Ярче

      Когда с коротким писком приходит уведомление, я проявляю всю свою сдержанность, чтобы не вскочить и не броситься проверять телефон.       На улице еще светло, но я уже знаю, что солнце садится. Я еще не готова вставать, но поскольку за день мое электрическое одеяло остыло, я нащупываю маленький регулятор и нажимаю на кнопку, чтобы снова его нагреть.       Я просто без ума от таких вещей, как горячий душ и электрические одеяла — вещей, заставляющих мое холодное тело, хоть и не по-настоящему, снова чувствовать тепло. Не совсем то же самое, что быть живым, но это маленькая приятная иллюзия, которая помогает мне чувствовать себя лучше. В моем спальном гнезде сейчас три одеяла, в самое большое и толстое из которых я кутаюсь сильнее, зарываясь в утешительное тепло и тьму.       Зазвенел телефон. Сообщение. Харли.       Прошло уже три дня с тех пор, как девчонка дала мне свой номер, и за это время мы то и делали, что переписывались. Ничего личного или сверхважного, простые вопросы, чтобы узнать друг друга, но я не могу побороть зарождающееся внутри волнение. Впервые за последние десятилетия я предвкушаю что-то, жду чего-то, и если дальше этого, чем бы это ни было, дело не зайдет, то я хотя бы получу новые ощущения.       Я заставляю себя не бросаться к телефону, чтобы посмотреть, что она прислала. Вместо этого, я провожу вечер, как обычно: поливаю цветы, принимаю горячий душ и расчесываю волосы. За последние несколько десятилетий я отказалась от любых притязаний на тщеславие, вплоть до того, что запустила себя на год только, чтобы посмотреть, позволит ли мне мое проклятие суккуба (моя особая линия крови) стать, как бы так выразиться, грязной, и нет. Я не потею и не пахну, от меня нет ни запаха тела, ни вони изо рта, никаких инфекций или прыщей, да и вообще никакой надобности в гигиене или уходе за собой. После месяцев прозябания я выглядела растрепанной и сексуальной, а не побитой жизнью.       Уход за волосами укоренился, он заставляет чувствовать себя хорошо. Механическая работа, делая которую я могу отвлечься от всего — длинные, медленные взмахи старинной щеткой по роскошным, шелковистым медным локонам. Разумеется, они длинные, меня обратили и возродили в одна тысяча семьсот семьдесят третьем в нежном возрасте девятнадцати лет, и я навсегда так и останусь похожей на юную француженку с копной густых кроваво-красных волос, доходящих едва ли не до колен, если только не заплету их в косу или какую-нибудь другую прическу. Я медленно считаю до двухсот, рассматривая себя на экране компьютера в высоком разрешении.       Мы отражаемся в зеркалах, разве только они не с серебряной амальгамой, а в современную эпоху таких вообще не существует. Цифровые средства массовой информации улавливают нас просто отлично, пока мы относительно неподвижны. А если движемся, то изображения размываются, что очень помогает уберечь лица от попадания в прессу. Облик Селины вообще невозможно запечатлеть, что немного сводит ее с ума, поэтому, когда мы вместе, она постоянно спрашивает, как выглядит, как ее макияж или прическа.       Я замираю. Я не вспоминала о Селине годами; уже почти десять лет, как мы не общаемся. Почему я о ней думаю? Это напрягает.       Селина также вампир, но другой крови. Она дочь Бастет, род которой уходит корнями в Древний Египет, где они заправляли всем из теней. Не нужно многого, чтобы полностью представить ее в воображении: короткие локоны антрацитовых волос, смуглая кожа, ярко-зеленые миндалевидные глаза, полные, мягкие губы и высокое, стройное тело. Я чувствую запах ее духов… запах ночного жасмина… слышу музыку ее смеха в ушах после часов занятий любовью, ее мурлыкающий голос, шепчущий мне всякие пошлости и стонущий от удовольствия, пока я медленно довожу пальцами ее до исступления.       