scaredy cat (fearless)

У Енджуна звезды на лице — всего-то дешевые блестки, но как красиво переливаются разными цветами в холодном текучем неоне, сиреневом и голубом. У него выпрыгивающее сердце под грохот басов из колонок, и звук, дребезжащий, пробирающий, течет вибрацией сквозь него, потому что под его пальцами — упругие струны, под его пальцами — восхитительно волнующие гитарные риффы, и Субин, стоящий где-то в самом конце зала, чувствует себя так, словно прямо сейчас тоже под его пальцами. Енджун оказывается под пальцами Субина уже после, когда они добираются до дома, взмокший, возбужденно напряженный, насквозь пропитанный сценой, музыкой и электричеством. Он ластится жадно и настойчиво, как дворовый кот, выпрашивающий пожрать, бодает лохматой головой субиново плечо, и на субиновы ключицы падают разноцветные звезды, соскальзывая с аккуратных скул, скатываясь по мягким щекам. Под субиновыми пальцами Енджун отзывчив, как его гитара, и взводится с одного мимолетного касания. Субин стряхивает с его виска очередную звезду — простыни усыпаны блестками как битым стеклом — и оставляет вместо нее целомудренный поцелуй — легкое касание сухих губ. Енджун смеется, осторожно гладит субиновы кошачьи уши — большие, приятно бархатные на ощупь, а еще теплые — почти горячие — от смущения. Мягкий субинов хвост подергивается мелко, подхватив енджунову послеконцертную лихорадку. Енджун — взрослый. У Енджуна давно нет ни хвоста, ни ушей, и у Субина могло бы не быть, но его родители настрого запрещают ему ходить на концерты в сомнительные клубы и водиться с сомнительными мальчишками без хвостов. Субин все равно водится. Расстегивает форменный пиджак, запихивает галстук в карман и сбегает с дополнительных вечерних занятий в своей частной школе с безбожно дорогой платой за обучение, наплевав на выпускной класс. Субин, вообще-то, большой уже мальчик, а Енджун всего-то годом старше, но из-за ушей кажется, будто Субин отстает на целую жизнь. Енджун учится в университете, красит глаза, играет в группе… Будто бы вышел из подросткового сериала: такой взрослый и такой по-простому свободный, что у любого хорошего мальчика от него дыхание перехватывает. Он флиртует со сцены со всеми подряд, улыбается обворожительно сладко зрителям и камерам, и Субин неловко прячется в темном углу зала, и кажется самому себе неуместным — высокий, широкоплечий, стесняющийся глупых прижатых ушей и школьного пиджака, но все равно жадно наблюдает за тем, как Енджун сияет, едва ли не изнутри светится, отражая в себе слепящие софиты и взгляды толпы. Когда выступление заканчивается, они целуются нетерпеливо в том самом темном углу клуба, в котором прятал себя Субин, потому что подстегивающий выплеск адреналина не дает Енджуну дождаться до дома или хотя бы до такси. Они целуются, и Енджун, гибкий, мягкий, невыносимо тактильный и невыносимо трогательный, запрокидывающий навстречу поцелуям голову, так удобно помещается в субиновы объятия, будто был рожден исключительно для них, а не для того, чтобы стать рок-звездой. У Субина вибрирует телефон в кармане. Почти полночь, родители волнуются, родители сходят с ума, потому что знают практически наверняка, что их примерный ребенок прямо сейчас водится с дрянным мальчишкой без ушей. Это их самый страшный сон, наверное: Субин возвращается под утро домой и больше не прижимает виновато большие кошачьи уши, не дергает нервно своим лоснящимся черным хвостом. Только прячет красные от бессонной ночи глаза и молчит, потому что сказать ему нечего. Потому что и так все понятно, и родителям останется лишь наконец презрительно отвернуться от него: такой позор. Потерять ушки с дурным мальчишкой. Велика ценность… — Какой из меня fearless, — вздыхает Субин, стыдливо прикрывая глаза ладонью, когда они все же