moonchild

Юнги, честное слово, не хотел приезжать в Японию — но это ежегодная традиция его семьи. Он не любит цветение сакуры, стрекот цикад и язык. Он терпеть не может хирагану с катаканой — хангыль привычнее. До дрожи ненавидит изъясняться на чужом языке, который ни на грамм ему не близок, который заставляет ломать себя и перестраиваться на другое мышление. (Если вы спросите, а как же японская мультипликация — тут Юнги недовольно подожмет губы и промолчит, пряча за спиной томик манги, и попытается незаметно свернуть вкладку с darker than black). В гробу видал эти подъемы по нескончаемым ступенькам, чтобы поклониться какому-то там херу с горы и посмотреть на раздражающие и непонятно как держащиеся деревянные постройки. Обычно он ездил сюда со своим другом детства и его семьей, но в этом году они выбрали отдых в курортном городке. Завидовал ли Юнги? Можно и так сказать. В любом случае, отдых в курортном городке не лучше: море соленое и с медузами, песок горячий и колкий, солнце ужас какое ослепительное, а в жару и вовсе сдохнуть был готов. Но как-то не получалось у него помереть в моменты высоких летних температур, к сожалению, — вовремя появлялся Тэхен с ручным вентилятором. А сейчас его нет, когда он так нужен. Пот заливает глаза, а легкие хочется выплюнуть прямо на один из каменных прямоугольников. Ноги стерты в кровь, потому что обувь он выбрал неудобную, хотя его предупреждали, да и не в первый раз ходит, дурак он, что ли? Видимо, дурак. Дурак, который язык на плечо закинул после первых десяти ступенек, а впереди — еще несметное количество. Единственная отрада — виднеются ворота тории, которые ознаменовывают окончание ступенек и просто ходьбу под небольшим наклоном. Ноги неприятно скользят в сандалиях, а льняные штаны липнут к ногам. Юнги готов голову на отсечение дать — на его заднице мокрое потное пятно. Он грубо вытирает тыльной стороной ладони влагу с лица, пытаясь сровнять его рельеф в одну плоскую поверхность. Потревоженное солоноватым потом раздражение после бритья ощутимо пульсировало. Родители с братом ушли далеко вперед. Гымджэ ехидно скалился, когда периодически оборачивался назад, чтобы проверить прогресс Юнги, на что получал обстрел факами. Рюкзак с минимумом вещей ограждал спину от палящих лучей, а майка влажной тряпкой висела поверх бледной кожи, делая его существование чуточку лучше. Храм приветствует их мертвенной тишиной — не сезон для посетителей, но семья Мин и не стремилась быть окруженной другими людьми. Единственные, кто тенью следил за состоянием храма, — служители. Они совершили омовение — холодная вода была лучшим событием за сегодняшнее утро, особенно когда младший сын полоскал рот. На алтаре тлели ароматические свечи, обдавая их очищающим дымом. Юнги стойко держал лицо, когда ему нестерпимо захотелось чихнуть. И сейчас, лежа поверх футона в местной гостинице, он, на минутку перестав быть закоренелым атеистом, поблагодарил богов, что день прошел. Что завтра вечером они уедут на Хоккайдо, где проведут еще неделю, отдыхая от напряженности городской жизни. В темной комнатке два на два из открытого окна доносится стрекот цикад и шум запутавшегося в высокой траве ветерка. Юнги подползает ближе к распахнутым створкам, усаживаясь прямо под рамой и со всей силы втягивает сладковатый летний воздух. Ненавидел он лето. Ненавидел и Японию. А луна такая красивая, что глаз не оторвешь. Ненавидел. Серебристый свет ласково ложится на его подставленное лицо, а Юнги все рассматривает затемнения и сероватые разводы, акварельные пятна солнечного света, который луна услужливо преломляет прямо на поляну, усыпанную светлыми цветками, которые, словно нехотя, закрывают свои бутоны, прощаясь. Оставляя луну в полном одиночестве. Юнги ненавидит путешествия. Природу и вездесущих насекомых до ужаса боится. Пожалуй, иногда он ненавидит даже аниме. Но… Он единственный, кто сегодняшней ночью не оставил ее.