Под ложечкой противно засосало; насыщение от сытного ужина, который я отведала всего лишь несколько дней назад, начало сходить на нет, а забавно то, что как бы сильно того не хотела, я не могу питаться Селиной. Я не могу пресытиться кровью других вампиров, по крайней мере, из других кланов. Утолить голод может разве что инкуб, да и то если недавно питался, и наоборот (источник легенд о том, как суккубы похищали семя мужчин и передавали его инкубами, чтобы те потом оплодотворяли им женщин, я так понимаю), но я повстречала инкуба только раз и пить его кровь — последнее, что я буду делать с Джейсоном, если он когда-нибудь снова перейдет мне дорогу.       Удар. Сто четыре. Удар. Сто пять.       Я мельком гляжу на телефон, но вынуждаю себя продолжать. Я потратила годы на самоконтроль и самоотречение, но все мысли только о том, что написала Харли, хоть даже мы ни разу не заговаривали о важном. Знаю только, что она официантка в местном «Хутерс» — «БэтКрылышки». Они специализируются на подаче жареных куриных крылышках сразу с пятьдесят двумя соусами на выбор, а запить все можно американским пивом, которое тебе принесет в кувшине знойная цыпочка в колготках-сеточках, накрашенная как вампирша-гот. Это смешно и нелепо, но Харли говорит, что получает неплохие чаевые ценой пары часов унижения. Мне хочется закатить глаза — если бы только мужчины знали, какими на самом деле могут быть настоящие вампиры…       Ни для кого ни секрет, что по большому счету кланы вампиров составляют женщины. Мой клан, дети Лилит, самый немногочисленный, равно как и могущественный по меркам грубой силы. Мы можем медленно изменяться под стандарты красоты и спроса, в которых находимся — ученый во мне всегда находил это увлекательным. Я достаточно узнала о магии и мистике, чтобы понять, что вера и желание производят на человека куда большее влияние, чем научные факты и доводы. Магия — это эмоции, а не логика.       У суккуба времен Китайской империи могли быть крошечные ступни, тогда как у суккуба из доколумбовой Южной Америки — сплющенная голова (если физическая привлекательность была причиной искусственной деформации черепа. Кто его знает. Я, может, и стара, но не настолько.) Как бы то ни было, в итоге за последние двести лет мое тело медленно приобрело форму песочных часов: тонкая талия, широкие бедра и большая грудь. То же произошло и с чертами лица: пухлые губы, выраженные скулы, дугообразные брови и глубоко посаженные глаза. Меня все еще можно узнать, но теперь я более гиперсексуализированная.       Удар. Сто пятьдесят два. Удар. Сто пятьдесят три. Удар.       Наши противоположности, инкубы, другие. Их облик стал более андрогинным, и я до сих пор помню Джейсона таким, каким он был, когда я видела его в последний раз, почти столетие назад. Прошло полтора века с тех пор, как он соблазнил меня, трахнул и обратил, хотя последнее произошло случайно. Нам помешали, прежде чем он успел закончить, и маленькая француженка, которая слишком увлеклась зарисовкой цветов, что не успела домой до захода солнца, та, которую он намеревался быстро изнасиловать и испить, была оставлена умирать в канаве, под кустом на обочине дороги, тогда как сам он поехал дальше по своим делам.       Но эта девушка случайно скатилась под куст дикой розы и была погребена в грязи и цветочных лепестках — все ингредиенты для рождения нового суккуба.       Все, чтобы появилась я.       А дальше в том, что сотворила эта бедная маленькая француженка, обезумевшая от голода и не понимающая, что произошло, виноват только ОН. Однажды, я заставлю его за это ответить.       Джейсон. Высокий и привлекательный, но не писаный красавец, с настолько безупречными и женственными чертами лица, чтобы повторить которые современные женщины готовы тратить сотни тысяч долларов. Стройный, — худощавый, я бы даже сказала, — со скулами, как у модели, орлиным носом и глубоко посаженными глазами под густыми бровями. Я рисовала это лицо сколько себя помню, такое же, как и в тот день, когда он смеялся надо мной, пока я умоляла его взять меня, трахнуть и сделать меня своей рабыней, если только продолжит заставлять меня ЧУВСТВОВАТЬ то же, что и он.       