death bed

— Щас я пойду и сделаю тебе кофе, хочешь? Может, даже семь ложек сахара туда кину, — Антон смеется неприлично весело, поглаживая по теплым пальцам и будто бы в первый раз разглядывая надписи на них, а потом поднося ближе к себе и аккуратно целуя. — Попьёшь и пойдем погулять, нам надо до аптеки сходить, хорошо? — Давай, да, — лениво жмурясь на теплых касаниях, он улыбается краешком губ и провожает взглядом чужую спину, удаляющуюся в коридор. Уже через пару секунд квартиру заполняет шум греющегося чайника и звон стекла — Шастун копается в шкафчиках в поисках заветной банки и сахарницы. Трудно поверить в то, что совсем скоро это… Это станет прошлым. Что Эд уже никогда не услышит этого шума, что не улыбнётся, когда Антон будет сопеть во сне, когда закинет на него ногу и будет целовать в лоб, поглаживая по волосам, что они не пойдут гулять ночью, что не будут спать в выходные по четырнадцать часов, очень уставшие после работы, что не удастся больше потрогать его мокрые волосы после душа и ткнуться во вкусно пахнущий бальзамом висок… Он вообще больше не сможет его увидеть, и, если честно, это самое ужасное из всего происходящего: рыбы не живут без воды, а он не живет без любимого человека под боком. Ему осталось мало. Он был у врача в понедельник, четыре дня назад, и тот просто сказал, что они уже сделали всё, что могли — остается только ждать. Почти не больно, если честно, только иногда что-то покалывает в груди и болит голова, когда пасмурно, но это мелочи по сравнению с тем, что его ждет после этих симптомов. Умирать не хочется. — Я еще и кружку твою любимую нашел, представляешь? Как ты умудрился её туда спрятать? — Шастун появляется с серой чашкой кофе в руках и миской шоколадного печенья, усаживаясь обратно на нагретое место рядом с подушкой и ласково целуя в макушку. Поморщившись, Выграновский улыбается ему, когда делает глоток, и льнет поближе, пригреваясь на удобном плече. Прохладные пальцы ерошат ему отросшие волосы на затылке, и он молчит пока мягкие касания не прекращаются. — Приятного аппетита. Трудно делать вид, что всё хорошо, когда ты можешь умереть в какую угодно секунду, и твоему любимому придется стать невольным свидетелем того, как ты перестаешь дышать. У Эда давно не бегают мурашки, когда он думает о том, что умрёт — он давно это знал, уже пару лет, наверное, но никогда не мог предположить, что сделает больно кому-то своей смертью кроме как себе. Кофе обжигает язык — горячий и сладкий, — но он все равно пьет, довольно качая головой. Антон точно все прекрасно понимает, но они вместе играют в эту невероятно занимательную игру «Сделаем вид, что все как обычно» и чувствуют себя абсолютно нормально. Если честно… Если ему так будет проще, то почему бы нет? Разочаровывает то, что они не успели слишком многого. Ни съездить вместе куда-нибудь на отдых, ни пожениться, ни сказать столько всего, что ещё можно было бы сказать, ни обсудить множество невероятных тем и событий, которые уже никогда не произойдут для Эда. Невероятно не хочется оставлять Антона одного с этим стрёмный миром, когда не знаешь, на кого он останется. — Тох, подержишь? — сунув ему в руку тарелку, Выграновский устраивается удобнее, нервно приглаживая складки на одеяле, и делает еще один глоток из чашки, держа её обеими руками, чтоб никуда не свалилась. Она приятно согревает ладони, но совсем не настраивает на подобные разговоры. — Хотел вот че сказать. Когда я… — Эдик, ешь печенье, пожалуйста, — умиротворенное лицо на секунду становится напряженным, но Эд подается вперёд, ласково касаясь чужих губ своими, и как-то особенно нежно улыбается, потеревшись щекой. — Когда я умру, я очень хочу, чтобы ты был счастлив, — проходясь поцелуями от губ до уха, он не дает сказать ни слова, прижавшись к груди и обняв свободной рукой где-то на талии. — Чтобы ты нашел себе кого-то, чтобы завел детей, ну, как ты хотел. Двух девочек. Чтобы купил дом где-нибудь в Подмосковье, ну, приличный такой, как мы выбирали, типа двухэтажного, гараж, чтоб туда тачку твою ставить… — Эдик… — Ну тише, дай я договорю? Не перебивай, киса, — спрятав лицо на теплом плече, Эд чуть улыбается, закрыв глаза и дотянувшись, чтобы поставить кофе на тумбочку. Кладет освободившуюся руку на то место, где сердце, и