добираются до маленькой квартиры Енджуна, чей концертный макияж осыпается на простыни крохотным звездопадом. — Я боюсь буквально всего на свете… Квартира почти пустая: серые стены, футон вместо кровати, дешевый проектор со звездным небом для атмосферы разбрызгивает космос по потолку. У их поцелуев вкус сладкого алкоголя, и, хотя из них двоих немного выпил только Енджун, Субину кажется, что он и сам пьян, потому что искусственный космос кружится вокруг них и кружит ему голову. — Ты готов биться за меня ценой собственной жизни, — отзывается Енджун. Его мягкие губы игриво прихватывают кончик дернувшегося кошачьего уха. — Как и положено любому бойцу, — морщится Субин в ответ и поворачивает голову, заглядывая в енджуново лицо со смазанным мейком. — Это же моя природа. Но она не мешает мне бояться. Даже не знаю, чего сильнее, собственных родителей или этих сумасшедших из Семи лун. — Ты не боишься Семь лун, — ухмыляется Енджун убежденно, устраивая ладони на его затылке, обнимая и запуская в волосы пальцы. Дразнящее поглаживание по загривку — щекотно и возбуждающе. — Я боюсь, что они причинят тебе боль, — признается Субин на дрогнувшем выдохе. Енджун целует его снова — в этот раз влажно и неторопливо, долго и тягуче, и Субин не знает, должно это его успокоить всерьез или только отвлечь от неприятных мыслей и неприятного разговора, но в любом случае послушно открывает рот, впуская горячий язык. Не то чтобы ему это не нравилось. Придя в квартиру, они по очереди приняли душ, и теперь пахнут одинаково — фруктовым гелем, чистой кожей, свежим постельным бельем. Енджуновым домом. Енджун спускает ладонь с его затылка и скользит ниже по шее, останавливает руку у ее основания, там, где однажды проявились буквы у них обоих. Его ладонь накрывает надпись, то самое смущающее слово, и в этом жесте — уверенная, собственническая нежность, будто он сам хочет уберечь Субина от всего на свете, хотя его задача — быть защищенным. — Ты не допустишь, чтобы мне было больно, — мурлычет Енджун, и Субин тянется отзеркалить его жест, и кладет свою большую ладонь на такую же надпись у Енджуна — там, где сзади на шее выделяется трогательный позвонок. Fearless. Енджуну подходит это слово гораздо больше, и так и должно быть, убеждает себя Субин, ведь истинное имя изначально принадлежит жертве, а она уже делит его со своим бойцом. И Енджун носит это имя с гордостью — за себя и за Субина тоже, и Субину это определенно придает сил. Он действительно готов биться за Енджуна (вместе с Енджуном) хоть в боевой системе, хоть в обычной жизни. Он показал себя отличным бойцом — это правда. Даже если боится всего на свете. — Я понимаю, почему тебе страшно, — прижимается Енджун лбом к его лбу, и шепот стелется тепло и влажно прямо на зацелованные губы. — Но ты ни разу не подставил меня под удар. Ты хорош. И Субин не может не потянуться навстречу, чтобы сорвать похвалу, чтобы поймать губами эти слова и запечатать их между ними двоими, прижавшись ртом к его улыбающемуся рту. Енджун в ответ снова нежно-нежно вплетается пальцами в волосы на затылке, поглаживает между бархатными ушами и продолжает шептать в исступленные поцелуи о том, как Субин хорош для него. Субина, наверное, родители запрут до конца жизни, если он в самом деле однажды заявится домой под утро без ушей и хвоста, поэтому Енджун не переходит границ. Поцелуи — можно. Объятия — разрешены. Прижаться покрепче, втиснуться между субиновых рук, двинуться в них опасно навстречу, сплести ноги, невзначай толкнувшись бедром в ширинку. Субин тяжело вздыхает. Они не позволяют себе многого, опасаясь случайно пересечь черту. Однажды они неизбежно это сделают, но, пока это возможно, пытаются балансировать на истонченной границе дозволенного, от которой сладко ноет в животе и туманится разум.