Удар. Сто девяносто девять. Удар. Две. Чертовых. Сотни.       От гнева я швыряю расческу через комнату. Я никого не обращала. Никогда не была так беспечна — а процесс создания инкуба не прост, он почти всегда должен быть невероятно продуманным. Как суккуб, я не могу создать себе подобную, разве только превратить в инкуба мужчину. Когда я впервые обнаружила истекающую кровью и уже одной ногой в могиле Селину, то обратилась за помощью к одному из вампирских кланов.       Однако, я поддалась искушению. Несмотря на силы и способности, то, чем мы являемся, проклятие. А такой суккуб, как я, никогда не сумеет полюбить. Мы разрушаем жизнь других всего лишь прикоснувшись. Просто у меня нет такой черствой, социопатической натуры, как у Джейсона, для которого кровь и секс — это садистская игра, в которой он мучал людей, превращая их в свои личные игрушки, пока ему не надоедало, а затем убивал и переходил к чему-то новому… С каждым годом его вкусы становились все более разрушительными и извращенными. У него не было самоконтроля, он смеялся над самоотречением и жил потакая своим похотливым нуждам.       Я медленно считаю до десяти, вдыхая и выдыхая, в основном ненужные вдохи, а потом встаю, подбираю расческу и осматриваю ее на предмет повреждений. Ей уже около ста тридцати лет. Нужно быть аккуратнее.       Оставив ее на трюмо, я наконец, почти неохотно, иду проверить телефон. Я так наслаждаюсь волнением, что почти неохота узнавать его причину. Прошло уже много, очень много, времени с тех пор, как я ощущала нечто схожее на упование.       Таки да, пришло сообщение от Харли, но вместе с ним есть еще одно, заставившее мою неживую кровь застыть в жилах. Еще холоднее.       Это сообщение от Селины.       Я поняла, что что-то не так. У нас с Селиной была сильная связь — столетняя дружба, обмен кровью и горячими поцелуями, секс, смех и озорство. Я давно не думала о ней, а тут она спонтанно возникла в мыслях.       Случайностей не бывает. Вздохнув, я нажимаю на маленькое сообщение.       «Нужно увидеться. Очень важно. Приходи сегодня в клуб котиков».       Это может значить что угодно. Настроение мигом испорчено. Селина потратила годы на то, чтобы вывести меня из, как она назвала, «моей хандры», после того как мы с Кейт расстались на очень плохой ноте, пока однажды ей это не осточертело. Тогда вспыхнула ссора, грозящаяся перерости в драку, Селина упрекала меня в том, что я бросила все ради «жалкого мешка крови». Мы расстались, и больше я не получала от нее никаких известий, кроме безличных сообщений о смене номера или адреса. Мы больше не друзья, однако нельзя прожить десятилетия без выучки, а Селина — одна из моих немногих связей с собратьями-вампирами. Я не склонна заводить с ними дружбу.       Я быстро одеваюсь: надеваю длинную объемную юбку, обуваюсь в громоздкие ботинки и натягиваю бесформенную старую толстовку «Готэмских рыцарей». Одеваюсь как можно приземистей. Мой лучший вариант — это слиться с толпой. Я слишком выделяюсь, если не прячу лицо и тело, не потому что похожа на вампира, а потому что я выгляжу как настоящая секс-бомба.       Я так разволновалась из-за неожиданного сообщения Селины, что чуть не забыла прочесть сообщение от Харли.       «Привет, в кои-то веки сегодня без парня. Чем занимаешься?»       Я застыла у двери, уставившись на маленький светящийся экранчик. И мучительно обдумываю каждое сообщение. Обдумываю и передумываю опять и опять, боясь, что спугну ее, если буду слишком настойчива или скажу что-то не то.       Боясь, что не спугну.       «Делами. У тебя есть какие-то планы?»       