Средство от безумия

      День был долгим. Смена выдалась тяжёлой. Ещё бы, вечер пятницы же. Игорь в ночь работает, не знает даже, как ему повезло. В окно съёмной однушки смотрит алый закат, бросая отблески на облезлые стены - денег на обои нет, а красить лень. Да и зачем, тут всё равно никого не бывает. Сбросив куртку прямо на пол, Серёжа падает на диван. Щёлкает на пульте кнопку включения, и старый советский телевизор, шурша помехами, выдаёт какое-то настолько же старое кино. Запоздало Серёжа думает, что стоило налить чай. Или что-нибудь покрепче. Но даже вставать не хочется, вместо этого он откидывает голову на спинку дивана. Окно открыто, на улице гуляют люди, пытаясь поймать последние лучи умирающего дня. Шум моторов, разговоры, лай собак, всё это кажется таким далёким. Серёжа закрывает глаза и видит лицо Олега. В голове сам собой возникает их разговор. Разумовский так и не определился, как можно охарактеризовать их отношения. Можно ли назвать это дружбой? Но каждый раз задавался вопросом: не зря ли? Не зря ли открылся, не зря ли рассказал самое сокровенное. До Олега Серёжа в одиночку нёс это бремя безумия. Олег единственный, кто знает. Единственный, за исключением того тёмного уголка своего сознания, о котором Разумовский предпочитает не думать. Птица был его защитником и угнетателем одновременно. Заботливый и жестокий, друг и враг. Но когда он перестал появляться, Серёжа вздохнул свободнее. Иногда он чувствовал себя гостем в собственной голове. Это сводило с ума. Он забывал, что уже давно сошёл. Пытался занять чем-то мысли, чтобы в голове не было пусто. Теперь там был Олег. Где-то на задворках ещё были Юля и Игорь, но Олег занимал всё место, будто в мире больше ничего не было. Разумовский ухмыляется. Ухмылка похожа на волчий оскал. А ведь действительно: что ещё случалось в его жизни за последние годы, кроме Олега? Серёжа боялся своего дома, боялся одиночества и темноты, того, что за ними скрывается. После того, как он нашёл работу, появился какой-то смысл в жизни. Какой-то повод не быть одному. Он постоянно задерживался до поздна. Помогал Волкову закрывать бар или Юле заполнять документы, мыл столы. Всё, что угодно, лишь бы не возвращаться в четыре стены. Домой он приходил только чтобы поспать. В основном один бродил по городу, пока редкое Питерское солнце не заходило за горизонт. Если шёл дождь, то сидел у окна и напивался в одиночестве. Изо дня в день. Лёгкий шорох вырывает из раздумий. Обычный человек бы не обратил на него внимания, но Серёже паранойя не даёт покоя никогда. Поэтому на тумбочке всегда снотворное - без него просто не уснуть. Серёжа открывает глаза и встречается взглядом с холодными ярко-жёлтыми. Этот парадокс эмоций и цвета всегда пугал. Секунда - и осознание бьёт под дых, оставляя без воздуха. Серёжа открывает рот как рыба на суше, но не может издать ни звука. Страх сжимает сердце стальными тисками. На стене, где до этого был телевизор, огромное жуткое нечто, распластав чёрные крылья, в упор смотрит на Разумовского. Птица ухмыляется. Все звуки пропали, оставив Серёжу наедине с его кошмаром. Он цепляется за обивку дивана, как за спасительную соломинку, но не может пошевелиться, словно парализованный. Взгляд не отвести, паника нарастает. Чёрные когти тянутся к лицу. Задевают сначала осторожно, будто приветствуя, а потом грубо проводят по щеке, оставляя глубокие царапины. Красные капли пачкают рубашку, но Разумовский этого не замечает. Боль отрезвляет. Он вскакивает, вжимается в стену, хватается за голову. – Нет-нет-нет. Откуда ты взялся? Птица сначала отдёргивает руку, а потом снова приближается. Смеётся гадко, как ворона, жуткие глаза вытягиваются в тонкие полоски. «Ты же не думал, что так легко от меня избавишься?» – Нет-нет, ты не появлялся так давно, - неясный сбивчивый шёпот. Серёжа сползает по стене вниз. «Признайся, тебе меня не хватало, Тряпка. Только со мной ты был сильным» Взгляд настолько дикий, что Серёжа