***

Глубокой ночью он пробирается на горячие источники. Моется до скрипа, а затем, боясь кипяточной воды, медленно влезает в купальню. Ожидаемо никого нет — три часа ночи. Долго стоит по щиколотку в воде — привыкает к температуре. Ему так страшно погружаться полностью, что аж яйца поджимаются. В конечном итоге он себя перебарывает — и с тихим вымученным выдохом откидывает голову на каменную кладь. Приятная нега наполняет тело. — Нравится? Парень крупно вздрагивает, но не открывает глаза, делая вид, что ничего не произошло. Что он не сходит с ума. Вновь. — Эй, Юнги, я ведь знаю, что ты меня слышишь. Парень лениво приоткрывает один глаз. Тяжело вздыхает. Вот еще одна причина ненавидеть Японию. — Напугал. — Так тебе нравится? — парень, сидящий на каменном выступе поблизости, по-птичьи склоняет голову набок, проигнорировав предыдущую реплику. — Что? — косит под дурачка Мин. — Луна, — с придыханием произносит он, складывая руки под подбородком. Колокольчики, вплетенные в ленты на его бамбуковой касе, едва позвякивают при движении. — Цукки, ты же и без меня прекрасно знаешь. — Мне не нравится, когда ты меня так зовешь. Ты обещал называть «Чонгуком»! — капризно тянет он. — Я знаю, — ухмыляется Юнги, опускаясь в воду чуть ниже — по ноздри. — Так что, тебе нравится луна? Мин закатывает глаза, даже и не пытаясь припомнить, сколько раз он это слышал, и булькает в воду лаконичное «да». Чонгук сладко улыбается и подбирается совсем близко — его руки сразу оказываются во влажных серебристых волосах младшего из семьи Мин. — А я? Мне ты очень, например. У тебя такие чудесные волосы в этом году! Юнги мычит что-то невразумительное, когда Чонгук приятно перебирает пряди его волос. Удовольствие волной мурашек проходится по телу. Клубы пара, тяжеловесные, тянутся обратно к воде, не в силах подняться. Сквозь белесый туман Юнги едва видит свою покрасневшую от горячей воды кожу. Наготы Юнги совсем не смущался — Чонгук не тот тип людей, при котором он мог бы. Да и на человека был похож только внешне. Юнги долго молчит, а Цукуеми, кажется, не настаивает на внятном ответе. Тишина вносит уют, и, на самом деле, невесело думается парню, ехать на Хоккайдо чуть больше чем через десяток часов ему совсем не хочется. Он бы заморозил время на этом моменте и никогда бы не захотел снова окунуться в жизнь-после-Японии. В привычную серость без всполохов серебра, белоснежной и чарующей улыбки, традиционного облачения божества и уединения с природой. В привычную рутину, где он становится обычным офисным клерком, выполняя одно и то же каждый день в сраном — спасибо, что в семидесятипятипроцентном случае — не високосном (на один остоебенивший офисный день меньше) году. — Нравишься, — хрипло бормочет и разворачивается к божеству. Чонгук больше не улыбается, но выражение его лица светлеет, наполненное лунным сиянием. Его огромные блестящие глаза завораживающе поблескивают, напоминая ночную воду с отраженной и идущей рябью полоской света. Музыка его колокольчиков расслабляет еще больше, и Юнги, молчаливо прося разрешения, протягивает руку. Божество немедля кладет свою ладонь, закатав широкий рукав. На лице Юнги мелькает секундное озорство, не убитое страхом божьей кары. Он шершаво и щекотно поглаживает большим пальцем сердцевину чужой ладони, другой аккуратно стягивая головной убор — колокольчики с немелодичным приглушенным звуком ложатся на камень; а затем резковато, но мягко тянет на себя прямиком в воду. Одеяния намокают сразу же, а Чонгук отфыркивается от воды, яростно-шуточно избивая Мина, как боксерскую грушу. Синий