Надеюсь, это звучит непринужденно.       Наконец я выхожу из квартиры, живо спускаюсь по лестнице и выскальзываю через парадную дверь старого дома, в котором жила последние пять лет.       На улице моросит, не сказать чтобы сильно, но можно точно промокнуть до нитки. Мне такая погода не по душе, но слечь с простудой не грозит. Пристанище Селины находится на окраине Ист-Энда, той пороговой черте города, где богатство и коммерческие интересы начинают смешиваться с бедностью и отчаянием. Стрип-клубы и убогие ночные клубы, бары и ломбарды, тату-салоны и даже не такие легальные места, как бордели, наполняют этот лабиринт улиц, пока те не переходят в смертельные ловушки Пролива. Я быстро двигаюсь в ту сторону, идя под углом к пронизывающему, не по сезону холодному ветру, пытающемуся сорвать с меня капюшон. У меня очень длинные, огненно-рыжие волосы, они притягивают взгляд — а это не то, чего я хочу. Я одергиваю шнурки на капюшоне и ускоряю шаг, вяло размышляя, стоит ли полностью обратиться в вампира, чтобы добраться до места… забраться на здание и прыгать с крыши на крышу… но нет. При обычных условиях я бы даже не задумывалась о таком. Сообщение Селины вывело меня из колеи. Я даже подумываю словить попутку, но снова отмахиваюсь от такой мысли. В Готэме настолько ужасные пробки, что я не уверена так ли сильно сэкономлю время.       Харли продолжает писать сообщения — простые и милые рассказы о своем праздном вечере. Она ест попкорн и смотрит какое-то реалити-шоу на Лексфликсе, и я не могу сдержать улыбку. Мне нужна эта обыденность, понимаю я. Мне не хватало её уже долгое время.       Место Селины — фетиш-клуб под названием «Клуб Котиков», действующий БДСМ-клуб, где она перевоплощается в «госпожу Селину» и носит кинковый латексный костюм с кошачьей тематикой. Для нее это клеймо Дочери Бастет, хотя она души не чаяла в старой бездомной кошке, когда я впервые встретила ее в лондонском Ист-Энде, работая на улицах. Она переезжала несколько раз, и тема с годами становилась все более извращенной, но Селина уже управляла клубом, когда мы поссорились, так что я знаю дорогу, к тому же извилистые улочки кажутся до боли знакомыми. Пешеходов становится все меньше по мере того, как я приближалась, все как один бросают на меня злые взгляды — эта угрюмая, кипящая обида, которую можно найти только в местах, где нищие сводят концы с концами в поле зрения богачей в модной одежде и роскошных автомобилях. Когда-то я хотела что-нибудь сделать, как-нибудь это изменить…       Я вздыхаю про себя и отметаю мысль прочь. Согласно не прекращаемому потоку сообщений, Харли собирается быстро принять душ. Что не нравится ее парню, Джею. Кажется, она его боится. Это беспокоит. Когда его нет в квартире, она расслабленная и болтливая. Я могу только представить, какой она будет вживую, если так переписывается без остановки.       И вот я на месте.       Чтобы попасть внутрь, нужно отстоять небольшую очередь. Я гляжу на небольшие группки мужчин и женщин, одетых в длинные пальто (под которыми скорее всего кинковая одежда), — они болтают о чем-то своем и курят сигареты, — тяжело вздыхаю и подхожу прямо к вышибале.       Он проверяет документы и поначалу смотрит с недоверием, думая, что я очередная выскочка из очереди. Толпа начинает гудеть, и я снимаю капюшон.       Гробовая тишина.       Они смотрят на меня, — на мое лицо, — ошарашено, и почти никто не может отвести взгляд. У вышибалы отвисает челюсть.       — Я подруга госпожи Селины и здесь по приглашению. Впустите меня, пожалуйста. — Я говорю как можно спокойней, но даже для моих ушей голос звучит до нелепого хриплым и томным. И хотя парень почти на голову меня выше (а я всего лишь немногим ниже ста восьмидесяти), да ещё и настоящая гора мышц, он убирает цепочку дрожащими руками.       — Да, ой, проходите, мэм. — Я сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза, и прохожу внутрь. Из очереди позади доносится сердитый ропот.       Место Селины — не танцевальный клуб, хотя мне кажется там все же есть танцпол… Я слышу доносящуюся сквозь стены медленную музыку… Достаточно громкую, чтобы ощутить пульсацию ритма, и настолько низкую, что она почти эхом раздается в теле, а не просто слышима для ушей. Это усиливает голод.       Администратор в платье из латекса, вырез в нем настолько низок, что я вижу ложбинку между грудей, а на бедре высокий разрез. Она мгновение бросает на меня полон сомнения взгляд, но потом заглядывает мне в лицо. Я вижу, как распахиваются её густо накрашенные глаза.       — Эм, добро пожаловать в… — Я прервала ее, куда грубей, чем собиралась, но мне здесь не нравится. Эротическая энергия в этом месте настолько высока, что с каждой секундой я становлюсь все более голодной. Пожалуй, это можно сравнить, как если бы человек пришел в булочную и почувствовал запах свежеиспеченного хлеба. Разумеется, масла в огонь подливает реакция на меня девушки и эта внезапная пряность в воздухе.       — Я здесь, чтобы увидеться с Селиной. Пожалуйста, передайте ей, что пришла Айви. — Девушка таращится. Облизывает губы. И берёт в руки трубку. Несмотря на пониженный голос, я отчетливо слышу, как она говорит:       — Простите за беспокойство, госпожа. К вам посетитель. Да. Некто по имени Айви? — Многозначительная пауза. — Сию минуту, госпожа! — Глаза девушки опять широко распахнулись, в них виднеется явное удивление. — Мэм, позвольте попросить кого-нибудь проводить вас в кабинет госпожи Селины. Я могу…       Я не даю ей договорить:       — Он на том же месте? Я сама дойду. — Краткость… сестра моего таланта. Я стараюсь не думать, что ей не более двадцати пяти, и последний раз, когда я была здесь, она еще ходила в памперс. Она пытается возразить, но я уже проношусь мимо, на ходу натянув капюшон и надеясь, что это поможет.       Это место… хорошо пахнет. Я чую запах секса, желания и возбуждения — настоящее приглашение к обеду. Да и не только оно, а еще застарелый запах кожи и латекса, масла и металла, запах БДСМ, — все навевает воспоминания. О времени с Селиной. По большому счету это приятные воспоминания, несмотря на то, что я злюсь на нее вот уже несколько десятилетий. Хотя есть и плохие, их нельзя сбрасывать со счетов.       У меня обостренное не только обоняние. Я слышу вокруг звуки удовольствия и боли. Это распаляет голод все сильнее — наверное, как звук шкворчащего для человека бекона. Мои клыки удлинились, и я провожу кончиком языком по их остроте, когда вижу огороженную лестницу, ведущую наверх. Дважды, но недолго, мне мешала охрана, однако пара слов и взгляд на мое лицо заставляло их живо отступить.       Я делаю глубокий, не нужный мне вдох у тяжелой ореховой двери, ведущей в ее личный кабинет. И стучусь.       — Войдите. — Голос Селины через дверь — хрипловатый, как раз такой, каким я его помню. На меня накатывают эмоции… Нельзя прожить с кем-то больше века, не узнав его, не запечатлев в памяти, не прижав к сердцу. Я тяжело сглатываю и открываю дверь.       Кабинет Селины — это сдержанная элегантность. У нее есть склонность к чувственной роскоши. Мягкие кожаные кресла, в которых можно утонуть, убаюканный. Полы из твердой древесины, начищенные до блеска и устелены персидскими коврами. Прежде, чем понимаю, я уже снимаю ботинки просто из уважения. Над камином висит дорогая картина. Рембрандт. Впрочем, это по-прежнему данжен: на одной из стен висят кандалы, а на журнальном столике лежит заботливо скрученный, смазанный маслом хлыст Селины.       Она одета в кэтсьют, свою рабочую одежду, блестящий латексный ансамбль, дополненный туго затянутым корсетом, что делал её и без того тонкую талию осиной, и туфлями на опасно высокой шпильке, из-за чего она могла смотреть на меня, не задирая голову. Латекс покрывает её от подбородка и до пят, превращая тело в блестящее, гладкое святилище секса.       