Мой друг Шерлок Холмс

Даже старожилы и коренные лондонцы не помнили такого ураганного сбивающего с ног ветра, какой бушевал в Лондоне в первые дни октября года 1888-го от Рождества Христова. Ветер этот вкупе с ливневым дождем, какого не случалось на моей памяти в здешних широтах, бушевал несколько дней, словно бы смывая все воспоминания о чудовище в человеческом обличии, которого молва окрестила Джеком-Потрошителем. Не стану говорить и писать сейчас о нем, равно как и о том, что произошло в те пасмурные наполненные тьмой и ненавистью дни и ночи в лондонских трущобах, когда бок о бок с моим другом Холмсом мы выслеживали монстра, убивавшего женщин. И не стал бы даже упоминать об этом, если бы схватка с чудовищным порождением ночи не послужила толчком к дальнейшим событиям. Рассказа о них никто никогда не прочтет, потому что эта рукопись отправится в камин сразу же по её окончании. И дело даже не в том, что никто не поймет нас, вполне возможно, что многие поймут, слишком многие, но та ханжеская мораль, что испокон веков насаждалась и продолжает насаждаться, никогда не примет тех цепей, что навсегда сковали меня с Шерлоком Холмсом. Долгие ночи и дни преследования увенчались успехом неожиданно после гибели юной дамы, одной из постоянных агентов Холмса, мисс Мэри Келли. Её смерть, неописуемо чудовищная, уже описанная в газетах с тошнотворными подробностями, произвела на нас с Холмсом крайне гнетущее впечатление. Мэри доверяла моему другу, решившись выступить в качестве приманки. Но случилось так, что секундное промедление сломало всю выстроенную гениальным умом Холмса схему ловли монстра на живца. Это дало Холмсу шанс поймать убийцу по горячим следам и уничтожить его. Когда-нибудь, возможно, я опишу то, что случилось в ту ночь. Когда-нибудь, когда эта тема не будет столь болезненна для нас обоих. Но сейчас я начну рассказ с тех мгновений, когда измученные и ослабевшие от долгой погони и последовавшей яростной битвы – мы плелись домой. Холмса била дрожь, он периодически судорожно хватал воздух ртом. Губы у него были такими бледными, что мне нестерпимо хотелось предложить ему завернуть в паб и сделать по глотку бренди, но я молчал. Косые струи ливня хлестали нас, промочив до костей. Кэбы проезжали мимо, но ни один не остановился. Под конец я почти тащил на себе Холмса, закинув его руку себе за шею и поддерживая за талию. На наше (и свое) счастье миссис Хадсон, наша добрая домохозяйка, за день до описываемых событий уехала к дальней родственнице, проживавшей в Суррее, так что мы не ожидали ее ранее, чем через месяц. Посему я со спокойным сердцем запер на ключ как входную дверь, так и дверь, ведущую из коридора в жилую комнату. Кое-как раздевшись, я бросил свое пальто на стойку для зонтов. Руки у меня дрожали; я с трудом зажег газовый светильник и в его неярком свете уже смог отыскать спички и разжечь камин. Холмс тем временем опустился на стул, тяжело дыша и то и дело заходясь хриплым надсадным кашлем. Когда растопка в камине занялась, я сунул пару небольших поленьев в огонь и вернулся к Холмсу. С неимоверным трудом мне удалось стащить с него мокрое пальто. – Холодно... – пробормотал он, опираясь о мое плечо и пошатываясь, – холодно, Уотсон. Я огляделся. В этой комнате хотя бы был камин, и волны тепла от него уже расползались во все стороны. Протапливать каждую из наших комнат по отдельности было бы долго и муторно. Посему, снова усадив Холмса на стул, я поднялся в свою комнату и забрал с кровати матрас с простыней и одеялом, затем то же проделал со спальными принадлежностями из комнаты Холмса, перетащив всё это добро к камину и расположив поближе к огню. Раздеть Холмса и перетащить на эту импровизированную постель оказалось сложнее. Чудовищное напряжение, владевшее им последние несколько месяцев, надломило этого могучего и неустрашимого человека. Ноги его практически не держали. Я содрал с него мокрое тряпье и заскрипел зубами, чувствуя, как паникой ударило под дых. На ребрах Холмса не только чернел огромный кровоподтек, но и тянулась глубокая резаная рана. Дыхание перехватило, но я постарался всё же взять себя в руки. Перетащив моего друга на постель, я уложил его раненым боком к огню и внимательно осмотрел. К моему