зажмуривается, закрывает уши, надеясь, что Птице надоест и он исчезнет. Кровь бежит по шее, затекает за воротник. Птице не надоест, он давно уже не видел Серёжу. Серёжа давно не пускал никого в свою жизнь. А теперь был Олег. Было на чём играть. «Думаешь, ты ему нужен? Он военный. Сильный, бесстрашный. А ты кто? Тряпка. Он тебя бросит. Все тебя бросят, и только я всегда буду с тобой» Тихий стук в дверь. Скрип петель. Серёжа не слышит, он бьётся затылком о стену, пытаясь заглушить голос в голове. – Серёж, ты чего дверь не за... – Из коридора голос Олега, оборвавшийся на полуслове. Но Серёжа не слышит, не верит. Думает, что это Птица играет на его чувствах, что это его иллюзия. Волков теряется всего на секунду. Потом подходит осторожно, чтобы не напугать и без того напуганного Разумовского. Берет его руки в свои и отводит от головы. – Нет. Нет! – Голос Серёжи с шёпота срывается на крик. Олег вздрагивает. Разумовский открывает глаза и смотрит одичало. Вырывает руки, отползает, кровью пачкает диван, шепчет что-то. Тогда Волков двигается ближе и обнимает его. Крепко, чтобы не вырвался, но и не сдавливает. Жест совсем не его, не Волковский. Не жестокого наёмника с суровыми глазами, но друга. Друга, которого Серёжа ждал всю жизнь. Разумовский слышит, как бьётся сердце Олега, и его собственное замедляет ход. Он снова жмурится, вдыхая запах мужского одеколона. Осознание ситуации приходит запоздало, Серёжа толкает Олега в предплечье. Не сильно, еле ощутимо, но Олег понимает, отстраняется осторожно. Серёжа дрожит, глаза поднять боится. Волков убирает волосы с его лица, случайно задевая кровоточащую щёку. Разумовский морщится, но краем сознания замечает, что его прикосновение совсем не такое, как у Птицы: лёгкое, осторожное. А пальцы грубые, шершавые. Но этот странный парадокс ощущения и эмоций не пугает. Серёжа поднимает голову и смотрит Олегу в глаза. Карие. Тёплые. Брови хмурит по привычке. А Волков видит синие, уставшие. Смотрят загнанно, как у зверька. Разумовский даже не сразу понимает, что Олег его о чём-то спрашивает. – Серёж, ты меня слышишь? Он тут ещё? – Беспокоится по-настоящему. Спрашивает о том, кого даже не видел. Кого даже нет. Серёжа осторожно заглядывает ему за спину. Птица скалится. Тянет руки к Волковой шее. – Д-да... – На выдохе, по-другому просто нет сил. Олег замечает панику в глазах Разумовского, берёт его за руку. Простой дружеский жест, но для Серёжи он, кажется, значит гораздо больше. Худая, в бледных веснушках и трясущаяся от пережитого страха рука Разумовского теряется в большой с кучей мелких шрамов руке Волкова. Серёжа резко со свистом выдыхает через нос и зажмуривается в который раз. – Сейчас-сейчас. Сейчас он уйдёт. Сейчас. – Олег смотрит на него с тревогой, но молчит. Ждёт, сжимая его ладонь. «Я не один больше. Не один. Уходи. Уходи!» Птица не отвечает. Серёжа открывает глаза. Ни Птицы, ни крови. Только Олег. Настоящий. Сидит перед ним, держит за руку. В глаза заглядывает с беспокойством и грустью какой-то, даже брови не хмурит больше. Разумовский проводит по своей щеке, не до конца осознавая реальность. С удивлением смотрит на мокрые пальцы. Щёки загораются от понимания, что он только что плакал и трясся перед Волковым как побитая собака. Хотя так он и выглядел, наверное. Вырывает руку, Олег понимающе кивает. Уходит на кухню, перед этим накрыв своим плащом Серёжу, безотрывно смотрящего на мокрую от слёз ладонь. Щёлкает чайник. Волков хлопает ящиками, пытаясь найти чай, заглядывает на всякий случай в холодильник. Н-да, пустой холодильник - неотъемлемый атрибут любого одинокого студента. Даже года три как бывшего. Похлопав ещё немного дверцами, Олег находит, наконец, нужную коробочку. По квартире разносится запах цитрусов. Не лимон - апельсин, Волков сразу замечает. Лимон слишком напоминает детский дом, там его всегда зачем-то кладут в чай. Олег не любит лимоны. И в целом цитрусы. И вообще подозревает, что Серёжа взял первую