1.
22 сентября 2021 г., 10:59
Октябрь. Тротуары – болота. Парки становятся пристанищем поэтов, психов и собачников, ибо кроме них, родимых, в такую погоду мало кто хочет гулять. Белое небо выжимает из себя редкие капли; дразнит, действует на нервы. Ветер ломает зонты, сносит бельё развешанное на балконе. Намджун мёрзнет в этих своих чёрных мартинсах на тонкой подошве с жёлтой прошивкой. Мёрзнет, но знает, что сидят на нём в совокупности с пальто кофейного цвета в красную клетку отменно, вот и жертвует здоровьем ради красоты. Она, говорят, спасает жизни. А может и наоборот, смотря, как интерпретировать. Вообще, он не самолюб. Такие особы, как Намджун, обычно собирают себя из подручной мелочи, никогда не смотрят в глаза, никому до конца не верят и судорожно пытаются найти в карманах пальто чуточку смелости заговорить с незнакомцем... И не находя, отчаиваются. Говорят сами себе: «я знаю, что могу сделать это, но просто сегодня не подходящий момент», а потом откладывают скромное «привет» парню с курсов по флористике на добрую кучку лет куда-нибудь в шкаф.
Если бы бультерьер был хоть немного домоседом, Намджуну не пришлось бы ловить редкие капли дождя на выбеленную макушку.
На часах 19:13, в воздухе запах мокрой листвы и вечера. Летом людей было, не протолкнуться, а сейчас, как будто умерли все. Закрылись в своих бетонных коробках и думают переждать скверную погодку.
— Хей, Намджун! – доноситься откуда-то сзади.
Он не узнаёт голос, а повернувшись и мужчину идущего к нему на встречу. В голове происходит диссонанс. Некто летит в красных высоких конверсах по лужам, солнечные очки не к месту закрывают почти всё лицо; голубые волосы развиваются на ветру, бритые виски видно кое-как.
— Хочешь выпить со мной кофе? – спрашивает неформалка.
Намджун смотрит сверху вниз на рядом стоящего, чешет двумя пальцами висок от неловкости, пожимает плечами, что-то как-то не знает, мнётся, сомневается.
— Пожалуйста?
Голос у того хриплый, сиплый, как у пропитого, а ещё шипит, упирая язык при произношении слов в передние два зуба. Хочется пошутить, мол, логопеда на кофе зови, но опять же, неловко. Кто знает, что с этим незнакомцем, может новый сумасшедший на его улице поселился?! Никто не знает пока не проверит. Намджун проверять не будет. Или...?
— Если настаиваешь.
— Настаиваю, – кивает, улыбается, в левую сторону чуть больше, оголяя клык и дёсны. Скалится, так вернее будет сказать.
Когда на вопрос, в какую кафешку тот хочет с таким энтузиазмом его утащить, называемый себя именем «Юнги» ответил, что намеревался пить кофе у Намджуна дома, ибо, а что такого? Ох, уж эти энтузиасты, подумать только, агрился Ким, но его не слушали, возились с его собакой, вытягивая смешно розовые губы и издавая инопланетные звуки.
По приходу в дом родной, где оказывается принято знакомиться с людьми, Намджун сушит волосы феном, а Юнги наконец снимает очки, лапает картины в рамочках, в какой-то момент дёргается поворачиваясь.
— Хей, Намджун, ты рисовал, а?
— Не, Поль Сезанн, – с усмешкой пытается перекричать фен. Юнги с важным видом кивает, будто так и знал с самого начала и просто проверял того на честность (на самом деле, конечно, нет).
Когда пьют кофе, гость сметает со стола всё печенье с шоколадной крошкой и это, вроде бы как, ничего. То есть Намджун уверен, что это ничего.
— Мы ходили вместе на курсы по флористике, – выдыхает, вроде бы как спешит успокоить, а то у Намджуна на месте не сидится; всё думает, как он его имя узнал, зачем подошёл...
— Точно. – удар ладошкой по лбу.
Намджун такой Намджун, а за окном уже ливень танцует с ночью, и Юнги остаётся спать на диване в гостиной. Почему нет.