цвет кимоно с золотыми всполохами становится черничным под стать раскинувшейся на небосводе ночи. Синий цвет кимоно темнеет так же, как и терракотовые глаза божества, когда они прекращают шутливую возню. Чонгук нежно оглаживает ладонью щеку Юнги — кожа его рук лучше шелка. Мин подставляется под ласку и прикрывает глаза. — Я скучал, — шепчет Чонгук и всматривается в распаренное лицо парня напротив. Юнги привыкает к температуре, и ночная прохлада, изредка нагоняемая ветром, заставляет ежиться от холода. Он усаживается на задницу, уходя под воду по подбородок и утягивая за собой Чонгука, которому помогает снять намокшую одежду. Тот прибивается к нему под бок, укладывая голову с причудливо заплетенными волосами на его плечо. — Почему же не уедешь со мной? — грустно улыбается Мин, не глядя на божество напрямую — вперившись взглядом в излюбленный вид небесного тела. — Не смогу жить среди людей. Юнги вопросительно оборачивается к Чонгуку, чью влажноватую шоколадную макушку он только и видит, норовя задать мучавший его вопрос, но тот чувствует его раньше, чем он вылетает из губ. — Ты мне нравишься. Не люди. Ты. — Чем, — Мин запинается, — я заслужил такую честь? Чонгук смеется, легко сотрясаясь на его плече. Сердце Юнги болезненно сжимается, когда он мельком вспоминает о скоротечности времени. — Разве мою любовь обязательно заслуживать? Разве вы, люди, прежде чем полюбить, ждете определенного количества благих деяний от других? — Цукки поднимает голову и пристально всматривается в чужие глаза. Юнги нервно сглатывает — все-таки, хоть он и знаком с божеством с двенадцати, есть моменты, которые заставляют испугаться его гнева. — Неужели чтобы быть любимым, необходимо сначала выслужиться перед кем-то? Никто не может меня полюбить за то, что я это я? — звук затухает с таким надрывом, что хочется зажмуриться. Юнги осторожно сжимает его щеки между своих рук и останавливает эту тираду тихим: — Прости, глупость сказал. Божество опускает глаза и закусывает губу, а у Юнги совсем нет сил сопротивляться своим низменным желаниям, когда он видит, как алеет нижняя губа от покусываний. Как влажные капли, конденсатом осевшие на шее, скатываются вниз, в ложбинку между ключицами, серебря кожу под светом луны. Как чужие длинные волосы тяжелеют под действием влаги и совсем распускается причудливая прическа из лент и полевых цветов. Мин запускает руку в волосы и мягко целует в уголок губ. Божество неумело подставляет свои губы, а Юнги улыбается, когда целует его снова, захватывая верхнюю и поглаживая рукой шею Чонгука. Прошло уже десять лет, а для него каждая новая встреча словно первая. И пусть Юнги закоренелый атеист, в Чонгука почему-то хочется верить. В Цукуеми и волшебство ночи с россыпью золотых веснушек, которые хочется соединить линиями, чтобы получилось созвездие рыб или, к примеру, козерога. Юнги притягивает Цукки еще ближе и покрывает поцелуями его лицо, линию подбородка, и совершенно сходит с ума, когда Чонгук приглашающе откидывает голову назад. Он — один из самых важных нелюдей в его жизни, поэтому Юнги обнимает его бережнее, чем когда-либо кого-то обнимал. Шепчет на ухо о том, что пора бы уже вылезать. Находит для божества сухие традиционные — людские — вещи, хоть Чонгук и мог бы щелчком пальцев высушить свои одежды. Легкая юката и деревянные гэта, глухо цокающие по полу, приводят в немой восторг. А расчесывать и заплетать длинные волосы — чистое удовольствие для Мина. Чонгук мычит, когда Мин проходится расческой по коже головы, предварительно прочесав основную длину. — Как бы я хотел, чтобы ты