огромному облегчению рана оказалась несерьезной, лезвие наткнулось на ребро и по касательной рассекло мышцы, а холод и прилипшая от влаги к телу рубашка предотвратили обильное кровотечение. – Потерпите, Холмс, – я положил ладонь ему на грудь, успокаивая, – придется зашивать. Он посмотрел на меня расфокусированным взглядом. Стоило поторопиться – у него было сильное переохлаждение. Я сбегал за своим рабочим саквояжем и извлек из него иглу, шелковую нить и корпию для повязки. Для обеззараживания и очищения иглы и нити я использовал бренди, который нашелся почему-то отдельно от пустого бара, в корзинке для вязания миссис Хадсон. Я давно подозревал, что наша добрая домохозяйка прикладывается иногда к бутылке, но сейчас её увлечение оказалось кстати. Я налил бренди в маленькую медную чашку, которую держал для таких целей, тщательно вымыл в нём иглу и нить и принялся зашивать. Холмс застонал, но не пошевелился. Я прикусил губу, пытаясь сосредоточиться, потому, что стон его заставил волосы на моем затылке подняться дыбом. – Уотсон... – пробормотал он, не двигаясь и закинув руку за голову, – холодно... Я старался делать аккуратные стежки, стягивая разошедшуюся кожу и мышцы, затем закрепил двойным узлом и обрезал нить. Наложил корпию и повязку, стараясь не вздрагивать, когда руки мои обнимали его мускулистое тело. Странно, от Холмса практически не пахло, хотя мылся он в последний раз дня три тому назад при всем его поистине кошачьем пристрастии к чистоте. Настолько глубоко был погружен в свой поиск. От него исходил только едва заметный аромат полыни и мёда. Отогнав дурные мысли, я налил на два пальца бренди в стакан и заставил Холмса выпить его до дна. Затем налил себе. На голодный желудок спиртное подействовало как нокаут, но сознания я не потерял и даже не отключился. Да и Холмс заметно порозовел, и его начал сотрясать озноб. Я укрыл его одеялом и пошел посмотреть, не осталось ли чего съестного на кухне. Добрая наша миссис Хадсон, хорошо зная нашу с Холмсом холостяцкую натуру, оставила нам копченый окорок и большой каравай хлеба, завернутый в чистое хлопчатое полотенце. Торопливо нарезав хлеб и ветчину, я вернулся с большой тарелкой к камину и налил нам с Холмсом еще по порции бренди. – Надо поесть, – я поставил тарелку на пол рядом с каминной решеткой, – давайте, я помогу вам сесть. Холмс смотрел на меня странным неподвижным взглядом, и глаза его казались огромными прозрачными омутами на бледном лице с розовыми пятнами лихорадочного румянца. Я обнял его за плечи, приподнимая, и потянулся к его лбу, чтобы проверить температуру. Но в этот миг он приподнял голову и повернулся, так, что я невольно прижался губами к его губам. Как описать то, что случилось со мной в тот миг? Едва ли я могу сделать это даже сейчас, спустя столько лет, а тогда... Я попытался отстраниться, но Холмс положил руку мне на плечо. Его губы под моими были жесткими, совсем непохожими на те женские губы, что доводилось мне целовать, непохожими и на алые от сока чамлы губы афганских юношей, что скрашивали досуг офицеров в тех местах, где мне довелось служить. Этих губ не касались раньше ничьи другие, я понял это, лишь прикоснувшись к ним. Боже правый, Холмс, что за странная судьба толкнула нас тогда в объятия друг другу? Но даже теперь в моем сердце нет сожалений о том, что... Но я отвлекся. – Уотсон... не уходите, – мой друг цеплялся за меня, прижавшись лбом к моему лбу, – простите... простите меня, Уотсон... Он обессиленно повалился обратно на подушки, тяжело дыша и глядя на меня всё тем же расфокусированным взглядом из-под ресниц. Его тонкие длинные пальцы судорожно стискивали край одеяла. О чем думал я тогда, лёжа нагим, как в миг своего рождения, рядом с таким же нагим человеком, который единственный во всем мире был мне бесконечно дорог? Я не могу сказать даже сейчас. И не могу до сих пор, и не хочу объяснять, как так случилось, что я склонился над Холмсом и снова поцеловал его. И он не отстранился, не оттолкнул, но ослабевшая тонкая рука его скользнула под одеялом по моим ребрам, обнимая, притягивая. Никогда никого не целовал я так, как моего друга, единственного, любимого друга, за которого готов был умереть... и который был готов умереть за меня. Он