Или пауза?
Намджун сдавливал его тело в объятиях, но Юнги, пообещав вернуться может завтра, а может через пять лет, не растрачивая себя на последнее «прощай», ушел.
Намджун каждый вечер, гуляя с бультерьерчиком вглядывается в лица прохожих, что с каждым днём всё больше прячутся под тёплой одеждой. Он – всё ещё в этих своих чёрных мартинсах на тонкой подошве с жёлтой прошивкой, мёрзнет. Ставит чайник каждый вечер, в попытке воссоздать один из моментов... И конечно же ждёт визита.
Ближе к декабрьской стуже, кажется, кто-то в дверь постучал. Голубая чёлка и коричневая, кожаная сумка с торчащими из неё листами, отразились в зеркале.
— Хей, Намджун...
;;
Дожди топят город. Юнги бродит по тёмной квартире, где свечи и телевизор единственные источники света. Он завёрнут в плед, алый, как первая пролитая кровь рыцаря Розы, сорт «Каролюса Дюрана», святого. Он пишет песни на продажу, сидя на подоконнике, прижимаясь виском к стеклу; за ним вид на железную дорогу, в пять утра тоже поезда ходят. Шумно. Мокрые волосы падают на раскосые лисьи глаза, которым сложно, но так хочется верить. И он, вроде как, тут живёт. Без вопросов, без комментариев, просто. На вопрос Намджуна, почему он пошёл именно за ним, Юнги улыбается. Он носит его «Fear of god» футболку и понемногу перетаскивает из своей коммунальной комнаты вещи сюда. Клеит плакаты, принёс синтезатор, окей. И это не нагло. Дни его, ранее, вроде бы как тонули в полуулыбках, завещанных случайным прохожим, бездомным котам, как и он, ищущим тепла и участия. Находил он эти редкие артефакты не всегда, а когда получалось, старался быть хорошим, чтобы не упустить. Упускал. Его упускали. — Мне кто-то сказал, что в этом городе туманы розовее, чем обычно, и я приехал. А здесь ты, весь такой Намджу-у-ун и я остался. — Весь такой «Намджун»? – выгибает бровь, ничего не понимает. Юнги смеётся. — Да, весь такой. Намджун даже рад, в какой-то степени, что Юнги остался. С ним круто. С ним особая атмосфера творческого беспорядка в дыму от домашнего кальяна, где, куда ни глянь, валяются вырванные листы с текстами песен, которые вроде как «хрень, нужно выкинуть», и в то же время «Намджун, не трожь, мне это нужно». Чтобы не нарваться, лучше вообще ничего не трогать, даже то, что было прокомментировано создателем, как самое дерьмовое из всех. Просто не нарывайся, Юнги работает. Не важно, что в твоей квартире, не важно, что посередине ночи. Не. Важно. Просто не трогай. Они пили вместе и признавались друг другу в той самой любви, которая не умирает. На утро Намджун повторял, Юнги хмурился и пожимал плечами, и под гнётом реакции, Ким говорил, мол, ладно, шучу. Юнги курит в комнате, крошит пепел на ковёр мягкий, уютный. Он много кашляет по ночам и Намджун просыпается невольно. У маленького хёна много исписанных листов в клетку; все в мыслях, что превращаются в тексты, которые не жалко продать. Ему не жаль развеять свои болезненные думы по ветру. Намджун сказал, что хочет сохранить каждый обрывок бумаги со словами. Юнги как-то криво улыбнулся, отвернулся и ничего не сказал. Правда ли то, что мы в ответе за тех, кого приручили? Скорее приручённые становятся смыслом жизни для того, кто взял ответственность. Намджун боится его обнимать, а Юнги всё чаще уходит гулять один. А вдруг он повстречает где-то на дороге размытой дождями другого Намджуна и останется у него жить? Страх божий. Об этом лучше вообще не задумываться, ибо Юнги свободный, как ветер в степи, а Ким уже не знает как без его кашля спать. — А мог бы обо мне текст к песне написать? — Уже написал. — Продал? — Сжёг. Людям