***

Самое страшное, что довелось увидеть Субину за свою жизнь — обездвиженный, скованный цепями Енджун посреди темного, бесконечного ничего. Под ногами был пожар из неприятно хрустящих палых листьев, рыжих и обжигающе-красных; пронизывающе, болезненно пахло осенью, концентрированно, как стерильностью больницы, и в стылом воздухе замер звон бьющегося стекла, а на енджуновом лице вместо непонимания покадрово проступал откровенный страх — и, кажется, боль. Это был первый раз, когда они оказались в системе. Это был первый раз, когда они встретились с такими же, как они сами. Субин не запомнил их лиц, только имя отпечаталось в памяти — их звали Fateless — и то, с каким безнадежным отчаянием они почему-то сражались. Но, как бы отчаянны они ни были, ничего, кроме самого первого заклинания ограничения, так и не дотянулось до Енджуна, потому что Енджун сумел вовремя отдать Субину первый приказ, а Субин — услышать и выполнить его.

***

Окруженный темнотой, енджуновыми объятиями и фейковым космосом, Субин ловит флешбэк, в уютной тишине резанувший по памяти звоном стекла и цепей. Сквозняк с улицы прямо в квартиру притащил осень и стылый воздух. Царапнуло, потянуло тяжело под диафрагмой. — Мы можем включить свет? — Я думал, ты стесняешься со светом, — Енджун подмигивает дурашливо, но свет, конечно, включает. Успевший привыкнуть глазами к темноте, забавно щурится. На нем белая майка из получившей вторую жизнь субиновой футболки — много дырок, много голой кожи; творческая жилка Енджуна время от времени будит в нем фэшн-дизайнера. Субин улыбается коротко, благодарно, и тянется к нему взглядом, любуясь при свете. Плечи, обнаженные ключицы, открытая шея, глиттерные искорки-сполохи на коже. Яркие, смазанно-красные от поцелуев губы. Субин любит все это больше жизни. — Я так хочу переспать с тобой, — выдыхает вдруг Енджун, возвращаясь в его объятия. — Просто до одури… Эти слова щекотно осыпаются мурашками по субиновой шее и ниже, сворачиваются обжигающей тяжестью внизу живота. Непривычно дрогнувший беспомощной нежностью голос выбивает воздух из легких, а Енджун в своем порыве прижимается крепче, влизывается в шею так, словно хотел бы забраться под кожу, целуя и прихватывая зубами — это почти больно, но продолжай хен продолжай пожалуйста… Обычно Енджун сдерживает себя запросто, будто это не составляет ему особого труда — остановить их с издевательски дразнящей ухмылкой, когда, кажется, останавливаться уже поздно, но сегодня Субин вдруг чувствует его уязвимым, настолько же утонувшим в Субине, как тонет всегда Субин в нем, и захлебывается этим чувством.

***

Заклинания Субина оказались неожиданно резки и бескомпромиссны, почти безжалостны. Слова сами собой рвались наружу, тяжелые и больные, царапая и обжигая губы, и Субин не мог не дать им выхода. Впрочем, выбора у него все равно не было — бой уже был принят, а Енджун за его спиной ждал, когда Субин разобьет чужие цепи, и именно это придало сил и избавило от права на страх. Слова появились. Слова сплетались между собой в нечто вещественное, нечто могущественное, слова обретали форму и становились щитами, иглами, ножами и скальпелями, становились нерушимыми цепями, становились кандалами и строгими ошейниками с шипами вовнутрь; слова были мучительны для Субина, но гораздо мучительней для тех, кто посмел причинить боль Енджуну. Субин физически не мог не действовать. Выйдя из системы, когда все закончилось, Субин крупно дрожал всем телом, а Енджун с шальными глазами обнимал его плечи и баюкал, уговаривал, убеждал, что он все сделал правильно. Субин даже не замечал, что плачет: от облегчения, что смог защитить Енджуна, и от страха за поверженную вражескую пару, что едва не погибла от его рук.

***

Субин нависает сверху, и Енджун замирает под ним, расслабленный и одновременно напряженный, ожидающий, предвосхищающий. Действовать — страшно. Не действовать — невозможно. Поцелуй получается совершенно мучительным, и енджунова рука снова мягко ложится на субинов затылок, не давая отстраниться, и бедра чуть-чуть, едва уловимым полудвижением, вскидываются навстречу. Субину вдруг становится невыносимо стыдно. За себя и за идиотские уши, которые ему почему-то положено беречь. Которые выдают в нем для всех вокруг даже не девственника — неопытного ребенка. Впрочем, совершенно неважно, что думают о нем другие, но почему он должен отказывать Енджуну в том, что принадлежит ему по праву, в том, чего так хочется и ему самому…