отвечал мне не слишком умело, но в его стонах и дыхании я слышал свое имя. И это кружило мне голову куда сильнее, чем те жалкие две порции бренди, что плескались в моем желудке. – Боже, Холмс, вы действительно хотите этого? – вопрос сорвался с моих уст раньше, чем я успел одернуть себя. В ответ тонкая рука под одеялом медленно погладила мою спину. Дыхание перехватило от этого прикосновения, от взгляда, в котором было столько всего. Холмс не ответил мне, но в словах не было нужды. Я перевернулся, накрыв собой его тело, всегда такое сильное и живое, а сейчас холодное, содрогающееся от озноба. Вторая рука Холмса коснулась моих волос, вороша их, скользнула по щеке. Он не говорил, но его взгляд и жесты говорили за него. Я коснулся губами его губ, провел рукой вдоль тела по здоровому боку. В Афганистане я иногда пользовался услугами юных танцовщиков – не так часто, как другие офицеры, только когда плотская жажда мешала службе. Танцовщицы из числа индийских гетер касты вешья стоили слишком дорого, их могли себе позволить лишь очень богатые люди, навабы и те из англичан, что располагали крупными суммами денег. Впрочем, избранный мной для услуг юноша по имени Алат был нежен и ласков и умел очаровать. У него я научился многим хитростям мужской любви, хотя и не был уверен, что мне это пригодится. Когда я собрался уезжать, будучи комиссованным по ранению, Алат нашел меня и увел в свою крошечную глинобитную комнатушку, большую часть которой занимала деревянная тахта, покрытая травяными циновками и устланная покрывалами. Там он простился со мной так, как прощались юные наложники с теми из офицеров, кто пленил их сердца. Мне было жаль бедного мальчика, но что я мог сделать для него? Впрочем, кое-что мог. На следующий день, перед отъездом я переговорил с Эллисом Арлингтоном, нашим комендантом. Ему давно нужен был расторопный помощник и слуга для работ на складе, умеющий читать и писать. Алат же освоил эту премудрость с видимой легкостью, как освоил и английский язык. – Прощай, Уотсон-сааб, – сказал он, помогая мне поднять на поезд мой багаж, – пусть благословит тебя Аллах той любовью, какую ты заслуживаешь. И пусть хранит тебя в твоей далекой холодной стране. Он сделал знак почтения, провожая меня. Но слова его занозой застряли в моем сердце. Это пожелание из уст юноши чужой земли, чужих законов и обычаев поразило и тронуло меня. Мог ли я тогда догадываться, какую любовь приготовила для меня насмешница-судьба! Холмс что-то пробормотал, но я не расслышал его слов. Его руки скользнули по моему телу, обласкивая спину, бока. Бедром я чувствовал нечто, заставившее меня смутиться несмотря на всю откровенность происходящего между нами действа. Но вместе с тем вдруг стало горячо в груди, и дыхание пресеклось при мысли о том, насколько сильно мой друг Шерлок Холмс, всегда спокойный и застегнутый на все пуговицы, открылся передо мной, доверился мне. Я не слишком преуспевал в мужской любви, но кое-какие навыки всё еще оставались при мне. В это мгновение я благодарил мысленно моего доброго Алата за то, чему он научил меня. Ладонь моя скользнула вниз, перехватив уже возбужденную плоть, свою и человека, лежавшего в моих объятиях. Щеки вспыхнули от какого-то далекого, сумеречного даже не стыда... тени стыда, которая растворилась в поцелуе. Холмс тихо застонал, прижимаясь ко мне, отвечая на поцелуи и целуя в ответ. Боже, святый мой Боже, если ты осудил это, как мерзость, то пусть будет по-твоему. Если таков мой Ад, то пусть будет по-твоему. Я не слишком умело ласкал нас, наверное, причинил боль Холмсу, как и себе в какой-то момент, но стоны моего друга становились все более прерывистыми и глубокими, и не было в них ни единого мгновения страданий. Голова моя кружилась нещадно, исподволь поднималась тяжелая, почти болезненная волна, которую я уже знал. И тогда я выпустил свою плоть и принялся ласкать Холмса, желая доставить ему удовольствие. Мне хотелось этого до безумия, хотелось сохранить рассудок, чувствуя, как это изящное тело дрожит подо мной, глядя в прекрасное лицо, искаженное наслаждением. Я водил ладонью по уже крепко стоящему стволу, обласкивая головку, оттягивая крайнюю плоть, как когда-то делал со мной Алат. Чувствовал, как под