Апельсины

Мне говорят: нужно меньше курить. Мне говорят: сократить количество алкоголя. Бла-бла. Я не слушаю. Нос щекочет резкий запах больницы — стерильности, резиновых перчаток, спирта, которым протирают задницы, прежде чем засадить в мышцу полдюйма стали. По коридорам снуют медсестрички. Ни одна не похожа на тех секси из "Сайлент Хилл": халаты длинные, ниже колена, а взгляды уставшие, тусклые, блеклые. Мне затягивают бинтом руку с иглой в вене. Говорят: придешь завтра. Говорят: ходить на капельницы каждый день. Говорят: иначе печень отвалится к чертям. Я снова не слушаю. Киваю, киваю и бегу скорее от запаха стерильного, мертвого. В крошечном парке у клиники пахнет по-другому — хвоей, свежестью после дождя, мокрым деревом скамеек, на которых сидят о н и. Я не смотрю на них, но думаю: у них-то точно есть п р и ч и н а быть здесь. И мне почти, почти стыдно за свои полторы бутылки джина по вечерам и сигарету в кармане, которую я собираюсь выкурить, как только выйду за ворота. Он сидит не на скамейке — на траве под колючими лапами голубой ели. Сидит и швыряет птицам комья больничной каши. Я подхожу ближе; у него — ни единого волоса на голове, а под глазами темно, как после долгих ночей наедине с бессонницей. Я ничего не спрашиваю. Не произношу ни слова, просто стою и смотрю, как жирный голубь моргает рыжими бусинами и клюет овсянку из его рук. Он тоже не смотрит. Он тянет ладонь, как будто хочет свернуть птице шею, отмахивается от голубиных крыльев и зачем-то говорит мне: "У меня рак". А я зачем-то отвечаю: у меня тоже. А потом спрашиваю: сколько тебе осталось? А после мы прячемся за ветками ели, курим одну на двоих и кидаем кашу в глуповатых птиц: попал в голову — десять очков и затяжка вне очереди. Его зовут Джоэль. Джоэль ненавидит овсянку на завтрак. Джоэль любит тосты с апельсиновым джемом, апельсиновый сок и апельсины. В палате с ним двое: Рози, девчонка с замотанной головой, и брюзжащий старый дед, похожий на пирата — на одном глазу у него повязка, а из беззубого рта торчит единственный золотой клык. Джоэль говорит, что в их палате лежат смертники. Что все они — смертники. Джоэлю осталось девять дней. IX Мы прячемся от медсестер в подсобке, потому что Джоэль не хочет в процедурный на уколы: у него задница истыкана, как швейная подушка, и вены синие, болезненно яркие, почти героиновые — от бесполезных капельниц и игл. В подсобке темно. Пахнет засохшими тряпками, которыми натирают полы до блеска, несёт антисептиком резко, ядовито, щекочет нос затхлостью, больничной пылью. Я держу дверь изнутри за ручку: когда кто-то дёргает снаружи, Джоэль хохотом давится и зажимает рот ладонью, чтобы не рассмеяться в голос. "Нас тут нет, — шепчет, льнет к моей спине, голову на плечо мне кладёт. — Нас никогда не было, не будет. Мы — просто пыль на полках". А когда я поворачиваюсь к нему, он прижимается губами к моим губам — неловко, глаза не закрывая; я даже в темноте вижу, что у него зрачки расширены, как у наркомана. Доза жизни под кожу. Вместе с поцелуем. Я отпускаю дверь, целую его в ответ. И почему-то оттуда, снаружи, никто больше не тянет ручку. VIII Я сую дежурной медсестре в карман пару смятых купюр. Говорю ей: все будет хорошо. Говорю: мы даже не будем пить. Мне кажется, она совсем не верит. Но все равно отпускает Джоэля со мной, когда доктора расходятся по домам, а клиника запирает свои двери для посетителей с их апельсинами в сетках, с их словами неловкими, ненужными. Я обещаю Джоэлю, что ему понравится. И врубаю "Smells like teen spirit" под мерцающий неон за окнами машины. Мы, конечно, пьем. Пьем в темном полуподвальном баре, и курим на улице у входа, вдыхая прохладу летней ночи, дым выдыхая взамен, и едим дерьмовые хот-доги на заправке — по половинке кидаем бродячей псине, а она воротит нос от бумажных сосисок и непропеченных булок. Потом снова пьем, сидя на капоте, и Джоэль тычет в небо пальцем — показывает мне большую, яркую звезду низко-низко над горизонтом. Говорит: если бы я был Маленьким принцем, я бы жил на ней. Говорит: пусть через восемь дней она заберёт меня к себе? Я совсем не знаю, что ему ответить. Только прижимаю к его губам горлышко бутылки, выливая