Ее визажист проделал отменную работу, сделав соблазнительный «смоки айс» и накрасив губы тутовой помадой, что подчеркнуло ее скулы. У нее короткие черные кудри. На лице непроницаемое выражение, а во взгляде — напряженность. Последний раз, когда я слышала ее голос, она кричала мне «свалить на хрен» из ее дома… Что я могу «пойти на все четыре стороны и распустить нюни» где-нибудь еще.       Хочется швырнуть в нее чем-нибудь. Схватить этот тяжелый дубовый стол и избить.       Хочется обнять и никогда не отпускать. Выплакать все глаза, умолять снова стать подругами, сказать, как сильно я соскучилась и как сильно люблю.       Хочется нагнуть ее над столом и трахать, пока она не закричит. Сесть ей на лицо и обхаживать его часами. Доминировать над ней. Владеть ею. Сделать ее своей опять.       Не знаю, сколько времени я так простояла, не говоря ни слова, но когда, наконец, открываю рот, чтобы заговорить, она делает это первой:       — Вижу, ты все так же одеваешься, как бомжиха. — Это обидно. Я картинно закрываю рот.       Нет.       К черту. Забудьте.       Я разворачиваюсь и тянусь к ручке двери. До встречи еще через двадцать лет, сучка…       — Айви, постой. Погоди. Извини. — Она живо пересекает комнату и хватает меня нежно, но крепко, за руку.       Я коротко смотрю на ее ладонь, а затем поднимаю взгляд. У нее раскосые зеленые глаза, когда она лишь на мгновение заглядывает в мои, прежде чем отпустить меня и отвернуться.       — Прошу, присядь. Я не хотела тебя… Я…       Теперь я злюсь. Я прохожу мимо к одному из кресел и сажусь.       — Зачем я здесь, Селин? — спрашиваю я сухо.       Она тяжело вздыхает, но пройдя за мной опускается в кресло напротив. Ее шпильки громко цокают по паркету — полная противоположность моим беззвучным носкам. Я вижу, как она собирается с духом. Она такая красивая. Теперь я понимаю, насколько сильно скучала.       Наконец, она коротко, самоиронично усмехается.       — Я годами думала, что сказать, раз за разом прокручивая слова, и, честно говоря, вот и я, даже не знаю с чего и начать. — Она заглядывает мне в глаза. — Я соскучилась, Пэм.       — Я не собираюсь начинать все снова, Селина. Думаю, мы обе сказали все, что хотели сказать в прошлый раз. Я пришла сюда, потому что ты сказала, что это важно и мне нужно о нем знать. — Я тщательно держу голос ровным, сдерживая закипающий гнев.       Она хорошо меня знает. Может читать как открытую книгу. Я многое умею, но контролировать эмоции так, как умеет она, у меня не получается. Она понимает, что я в шаге от того, чтобы уйти и не разговаривать еще с полвека, а потому переходит сразу к делу:       — Ты как-нибудь причастна к тем двум придуркам, которых нашли в номере отеля несколько… — она запинается, осознав. — Господи, Пэм.       — Я не обязана оправдываться перед тобой, — говорю холодно, глядя на нее с вызовом.       — Да, ты права. — Вздохнув, она прикладывает руку к лицу и хочет уже потереть, но вовремя спохватывается, прежде чем успела испортить свой потрясающий макияж. — Ты ведь знаешь, мне на них плевать.       — Да, в прошлый раз ты дала четко понять, если тебя это не касается, то тебе все равно. — Она морщится. Кажется, я отыгралась. Ура мне. Как вдруг мне становится тяжело. В груди неприятно защемило. Я слишком ее люблю, чтобы так поступать. — Я… Прости. — Я как будто наголо рву себе зуб, когда мне удается признать: — Да, это был несчастный случай. Я замела следы, как смогла. Мне пора. — Я снова хочу уйти.       — Стой. Я не собиралась лезть не в свое дело, а просто хотела, чтобы ты была в курсе. Я хочу, чтобы ты знала. — Она смотрит на меня серьезным взглядом. — Это не простые люди. Они были друзьями детства доктора Брюса Уэйна. Слыхала о таком?       — Я живу в Готэме. — Что правда, в этом городе куда ни глянь, с каждого столба на тебя смотрит золотой мальчик из светской хроники, улыбающийся своей победной улыбкой политика.       Она кивает.       — Он поднял большую шумиху, заставляя полицию действительно расследовать дело.       Я только и пожимаю плечами, чувствую неловкость.       — И?       — Это привлекло охотников. Двоих. Они сейчас в городе. Я хотела, чтобы ты знала.       Охотники. Люди. Члены древнего общества, основанного Католической церковью еще в средние века, натасканные на то, чтобы отстреливать нас, как собак. Мне они ни по чем, я даже как-то убила нескольких. Но за последнее десятилетия они как в воду канули. Я так понимаю орден еще не работает.       — Ладно. — Я пытаюсь придумать, что бы сказать. Магические слова, которые сведут на нет неловкость.       — О, спасибо. Я буду осторожней. КУДА,— я подчеркиваю именно это слово, поднимая руку, чтобы остановить ее, — осторожней, — а затем встаю. Следуя моему примеру, Селина обходит стол, ее латекс скрипит, а бедра покачиваются.       — Айви. Ты не… — она замолкает, ища слова и смотря на меня. Богиня, как же она прекрасна… темная кожа и такие грешные глаза. Я скучаю по ней. — Ты можешь задержаться. Проголодалась, может? Я могла бы… То есть, я здесь хозяйка и могу прислать любого, с кем бы ты переспала или кем бы перекусила, по щелчку.       В ее глазах блеск. Проблеск надежды. Она тоже по мне скучала. Это разрывает сердце.       — Ты ведь знаешь, что я не могу, Селин.       Мои слова звучат ровно, они лишены эмоций, а ее полные губы — губы, которые я целовала больше, чем могу сосчитать — сжимаются вместе.       — Нет. Нет, полагаю, что нет. Ты ведь теперь прививаешь добычу, да? Проверяешь, так, на всякий случай, точно ли они ужасные люди?       Я пристально на нее смотрю.       — Ладно, я поняла. Переубедить не удастся. Я буду здесь, если нужно чем-нибудь помочь, а мой маленький саб Стеф с удовольствием позволит тебе попробовать ее на вкус…       — Нет, Селина, но спасибо, — говорю я куда мягче и улыбаюсь.       — Хорошо. Иди сюда, — она протягивает руки во всеобщем жесте, я колеблюсь всего секунду и падаю в ее объятия. Она такая приятная на ощупь и пахнет так чудесно, как лунный свет и стоны от удовольствия.       — Ты не можешь больше держаться в стороне, Пэмми, — шепчет пылко мне на ухо. — Я не могу без тебя, ты должна снова стать частью моего мира. Я чувствую себя такой потерянной, как будто все краски исчезли. Пожалуйста.       Я прижимаюсь к ней ближе.       — Ладно, ладно. Я обещаю, что буду на связи. — В ее глазах кровавые слезы, когда она отступает.       Когда-то мы называли себя Сиренами, совсем как в греческом мифе. Две потрясающие вампирши, которые соблазном, сексом и кровью прокладывали себе путь в мире, используя мужчин как салфетки, «скомкав» которые просто выбрасывали за ненадобностью; крутили романы с экзотическими женщинами, да и просто жили на полную. Я не могу сдержать ухмылку, когда она улыбается сквозь слезы.       — Сирены навсегда, не так ли?       В кармане толстовки жужжит телефон, и она опускает глаза.       — Кто это? — спрашивает, а когда видит мое лицо, я замечаю в них дикий, озорной огонек. — О, БОЖЕ, да ты с кем-то встречаешься! — Это то ли обвинение, то ли торжество.       — НЕТ, — отмахиваюсь я и читаю еще одно сообщение от Харли, в котором она просит встретиться в популярном кафе неподалеку от дома. — Она всего лишь подруга. — А на ее двусмысленный взгляд добавляю: — Это весьма в новинку… честно… она просто подруга.       Селина неуемная, и после очередного объятия на прощание, я ухожу, натягиваю капюшон и направляюсь к входной двери, но не раньше, чем слышу ее крик:       — Она ВЕРНУЛАСЬ! — Я слышу, как щёлкнул хлыст, и она продолжает: — Стефани! Тащи свою задницу сюда, шлюха!       Я снова выхожу на холод.