гладит Антона мягкому свитеру. — Я, конечно, пиздец как бы хотел там с тобой жить, но этого уже не будет. Да и я стрёмный мужик, скажем честно — выгляжу как черт, веду себя… Соответствующе. Ну, я че-то пытался сделать, чтоб лучше стать, ну, чтобы тебе нравиться, но щас, наверное, поздно примерять способы соблазнения? Поднявшись пальцами до щеки, он стирает слезы отточенным движением и мягко бупает парня в нос, даже не поднимая глаз. Шастун шмыгает, прижав ладошку к губам. — Бля, на самом деле так жалко, что твой первый мужик вышел таким неудачным… Ну серьёзно ведь! — негромко усмехнувшись, только улыбается на тяжёлый вздох от большой грелки. — Мне было так хорошо с тобой, ну, прям хорошо. Мы, конечно, нихуя сделать не успели, но, наверное, я чем-то заслужил такое вот… За все, что наделал раньше. А тебе почему досталось… Хуй знает. Но ты у меня сильный, всех переживешь. Отвечаю. «Я не хочу переживать всех, я хочу, чтобы ты был со мной» — в голове моментально всплывает возможный ответ, потому что они уже тысячу раз обсуждали это, и каждый раз Антон уводит разговор и отвлекает лаской, не позволяя закончить хоть какие-то рассуждения. Наверное, в этом есть какая-то особенная злая ирония жизни, что все проблемы кроме этой у них получалось решить разговорами. Тут хоть говори, хоть не говори, выхода уже никакого нет. — Еще думаю, кстати, что идея устраивать киновечера в субботу — пиздец какая хорошая, — под размеренное тиканье часов обсуждать такое еще неуютнее, потому что… Возникают стойкие ассоциации с тем, что это тикает их оставшееся время: встряхнув головой, Выграновский приподнимается и целует его в прикрытые влажные веки, в нос и в розовые щеки, а потом снова в нос. Обеими руками убирает пряди за уши, приглаживая, и ласково улыбается — Антон наоборот жмурится, закусывая губу. — Завести собаку еще можешь, если надумаешь. Мы так и не выбрали породу, ну, если тебе понравится какая-нибудь, то тут уж как захочешь… Или кота. Ты же хотел кота, да? Бля, я б ща тоже потискал какого-нибудь такого пушистого. Это вообще их давняя мечта на двоих, завести домашнее животное, но скоро не будет ни их, ни мыслей о нем тем более. Жаль, что это они тоже не успели. Но, может быть, когда Шастун станет Антоном Андреевичем и купит себе огромный дом, то заведет двух шпицев и вислоухого котёнка по имени Гибискус, как они однажды придумали. Странно, но почему нет? — Ну, че ты опять в слезы то, а? Постельное опять мокрое будет, — обняв его за плечи, Выграновский прижимается к кудрявому виску своим, потираясь, будто он сам этот котёнок, и хоть как-то пытаясь приободрить его в этой ситуации. Трудно даже представить, что ему придётся пережить. Но разве было бы лучше, если бы они вообще никогда не познакомились? Если бы не было вечеров на даче, фотосессий в поле, романтичных свиданий с пивом и сушеной рыбой, упаковки семечек, которую они собирали с пола, когда порвался пакет, разве стал бы Антон счастливее? Если ему принесло хотя бы минимальную радость их сосуществование, значит, жизнь прожита не зря. — Я, наверное, сморожу хуйню, но тебе будет проще, если смириться. Типа… Я все равно умру, и с этим ниче не сделать. Понимаешь? В заплаканных глазах, светящихся от света из окна, не отражается даже тени понимания. Но Шаст зачем-то кивает. — Все будет заебись. Может, не со мной, может, не сегодня, — прикрыв глаза, Эд в какой-то там раз подается вперёд, словно оставляя все силы на то, чтобы поцеловать любимые губы еще раз. Он скользит по нижней кончиком пальца, потом прижимая ладони к щекам, чтобы сделать из парня уточку, и слабенько смеётся. — Но будет. А щас… Тебе надо умыться, чтоб глаза не болели. И сходить в аптеку. — А ты? — Я никуда не денусь, подожду тебя дома, поищу, что будем смотреть вечером, — утерев опять влажные щеки большими пальцами, он мягко забирает у Антона из рук мисочку и устраивается на прежнее место, накрываясь одеялом. — Договорились? Можешь еще зайти купить че-нить вкусного… О, возьмёшь мне натс? Так хочу его заточить… Шастун кивает, улыбаясь и коротко чмокая его в лоб, а потом поднимается, потянувшись из-за неудобного положения, и стирает уже новые слезы. Ничего ведь страшного не случится, если он наконец-то выйдет из дома и отдохнет от постоянной работы сиделкой?