меня все время заплетал, — мечтательно выдыхает божество. Юнги хмыкает, отделяя прядь от остальной длины. — Даже божества не всесильны? — насмешливо спрашивает он. Тоскливую улыбку Чонгука видно из отражения в зеркале в непримечательной деревянной раме, напротив которого они устроились. Приглушенный свет настенной лампы позволял сохранять интимность обстановки. Отчего-то ему вспоминается их первая встреча — двенадцатилетний Юнги заблудился в горах, когда приключенческая жилка заиграла посреди ночи, сеть в мобильнике-раскладушке пропала и паника наступала на горло. Деревья, до этого казавшиеся раздражающе-высокими, слепяще-зелеными, оказались в темноте вечера зловеще-живыми и пугающими. Потеряв голову от страха, заполонившего его с ног до головы, Мин с подкатывающей истерикой судорожно искал выход или хоть одно знакомое место. Пелена ужаса застилала глаза навязчиво просящимися слезами, и дыхание все никак не могло стать размеренным и глубоким. Спустя вечность плутаний показался просвет — и Юнги вышел на резко обрывающийся утес, с плещущимися игривыми волнами внизу, из года в год точившими выдержку непоколебимой каменной глыбы. На самом краю сидел человек в светлых одеяниях и неотрывно смотрел на луну. «Какой странный», — подумалось резко успокоившемуся Юнги. Человек повернул голову и подростка прошило холодным взглядом с ног до головы, пригвоздив к месту, на котором он стоял, окончательно. Все, что он мог сделать, выдавить из себя абсурдное: — Вы случайно не знаете, как добраться до гостиницы неподалеку от храма Исэ-Дзингу? В выражении лица незнакомца мелькает что-то болезненное. Солоноватый ветер, задувающий на такую высоту с моря, развевает его распущенные длинные волосы. — Как тебя зовут, человек? — раскатистый гром звучит в мелодии чужого голоса, не низкого и не высокого. Грозного и тоскливого. Одинокого. Как луна, висящая желтоватым кругляшком посреди абсолютной ясной мглы. — Мин Юнги, — послушно отвечает подросток, ни на секунду не задумываясь о том, насколько странным показалось бы ему такое обращение от другого человека. Из него непрошенным и бестактным вырывается: — А почему вы здесь так поздно? Вам некуда идти? Или ждете кого-то? Незнакомец печально улыбается и отворачивается, облокачиваясь на вытянутые и отставленные назад руки. Запрокидывает голову, глядя на небесное светило. — Я провожу тебя к храму, Мин Юнги, если ты пообещаешь найти место, куда я мог бы вернуться вновь. В лесной чаще странный незнакомец был для него путеводной звездой, крепко держащей за непропорционально большую ладошку. Щеки Юнги нестерпимо жгло из-за смущения, что с ним обращаются, как с дитем малым. Он краснел и слегка злился, забывая, что ему только двенадцать. Но руку не вырывал — страшно было потеряться вновь. Незнакомец был неестественно красив и загадочен. Вдоль его тела струилось светлое длинное кимоно с широким золотистым оби. Ткань широких рукавов полностью закрывала их сцепленные руки. Еще очень сильно хотелось потрогать концы шелковистых волос, блестящих под лунным светом, будто преследовавшего их на протяжении всего пути. На подходе к виднеющейся гостинице он вдруг понял, что остался один. Сейчас же, спустя десять лет недопониманий и маленьких шажков навстречу друг другу, раскрытия больших и не очень тайн, попыток постижения загадок чужой нескончаемой печали, Юнги может с растущей уверенностью сказать, что он знает место, куда бы Чонгук мог возвращаться вновь и вновь. Место, не привязанное навечно ни к одному из ландшафтов. В то, что Цукуеми — божество, поверилось как-то само собой. Не