Он говорит ему

Моракс говорит ему: боги не умеют любить. По ночам Чжун Ли долго ворочается в кровати, елозя по спутанным простыням и ощущая, как внутри отзывается холодной пустотой то место, где было сердце Бога. Гнозис смиренно лежит в шкатулке, мерно поблëскивающий золотом в глазурной ночной темноте. Чжун Ли кажется, будто та паутина долга, что опутывала его естество столетиями, та его связь с Селестией, от которой он добровольно отказался, забрала вместе с собой что-то ещё. Его спокойный сон. Его каменную броню. Всю его божественную стойкость. Чжун Ли снятся старые воспоминания, покрытые червонным налëтом войны, ветхие и тусклые, как картины с облупившимся лаком, вперемешку с широкими, болезненно-яркими улыбками Чайлда. Тарталья, сам того не зная, заставляет все его внутренности скручиваться от обжигающей, болезненной любви, которой Чжун Ли не может найти объяснения. Не может найти какого-то логического обоснования. Ему кажется, что в лёгких кипит раскаленная лава, мешающая делать равномерные вздохи, когда Тарталья смотрит на него своими обманчиво невинными глазами и тянет заискивающе-вежливое «господин Чжун Ли». Моракс стряхивает с себя налëт проступающей человечности, натягивает глиняную, выжженную в печи маску равнодушия и говорит, что боги не умеют любить. Моракс говорит ему: твои постоянные визиты приносят мне неудобства. И это, на удивление, не ложь. Только лишь «неудобства» — слишком лёгкое описание той тянущей, непрекращающейся боли под рёбрами. Всем этим диким, порочным снам, после которых Чжун Ли просыпается взмокшим, потерянным и будто пьяным, золотые полосы-вены, опутывающие всё его тело, сияют раскалëнным солнечным янтарëм в дрожащем ночном полумраке, и кажется, будто весь мир утекает сквозь пальцы. Неудобства — это желание быть рядом, желание прикоснуться, желание стереть эти насмешливые улыбки, обрамлëнные легкомысленным «вы мне нравитесь, господин Чжун Ли», своими губами, желание увидеть чужое покрытое шрамами тело распростëртым на спутанных белых простынях. Чжун Ли упивается этой истинно человеческой болью с рвением алкоголика, с тем же жаром, что чувствует замерзающий в снежную бурю путник. Чжун Ли кажется, что без своего божественного спокойствия, что дарило ему сердце Бога, он постепенно сходит с ума. Тарталья приходит в его офис как к себе домой, усаживается на гостевой стул, будто на трон, пьëт его чай, болтая о чём-то бессмысленном, и улыбается поверх чашки своими глубокими синими глазами. Моракс прячет сияющие золотом ладони под плотной кожей высоких перчаток, старательно не смотрит в чужую сторону и говорит Чайлду, что его визиты мешают ему работать. Моракс говорит ему: ты раздражаешь. Как хроническая головная боль, как аллергический насморк, как мозоль от неудобной обуви. Чжун Ли даже не замечает, когда начинает заваривать больше чая, чем необходимо ему одному, когда перестаёт задергивать шторы на окнах, потому что «чего здесь так темно, я как будто в гробу, хаха, вот это я пошутил», когда начинает просыпаться с щекочущим чувством ожидания встречи. Чжун Ли знает, что Тарталья, одиннадцатый предвестник Фатуи, послан в Ли Юэ за тем, чтобы забрать его сердце Бога, смиренно лежащее на мягкой подстилке в шкатулке и ожидающее своего часа. Чжун Ли знает, что все чужие улыбки фальшивые, что всё чужое дружелюбие наигранное, что всё, что связывает Чайлда с консультантом похоронного бюро — это попытки выведать информацию о местоположении дракона. Ни это, ни здравый смысл не мешают Чжун Ли захлëбываться в своей вязкой, непрошенной любви, задыхаться от чужого смеха и искать в чужих пустых глазах отблески несуществующей искренности. Боль делает его человечней. Любовь отдаляет Чжун Ли от божественности Моракса настолько, насколько это вообще возможно. Моракс отдаёт Синьорре сердце Бога с той же лёгкостью, с которой когда-то воздвигал горы, бросает мимолетный взгляд на Тарталью, что излучает волны раздражения в стороне, и видит в его глазах обиду. От этой чистой, искренней эмоции в океане чужой фальши боль внутри Чжун Ли отзывается особенно остро, прицельно колет под рëбрами метательными иглами, довольной змеëй сворачивается в животе. Моракс поправляет идеально сидящий костюм, смотрит на косящегося на него Чайлда с непробиваемой маской на лице и, опуская присущую ему вежливость, говорит: ты меня раздражаешь. Тарталья говорит ему: вы мне нравитесь. И почти имеет это в виду. Чжун Ли нужен ему лишь для того, чтобы