нет дела до чувств какого-то Юнги к какому-то Намджуну. Тогда, какой-то Намджун впервые поцеловал какого-то Юнги. И момент этот, слепой, освещаемый только полумесяцем, отпечатался в памяти горечью никотинового вкуса на губах. Намджун обнимал его за шею, дышал шумно, подрагивая, боясь отпустить. Юнги прижимался лбом ко лбу, закрывая глаза и из темноты синеватой, погружался в абсолютную. Обнимая и принимая объятия в ответ на протяжении ночи, Намджун выспался как никогда. Это, видимо, лечит. На утро у Юнги не было настроения говорить и в принципе с постели встать. Тексты Юнги трогать нельзя, ибо это святыня, а создателя, разве можно? Какая же это непростительная ошибка, думал Ким, просиживая рабочие часы на кухне, не наливая чай. Так не начавшись закончилась их романтика. Когда-то казалось, будто Юнги нуждался в Намджуне; искал кров и спасение хоть где-то, хоть в ком-то и нашёл в нём. Но карты обернулись тем, что на самом деле спасся Намджун. Порой, ему чудится, что квартира пустой коробкой ждёт его с работы. Страшно, что в один момент пропадут чужие вещи с полок. У Юнги надпись на футболке «Fear of god», и всё как бы верно и истинно. Юнги – страх божий и не менее. Юнги – это катастрофа, семейные ссоры на Ноевом ковчеге. Юнги – это Юнги и не меньше. И футболка эта, даже не его. Пусть так. Величайшая драма в том, что в один из холодных, тёмных вечеров, когда смотришь на серый закат и понимаешь – сегодня звёзд не увидишь, Намджун пришёл в пустую квартиру, где чисто, как в больнице. Ставит чайник, свет не включает. Разбросанных по полу листов более нет; нет толстовки, поселившейся на спинке стула; нет Юнги. Его искать, как иголку в стоге сена. Гложет лишь одно – что он сделал не так? Чем обидел? Уже месяц после поцелуя прошёл, так почему рвануло только сейчас? Бомба замедленного действия. Непривычно холодно в комнате. Непривычно пусто. Неужели до появления Юнги было так же неуютно здесь, дома? Нет, это он всё верх дном перевернул и сбежал. Намджун мог бы пойти на поиски, но не видит смысла. Если он его потерял, значит его найдёт кто-то другой. Да, говорить это больно и губы дрожат, и кадык дёргается, и горло болит. И слёзы, видит бог, посвещы тому, кого нет смысла уже искать. На утро, часов в шесть, Намджун гуляет с псом. Вскоре замечает причину красных глаз. Юнги, как мёртвый, укутанный всеми вещами, что у него были, головой на портфеле, примёрз, уж наверное, к лавочке. Намджун давит желание взять его на руки и унести обратно домой. Пусть и дальше ест печенье, курит в комнате, пишет шедевры, кашляет ночью. Пожалуйста. Или по-другому. Если он не хочет жить с ним, Намджун найдёт ему приют и будет знать, что он не спит в парке. Самоотверженно? Смертельно скучно. Он целует посиневшие губы, растирает щёки, ледяные. Юнги смотрит, как преданный сотню раз. Как привыкший ко сну на скамье в середине октября. Смирившийся взгляд – самый худший из всех. — Почему? — Спасибо за приют, но это всё. Всё закончилось. — Чёрт, – плюётся, садится рядом, опуская локти на колени, обнимая ладонями голову. — объясни! — Как-то мне сказали, что когда я говорю о том, что мне дорого, то сразу же открываюсь как книга. Так я научился молчать. — И не говори. Просто вернись. Ты не можешь жить на улице, – раскачивается, словно безумец во время бессонницы. Юнги не поднимая головы, не открывая глаз, подносит руки ко рту, греет дыханием. Намджун его руки перехватывает, прижимает к собственной шее, тёплой под шарфом. Поцелуй долгий и нежный, как что-то, что ассоциируется с началом, но это, как ни странно конец.