похож был он на косплеера, живущего своей ролью. Да и всякие магические штуки, которые он вытворял, было сложно объяснить привычной физикой. Как Цукуеми стал Чонгуком? Попросил придумать имя, которое есть в стране, где живет Юнги. Как Юнги полюбил Чонгука? Примерно так же, как и поверил в его нечеловеческую природу — незаметно и легко. Как Юнги продолжал встречать Чонгука все это время? Последних пять лет — по договоренности, да и божество научилось чувствовать места, в которых появится Мин. Оставшиеся разы были, может (в мыслях почему-то звучит достаточно саркастично), судьбоносными? — Через двенадцать часов я уезжаю, — негромко оповещает Юнги, укладываясь поудобнее на согнутую левую руку. Чонгук лежит на футоне почти впритык. — На Хоккайдо? — За окном брезжит рассвет, а божество убаюкивающе перебирает пепел чужих волос, не переставая восхищаться серебром краски, отпечатавшимся следом лунной магии. Юнги не находит нужным что-либо отвечать — Чонгук и так прекрасно все знает. — Там красиво, хорошо, что ты там побываешь. — Не хочешь поехать вместе? Ничего не отвечает уже Чонгук — тоска в его взгляде ощутимо сдавливает сердце Юнги. Он закрывает глаза. Может и хорошо, что Цукуеми не говорит этого ранящего своей безысходностью «не могу». Когда открывает вновь — Чонгука уже нет рядом. Жестокое солнце взяло бразды правления на себя. Семья Мин занимается своими делами до вечера, спускаясь на совместный завтрак и обед и собирая немногочисленные пожитки, взятые в небольшое путешествие. Дорожные сумки неприятно оттягивают руку, когда они ожидают пригородного автобуса. Гымджэ шепчет что-то язвительное про внешний вид Юнги, но младший отмахивается, как от назойливой мухи. Солнце, уставшее от поддерживания зноя, ослабило свою душащую жаркую хватку. Пыль оседала на чистом теле Юнги. Он ненавидел Японию. С ее культурой и течением жизни, с языком и менталитетом. С ее людьми и нескончаемой неустойчивостью. С ее храмами, в которых люди поклоняются какому-то из херов с горы. В конце концов, как можно любить то место, что причиняет боль, с каждым годом становящуюся все невыносимее?

***

Спустя долгих три года, не выдержав и с концами переехав в страну, которую бы забыть, как страшный сон, он встречает Чонгука на одной из станций маршрута Киото-Йокогама, куда направлялся. Тот, взволнованно озираясь, с выступившей испариной на лбу, входит в вагон. Его ожидаемо никто не замечает, кроме Юнги. В противном случае его нарядное, расшитое серебристыми нитями бирюзовый хакама поверх золотистого нагадзюбан вызвало бы, как минимум, любопытство. Хотя увидеть Чонгука все равно было можно, если приглядеться. Чонгук останавливается напротив сидящего Юнги, заставляя его вскинуть вверх голову с выкрашенными в родной — вороново-черный — волосами. — Я думал, что больше не увижу тебя. Несмело запускает руку в темные волосы, шепча: «Как ночное небо». А Юнги, опережая повторяющееся из уст Цукуеми «нравится луна?», не улыбается и проникновенным полушепотом произносит: — Луна сегодня очень красивая. Настолько, что можно и умереть. — За границами мчащегося мимо полей поезда — слепящее солнце, по которому Цукуеми одновременно скучал и которого боялся. Как у него оставались силы без поддержки магии ночи — загадка. Чонгук, все прекрасно расслышав, робко улыбается, едва оголяя выступающие зубы. — Давай… — его голос лучше всякой музыки, что слышал Мин, — давай сделаем это вместе. Чонгук протягивает свою руку, за которую Юнги спустя тринадцать лет берется без боязни потеряться в темной чаще леса. Без боязни потерять на долгий год.