюсь и уже вижу его радостные глаза, полные жизни и желания жить. Только с ним я могла разговаривать и ни с кем больше. Родители через неделю отправили Гришу обратно домой. Хоть он не будет напоминать мне о прошлом. Лёша даёт мне понять, что всё что было, то прошло и надо жить дальше. И с каждой такой мотивацией, мои раны заживали быстрее. Он говорил, что улыбка всегда помогает. И оптимизм может вылечивать рак.