***

— Наша связь крепнет, когда мы вместе, — задумчиво водил Енджун пальцем по тыльной стороне субиновой ладони, будто конспектировал важную информацию прямо на его коже. — Мы становимся сильнее с каждым прикосновением друг к другу… За окном кричали чайки. Доносился мерный шум идущего вдалеке поезда. Субин краснел щеками от непривычной близости, от интимности их разговора, и надеялся, что занимающийся за окном рассвет не будет торопиться, что утро настанет еще нескоро, что у него есть еще немного времени побыть здесь, с Енджуном, а не возвращаться домой, где ему придется оправдываться за то, где он провел ночь. Впервые он провел ночь не дома… Они лежали на том же самом футоне, раздетые до белья, и с ленивой осторожностью изучали друг друга руками. — Мы должны… секс ведь сделает нас еще ближе, так? — Субин виновато поджал хвост, но Енджун только тихо засмеялся, и его пальцы ловко поймали кончик черного хвоста, чтобы погладить вдоль гладкой шерсти. — Мы ничего не должны. Всему свое время, — отозвался он. Потом его губы мягко целовали бархатно теплые лепестки кошачьих ушей, а Субин вздрагивал возбужденно от каждого поцелуя и думал о том, что Енджун в тысячу раз сильнее и смелее него. Буквы сзади на шее неприятно жгли кожу.

***

С того момента прошло уже много времени. Субин стал смелее — но все еще недостаточно, чтобы принять себя как fearless. Впрочем, вполне достаточно, чтобы принять себя, как бойца Енджуна. И достаточно, чтобы совсем смело и по-взрослому потянуть с него белую майку, откидывая ее в сторону. Енджун чуть медлит, осторожничает, но все же охотно выворачивается из одежды, и грудь его тяжело вздымается от сбившегося дыхания: он чувствует, что Субин готов. — Уверен? Субин уверен, но действовать без приказа своей жертвы ему непривычно. Енджун кивает в ответ на его вопросительный взгляд: действуй, ты можешь, я разрешаю, я хочу, чтобы ты действовал, и в следующую же секунду задыхается бесшумным стоном, потому что тяжелая ладонь весомо ложится на его ширинку, потому что пальцы уверенно сжимают и гладят, потому что губы уже жадно скользят вниз: по соленой шее и дрожащему кадыку, по ключицам, по груди, по ребрам и плоскому животу. Субину не страшно, и теперь он понимает, что страшно никогда и не было, потому что он — с Енджуном. Пробовать его на вкус — не страшно. Совсем не страшно вдруг оказывается расстегивать молнию с пуговицей и обнимать губами возбужденно твердеющий член, тяжелеющий прямо на языке, пока енджуновы бедра мягко проминаются под его пальцами, если сжать их чуть сильнее и припечатать к матрасу, позволяя себе немного контроля. Не страшно раздеваться вслед за Енджуном и ощущать на себе его уверенную руку, а после — и рот тоже, такой восхитительно горячий и желанный. Немного страшно думать о том, что будет после, но «после» не имеет никакого значения, когда Енджун вновь оказывается под ним, и на этот раз — полностью обнаженный, полностью открытый для него, полностью готовый, заботливо вылизанный Субином, кажется, абсолютно во всех местах. О каком страхе может идти речь, когда Енджун издает этот совершенно потрясающий звук, улыбаясь сквозь маленькие тихие стоны, и доверчиво обвивает руками его шею, прося о большем. Не действовать — невозможно. В комнате все так же ярко горит свет. Голое черное окно зияет ночью и пустотой, будто кусочек боевой системы, запертый в квадратном аквариуме. У Субина нет права на страх — Енджун, позволяя ему быть сильнее и глубже, вплетается пальцами в его волосы — в местечке за кошачьими ушами, том самом, где чешут настоящих котов, чтобы они прибалдели и попросили еще. У Субина от этого в глазах — искры, и в голове искрит так, будто вот-вот замкнет. Вообще-то, Субин никогда не стеснялся со светом, просто в темноте быть открытым и смелым казалось легче, будто ночь спрячет его от своих же последствий, словно в темноте — это не совсем по-настоящему. Субин больше не хочет прятаться. Истерзанные, излеченные, изнеженные ласками друг друга, они остаются лежать в ярком электрическом свете, и сейчас это чувствуется правильным. Субин рассматривает уставшее енджуново лицо с залегшими под глазами синими тенями, со вздернутыми вверх уголками поплывших губ, бережно оглаживает теплыми ладонями его расслабленные плечи и разрывается от любви. Ему кажется, что он рассыпается и собирается заново, потому что прошлый он не смог бы вместить в себе столько нежности, предназначенной Енджуну. Это чувство сильнее любого страха.