остатки джина в глотку — пей, пей до дна. Не думай о звёздах. VII Я бреюсь ради него. Налысо. Яркие рыжие пряди-мазки пачкают раковину, когда лезвие жужащей машинки зарывается в волосы. Как капли огненной краски на белом. Кап-кап. Он гладит мой голый череп, смеётся, обхватывая ладонями. Тянет к себе, губами ко лбу прижимается, целуя. Сухими, тёплыми. И руки у него — сухие и теплые. Дрожат мелко-мелко, чуть ощутимо, когда он пальцами ведёт по коже. Старый пират корчит недовольную рожу, машет на нас рукой и отворачивается. Бросает: педики. Я показываю ему средний палец, уводя Джоэля в парк — кормить кашей нахальных жирных птиц. Когда мы возвращаемся через пару часов, пирата уже нет в палате, и угрюмый санитар в синем собирает с его койки белье. VI В палате жарко и пахнет тоской. Рози плачет второй день навзрыд — глаза покрасневшие, опухшие, плечи вздрагивают мерно, когда она слезами давится, закрывая лицо искусанными в кровь пальцами. Мы оставляем её одну. У нас есть бутылка текилы, но нет ни соли, ни лимонов — это ничего, все равно после пятого глотка нам уже будет плевать, что, как и где. Мы прячемся от медсестер и жары в прохладном больничном морге. Металлические дверцы камер поблескивают тускло в нервном, мерцающем свете старых люминесцентных ламп под потолком — длинных, похожих на мечи из Star Wars. Острое пойло из голубой агавы обжигает глотку, из глаз выжимает влагу, заставляет впиваться друг другу в губы, вкус слизывая, зубами сжимая — если прокусить до крови, сойдёт вместо соли. У Джоэля зрачки расширены, как в той пыльной темной подсобке, и руки дрожат, когда он обнимает меня за шею, закидывая ноги мне на бедра, и на шее под кожей пульсирует, бьётся, тянет наклониться, языком провести. Я прижимаю его спиной к металлическим дверцам камер. Он шепчет хрипло: "Быстрее" и запрокидывает голову, закрывая блестящие, пьяные глаза с расширенными зрачками. V Джоэль впервые не выходит в парк кормить птиц. Я чую неладное, пока жду его и курю под голубой елью, чую неладное в лифте, поднимаясь на нужный этаж (а лампочка мигает, подмигивает с издёвкой), чую неладное, пока иду по коридору мимо медсестер в длинных халатах (взгляды темные, лица измученные, руки плетями висят устало). Чую, когда открываю дверь. Рози рыдает снова, захлёбывается, завывает. У Джоэля — взгляд в потолок и игла в вене, и губы синие, сухие, потрескавшиеся. Он улыбается мне, протягивает ледяную ладонь. Я знаю — ему больно. Но он этого не говорит. Говорит только, что никто никогда не приносил ему апельсины, а он так хочет съесть чертов апельсин, что душу продать готов. Я обещаю ему притащить завтра целую гору апельсинов. А потом рассказываю всякую чушь. Как жирный голубь, который клевал кашу с его рук, нагадил мне сегодня на ботинки. Как медсестра Мэгги трахалась с санитаром в подсобке с открытой дверью. Я говорю ему, что все будет хорошо. Я знаю, что не будет. Пустая койка старика пирата магнитом притягивает взгляд. IV Я выбираю апельсины в супермаркете — долго, вытаскивая со дна коробки самые большие, самые яркие. Всего получается шесть. Продавец на кассе улыбается дежурно и предлагает купить ещё журнал с кроссвордами и виски по акции один плюс один. Я покупаю. Джоэля снова нет в парке. Зато есть Рози — сидит на скамейке одна, обнимает себя руками и смотрит, смотрит, смотрит. В пустоту. На нее даже садится цветастая крупная бабочка — прямо на забинтованную голову. Джоэля нет и в палате. Мне это не нравится; я выхожу в коридор, заглядываю в соседнюю, потом в уборную, потом в общий зал, где собираются больные, чтобы посмотреть Netflix или сыграть в карты на заныканную с завтраков и обедов больничную выпечку. Меня останавливает медсестра Мэгги, когда я собираюсь вернуться в палату, не найдя Джоэля в зале. Говорит: мне очень жаль. Говорит: его не стало сегодня утром. Я говорю ей: но ведь ещё не время. Она жмёт плечами и прячет взгляд. ...Дома я напиваюсь так, что не помню, как меня вырубает. Виски по акции один плюс один. Наверное, кассир с дежурной улыбкой знал больше меня. Наверное, он умеет видеть будущее. Когда утром я открываю глаза, то вижу только россыпь кричаще ярких оранжевых пятен на пыльном полу.