пальцами пульсируют напряженные вены, двигался медленно, стараясь не пережать, не навредить. Лицо Холмса казалось мне самым прекрасным, что я видел в своей жизни до того и увижу после. Он откинул голову, приоткрыв рот, румянец на его бледных обычно щеках вспыхнул темными пятнами. – Уотсон... ах... Уотсон... – это было всё, чего мне удалось добиться, но никто не сказал бы больше. Продолжая ласкать его, я склонился и покрыл поцелуями это лицо, шею, неожиданно широкую грудь. От прикосновения моих губ к соску Холмс слабо вскрикнул и выгнулся, подставляясь под ласку. Его тело казалось мне странным, удивительно тонким музыкальным инструментом. И я играл на нём, используя все свои знания, а там, где не знал, действуя интуитивно. И Холмс тоже в каком-то полузабытьи действовал единственно верно, подставляясь мне, моим ласкам и поцелуям. А потом он забился вдруг, выгибаясь, дрожа, выстанывая мое имя, не фамилию даже: – Боже, Джон... Джон... Я почувствовал, как намокает моя рука от его семени, но смущение было далеко и не коснулось меня. Я наклонился, покрывая поцелуями его губы, чувствуя дыхание, ловя эти сладостные стоны. И лишь после того, как дрожь сильного тела в моих руках утихла, я позволил себе докончить то, что начал сам. Мне не пришлось трудиться долго, спустя несколько мгновений меня накрыла сверкающая сладостная и стыдная волна удовольствия, такого мощного, какого доселе не испытывал я ни с кем. Очнулся я от того, что тонкая рука нежно и рассеянно ласкала мое плечо. Подняв голову и взглянув в лицо Холмсу, я увидел улыбку на его губах. Взгляд, устремленный на меня, на мгновение вспыхнул нежностью и иронией, свойственными моему другу. Он поднял руку, совершенно осознанно коснувшись моей щеки, проведя пальцем по губам и ероша усы. Я улыбнулся в ответ, не чувствуя ничего кроме тепла и огромного, сводящего с ума облегчения. Затем поднялся, чтобы взять воды в умывальном тазике и полотенец. Следовало омыться прежде, чем спать. Холмс взял полотенце из моих рук и медленно провел по моей груди, на которой незримо для меня осели несколько капель его семени. Я улыбнулся ему с некоторым смущением. Мы помогли друг другу обтереться и очистить не успевшее засохнуть семя, а потом немного поели из того, что послали нам Господь и миссис Хадсон. Мы не говорили, почему-то казалось, что слова разрушат нечто удивительно тонкое, незримое, но необычайно важное, что было между нами. Потом Холмс немного поворочался, уткнулся носом мне в грудь и уснул. А я лежал в молчании, вслушиваясь в треск пламени в камине, прижимая к себе влажное от пота и воды, пахнущее мёдом тело. И вспомнились слова моего хорошего приятеля Джека Тойнби, с которым мы служили в одном полку: – Любовь к женщине требует слов, Уотсон, – говорил он, легкомысленно улыбаясь, – но любовь к мужчине – лишь молчания. Его слова, тогда смутившие меня до крайности, сейчас всплыли в сознании и вспыхнули валтасаровыми письменами. Но в миг, когда слова эти вернулись в моей памяти, я не чувствовал ничего кроме успокоения и любви. Темноволосая голова у моей груди была мне порукой в том, что я всё сделал верно. Остальное было неважно. За окном светало, и я поднялся, чтобы погасить газовый рожок. Сон был коротким и беспокойным. Но проснувшись, я коснулся губами лба Холмса и убедился, что жара нет и опасность моему другу не угрожает. Подкинув в камин пару поленьев и сделав еще несколько простых бутербродов, я прикрыл еду чистым полотенцем и забрался под одеяло. – Мой милый Уотсон, – пробормотал Холмс, не открывая глаз и подтягивая меня к себе, – как-то здесь стало прохладно, не находите? В кои веки я был совершенно с ним согласен. ____________________ Я закончил эту главу моих записок. Главу, которая ждала своего часа много лет, и которая по окончании отправится в камин. И сейчас, глядя на того, кто мирно посапывает на постели, завернувшись в одеяло, как в кокон, я спокоен. Судьба сводила нас и разводила снова, моя женитьба была попыткой обмануть эту строптивую леди, но она не увенчалась успехом. Моя Мэри была ангелом во плоти, и, быть может, потому так скоро покинула меня. Ведь в том Аду, что прекраснее любого Рая, у меня был лишь один, кому я отдал свое сердце и душу. Мой друг Шерлок Холмс.