попавшуюся пачку по акции, лишь бы была, потому что упаковка почти не тронута. Вернувшись, Олег застаёт Разумовского в той же позе, в которой он его оставил. Зовёт по имени. На этот раз Серёжа слышит, поворачивает голову. Солнце давно зашло, и единственную комнату окутала темнота, разгоняемая только светом фонаря с улицы. Звуки начинают возвращаться. Те же люди, те же собаки. Питер никогда не спит. Телевизор не работает - наверное, Олег его выключил. Волков протягивает чай, Серёжа пытается взять всё ещё трясущимися руками. Олег вздыхает и подносит кружку к его губам. Серёжа пьёт жадно, будто просидел в пустыне весь день без воды. Для Волкова это вовсе не метафора. Когда кружка опустела наполовину, а зубы Разумовского перестали стучать по стеклу, Олег отдал чай ему в руки. Он не знал как себя вести. Привык к чётким планам, приказам, вышколенным солдатам. К своим сотрудникам, понимающим всё с полуслова. Но как быть со сломленным человеком, умирающим от страха? Впервые в жизни Олег Волков не знал что делать. Самым логичным почему-то показалось уйти. Серёжа же успокоился, значит всё нормально. Возможно, Олег просто так хотел скрыть, что испугался. Встал с дивана, провёл рукой по волосам. – Серёж, ты телефон забыл в баре. Мне всё равно по пути было, решил занести. – Волков выкладывает телефон из кармана и разворачивается к двери, забыв про плащ, но Серёжа дёргает его за футболку. Аккуратно, словно пугаясь своего неожиданного порыва. Олег оборачивается, удивлённо вскинув брови. Разумовский смотрит на него смущённо-пугливо и быстро отводит взгляд. – Останься... Одно слово, говорящее больше, чем все слова мира: страх одиночества, боль, надежду, целый букет эмоций. И даже если Олег не смог услышать всё это, то точно понял. Улыбается еле заметно одним уголком губ и кивает. Дышать становится легче. Серёжа старается не думать, что только что попросил мужчину, своего начальника, остаться на ночь. Старается не думать, как это звучало. И видит по лицу Волкова, что тот всё понимает. Разумовский ложится на диван. Щёки всё ещё горят, но отдавать плащ Олегу не хочется. Тёплый. Волков приносит стул с кухни и садится спинкой вперёд. – Олег... – По-детски шмыгает носом – У меня это... Диван один только. – Серёжа жалеет, что сказал это. Волков же не слепой, сам видит. Олег на это только хмыкает. – Я посижу. – Всю ночь? - Разумовский чувствовал себя полным идиотом, но он - не он, если не продолжит гнуть свою линию. И так красный весь, чего терять, в темноте всё равно не видно. По крайней мере, Серёжа на это надеется. – А есть другие варианты? – Голос у Волкова такой же, как руки - грубый. А говорит всё равно мягко, тепло. Удивительный человек. – Ну... Диван широкий. – Вот сейчас в пору было бы сгореть со стыда, но Разумовский смотрит так, будто такие предложения в порядке вещей. Олег жмёт плечами и встаёт со стула. Серёжа двигается, освобождая место. Олег ложится рядом, и Серёжа неожиданно ловит себя на мысли, что страх никуда не ушёл - руки всё ещё ледяные и мелко подрагивают. Если бы Волков сейчас уехал домой, то Разумовский до утра не дотянул бы, наверное. Но Олег одним своим присутствием заставляет его успокоится, спрятать страх подальше. Он ведь за вечер от силы три предложения сказал. Волков чувствует беспокойство Серёжи и как его холодная рука невзначай касается его. – Поговори со мной, Олег. Волкова просьба застаёт врасплох. Второй раз за вечер он теряется из-за этого рыжего парня с загнанным взглядом. – Как он выглядит? – Говорит первое, что приходит в голову и тут же жалеет, боится, что надавил на больное. Надеется, что Серёжа неправильно поймёт вопрос и переспросит. Но он правильно понимает. Рука вздрагивает сильнее, Олег корит себя за неосмотрительность. – У него моё лицо, но глаза жуткие, жёлтые. Он весь в перьях, крылья огромные, чёрные. И когти. Длинные, острые. – Рука непроизвольно тянется к щеке – Он приходит не как сонный паралич, я могу