Не ценитель прекрасного

Ветерок никогда не был ценителем прекрасного. Даже в то время, когда ослепляющие лучи оставляли яркие полосы на траве пустошей, окрашивая желтоватую траву и лиловый вереск в пронзительный оранжевый, когда ночью цветы казались белыми, а зелень — глубоко-синей, когда шёл дождь, когда было солнечно, когда так любимый им ветер кружил в воздухе листву, принесённую с грозовой и речной территорий, когда бы то ни было, единственное, что его волновало, было тем, от чего в голове бешено стучал пульс, от чего в ушах раздавался свист, а грудь и ноги начинали болеть от скорости, от чего приходилось выпускать тонкую, длинную стрелу. Ветерок никогда ни к чему сильно не присматривался. На охоте он выцеплял зорким взглядом любых шевелящихся зверьков, а во время отдыха — самые мелкие повреждения на любимом луке. Это было необходимостью. Стоять же и разглядывать оттенки неба Зелёных Листьев необходимостью явно не являлось. Зато то, чем оно очевидно являлось — промедлением. Ветерок ненавидел промедление. Где угодно, каким бы оно ни было. Ему не давались засады. Не хватало терпения подкрасться к кролику поближе, а не рвануть вперёд и стремительно пронзить добычу до того, как та успеет осознать своё положение. Всё должно было быть быстро. Как можно быстрее, как можно мощнее, как можно наглее и бесстрашнее. Таким был его девиз до сих пор. Так почему же сейчас Ветерку так сложно даже ногой двинуть? Почему лунный свет сейчас кажется таким ярким? Он стоял; стоял, прислонившись щекой к дереву, и наблюдал, как грозовой целитель, закатавший плотные брюки до колен, медленно заходит в ледяную воду остывшего озера; наблюдал, как тот нагинается гибко-гибко и яростно стирает с щиколотки шматок почти засохшей земли. Так много движений вокруг. Взять даже с громким шелестом раскачивающиеся листья. И лишь Ветерок, всегда такой порывистый Ветерок, замер в этом наполненном вдруг такой неожиданной красотой мире. — Ветерок! — долетает до его ушей резкий окрик Воробья. Воитель вздрагивает и смотрит прямо целителю в лицо с острыми сощуренными глазами. — В грязь первым провалился ты. Никто тебе новые штаны, если эти окаменеют, шить не будет. Ветерок чуть скривил уголок губы, признавая его правоту, и пятками стянул с ног обувь. Он подаётся вперёд, в сверкающую в серебряном свете гладь озера, как можно скорее, чтобы сбросить с себя наваждение. Вода холодная-прехолодная. От этого резкого ощущения разболелась голова, казалось, что кровь, напуганная такими перепадами температур, так же быстро, как и сам Ветерок обычно бежит, прилила к мозгу, в котором и так всё было переполнено. Захотелось присесть, но дно озера было почти ровным, и никакие большие камни на нём не стояли. Был только один, и тот стоящий в середине и находящийся всё-таки под водой. Ветерка чуть качнуло в сторону, так, что воин нечаянно задел целительское плечо. Они не ожидали этого оба, отчего повернулись лицами друг к другу, пытаясь понять, что только что произошло. Это длилось пару коротких мгновений, пока Воробей не фыркнул и не принялся снова смывать грязь уже с другой ноги, но Ветерок так и остался. Кожа, абсолютно белая-белая, с лёгким розовым оттенком, приобретённым от ночной прохлады, покрытая крошечными серыми пятнышками, казалось, стала столь же прозрачной, что и водная гладь, и точно так же отражала блеск далёких светил, вкупе с светлыми серебристыми ресницами и глазами, показавшимися на секунду самыми яркими в мире. Ветерок никогда не был ценителем прекрасного. Это было совсем на него не похоже. Хотя, вряд ли кто-то в этом мире совершенно осознанно считает Воробья, грозового целителя с ужасным характером, прекрасным. Ветерок чуть улыбается, что больше походит на гримасу; это звучит правильно. Ему в голову приходят мысли, мысли, мысли, и все имеют одно значение. Именно из-за них Ветерок, когда они уже ушли с озера к шепчущему сотнями голосов острову Советов, когда Воробей откидывается на камень, большой достаточно, чтобы вместить двоих, садится не рядом, а на землю. — Ты это чего? — слышит он вопрос сверху. Воин лишь лежит щекой на чужих коленях, одним глазом заглядывая в голубые, всё ещё прищуренные, прищуренные, как и всегда. Ветерок никогда не был ценителем прекрасного. В этом он, не сводя взгляда, честно признаётся. А потом продолжает: — Но знаешь… ты, вообще-то, не «прекрасное». — Воробей заинтересованно наклоняет голову, понимая, что это ещё не конец. Ветерок сглатывает от внезапного тянущего ощущения в груди. — Ты нечто вроде… идеала? — он фыркает. Назвать Воробья идеалом, вот додумался же! Его мысли прерывает жест. Целитель поднял левую руку и пару раз шевельнул пальцами по направлению к себе. От этого Ветерку непреодолимо захотелось завыть и броситься на него, однако воитель лишь приподнимается, устраиваясь уже у того на груди, и чуть прикусывает ключицу, выглядывающую из-под рубашки, после немного отстраняется. Он ни разу не оторвал взгляда от лица с довольным выражением, которое было исполосовано синими тенями, и глаз, безумно, невероятно ярких голубых глаз, и ощутил, как в груди расползается тепло, полная противоположность ледянящей воде. Ветерок никогда не был ценителем прекрасного, однако ради чего-то вроде идеала им быть и не нужно.