выполнить миссию Царицы, он — ступень на пути к скрытому драконьей плотью сердцу Бога. Но с этим странным, закрытым человеком оказывается действительно комфортно сидеть и говорить ни о чём, пусть и все его истории — чтобы заговорить зубы, все его шутки — ослабить бдительность, все его улыбки — с целью расположить к себе. Тарталья знает о своей внешней привлекательности, о своëм искрящемся обаянии и пользуется ими по полной. Он очаровывает работниц и работников похоронного бюро своими мягкими улыбками, выслушивает их скучные жалобы и наигранно-искренне выражает сочувствие. Никто из них не знает о том, где хранится тело дракона, так что Тарталья переключает внимание на элегантного и зашитого в одежду, как в латы, консультанта похоронного бюро, от которого исходят какие-то странные волны силы. Разговорить Чжун Ли оказывается сложнее, чем он думал изначально. Мужчина позволяет Чайлду пить свой безвкусный зелёный чай, молчит в ответ на его длинные, живописные монологи и бросает в его сторону редкие, короткие взгляды, не выражающие совершенно ничего. В один из солнечных дней, любуясь золотистыми бликами на водной глади моря, что картинно виднеется в проёме незашторенного окна, Тарталья роняет лениво-мягкое «вы мне нравитесь, господин Чжун Ли» и с триумфально разгорающимся в груди пламенем замечает, как трескается равнодушная маска на чужом лице. Тарталья говорит ему: в вашей компании мне очень спокойно. И это, на удивление, правда. В просторном помещении офиса Чжун Ли пахнет древесной смолой, солнцем и свежей бумагой. Здесь не слышно шума неутомимого Ли Юэ, что живёт своей бурной жизнью круглосуточно, не беря времени на отдых, здесь чувство спокойствия просачивается сквозь бамбуковые перегородки, искрится в воздухе солнечной пылью. Тарталья проводит в офисе Чжун Ли почти всё свободное время, реализуя часть плана с выведыванием нужной информации, и впервые за всё время не чувствует привычной скуки. Рассказывать Чжун Ли истории чужих жизней оказывается немного весело, немного увлекательно, а чужое молчаливое присутствие разжигает внутри азарт от желания выбить столь тщательно скрываемую информацию. Тарталья привыкает к пресному вкусу зелёного чая, к солнечным лучам, тепло ласкающим его фальшиво-улыбчивое лицо, к шелесту ведомого по бумаге пера, к редким, молчаливым взглядам Чжун Ли. Мужчина кажется холодным и закрытым, таящим внутри себя какую-то странную, едва ощутимую силу, которую Чайлду хочется испытать лично, испробовать еë, как иноземный деликатес, узнать, слетит ли чужое напускное равнодушие во время битвы. Тарталья улыбается Чжун Ли почти искренне, когда говорит ему: мне с вами очень спокойно. Потому что действительно имеет это в виду. Тарталья говорит ему: неужели ты так сильно любишь народ Ли Юэ, что отдаёшь нечто настолько ценное без боя? Он знает, что звучит обиженно, потому что чувствует себя использованным — что не сильно его тревожит — и бесполезным — что волнует сильнее и ранит его гордость. Чжун Ли — Моракс — смотрит на него, как на маленького ребёнка, поправляет свой безупречный костюм небрежным, автоматическим жестом и выгибает аккуратную бровь. Чжун Ли говорит ему, что боги не умеют любить, говорит, что он его раздражает, не задействуя на лице ни один отвечающий за эмоции мускул, и уходит, независимо развернувшись на каблуках. Синьорра вертит в пальцах поблëскивающее золотом сердце Бога и ухмыляется Чайлду издевательски. Дверь захлопывается с грохотом, гомон перенëсшего нападение Осиала Ли Юэ раздражает ещё сильнее, чем обычно, и Тарталья уходит тренировать новобранцев с такой сильной злостью, пылающей изнутри, что грозится не оставить от набора никого. Чтобы остыть окончательно, Чайлду требуется стереть пальцы перчаток тетивой и разобрать несколько стражей руин по винтикам, прежде чем он решается вернуться в опостылевший ему офис консультанта похоронного бюро за ответами. В просторном помещении ничего не меняется: всё те же распахнутые шторы, всё тот же запах бумаги и солнца, всё тот же равнодушный взгляд восседающего за своим столом Чжун Ли. Тарталья отпивает тёплый зелёный чай слегка агрессивно, вытягивает ноги и спрашивает: «боги не умеют любить?» — недоверчиво вскидывая брови. Чжун Ли смотрит на него со спокойствием в янтарных глазах, и в их золотых прожилках Тарталья видит отчетливо проступающие болезненные искры. Моракс говорит ему: да. И по мимолетному блеску в чужих глазах Тарталья понимает, что он лжёт.