двигаться. Но какой смысл, от Птицы не убежать. – Птица. Серёжа не говорил Олегу его имени раньше. Да и тему эту задел в прошлый раз вскользь, случайно и поспешил перевести. – Я знаю, что на утро ничего не будет: ни крови, ни ран, но боль настоящая. – Волкову становится отчаянно жаль Разумовского. Когда тот сказал, что у него расстройство личности, Олег даже предположить не мог, что всё настолько серьёзно. Волков понимает, что просьба поговорить была просто предлогом. Серёже не нужен был собеседник, нужен был слушатель, но понимающий, иначе можно было и со стеной поговорить. Разумовский будто ждал именно этого вопроса. Ему нужно было рассказать кому-то. Нет, не кому-то, ему - Олегу. Как он сам не так давно выговорился Серёже. Рассказал про всё: про детдом, про армию, про Сирию. Про друга своего. Теперь Разумовскому то же самое надо. И он говорил, говорил долго и много, словно молчал целый год. Волков даже удивился, когда вдруг стало тихо, а повернувшись, понял, что Серёжа спит, натянув его плащ до подбородка. Впервые за долгое время сам, без снотворного. И, кажется, снилось ему что-то хорошее. Волков так и не определился как можно охарактеризовать их отношения. Друзья они или не совсем? Олег чувствует, что сегодня увидел больше, чем кто-либо. Разумовский, обычно дерзкий и наглый, сейчас выглядит напуганным мальчишкой, обиженным жизнью. А ведь они одногодки. Волков же видел его паспорт. Но при этом они были совсем разными: Олег, которому война накинула пару лет, и Серёжа, которого Волков спутал со школьником в первую встречу. Из-за всех этих мыслей Олег так и не смог уснуть до рассвета, чувствуя себя безмолвным стражем чужого сна. Серёжа тихо сопит ему в плечо. Волков думает, что делать дальше. Парню надо помочь, но как? Разумовский во сне случайно закидывает худую бледную руку на Олега. Да, для начала накормить. Утром Серёжа просыпается от звука кипящего на кухне чайника. Пахнет чем-то вкусным. Взглянув на часы, Разумовский понимает, что безнадёжно опоздал на смену и теперь получит нагоняй. Может, не от Волкова, но от Юли точно. Потягивается и садится на диване. Скрипят старые пружины. Из кухни знакомый голос окрикивает по имени: – Серёж, можешь спать. У тебя выходной сегодня. Олег. Волков. У меня дома? Первые мысли, посетившие рыжую голову до того, как воспоминания обрушились на голову ведром холодной воды. Пытаясь сделать непринужденное лицо, Серёжа идёт, шатаясь, на запах еды, пока до него доходит смысл сказанных Волковым слов. Выходной. Выходной - это целый день наедине с собой. Целый день одиночества. Целый день сходить с ума. Нет-нет, лучше работать. Лучше в две смены, чем это. – Да не бойся ты так, я побуду пока тут. Пока не пойму, что ты больше глюки не ловишь и о стенку головой биться не собираешься. От осознания, что весь его монолог был сказан вслух, Разумовский снова покраснел. То ли от смущения, то ли от злости на самого себя или на Волкова за этот подкол. Серёжа уже давно перестал разбираться в собственных чувствах. – Спасибо, – всё, что осталось от тирады, крутившейся на языке. Но больше ничего и не нужно было говорить. – Ты помнишь, что сказал мне, когда я тебе про своего друга рассказал? Разумовский кашляет в кулак. – Я рядом. – Вот. Все обычно говорят что-то вроде: «мне очень жаль» или «мои соболезнования». А нужны мне соболезнования эти? Они мне друга вернут? Человек нужен. Тот, кто поймёт это одиночество страшное. – Ты поэтому остался? – Я остался, потому что тебе нужен был. Серёжа ловит его взгляд. Смотрят долго, и каждый находит что-то в глазах друг друга. Волков отворачивается, чтобы положить на тарелку нечто, дымящееся на сковородке. Разумовский не припоминает, чтобы у него когда-то была сковородка. Запах стоит божественный. Серёжа забыл уже, когда в последний раз ел нормальную еду. Перед ним оказывается омлет, но не из голых яиц, к какому привык Разумовский, а со всякими специями и чем-то таким, что он никак не мог опознать. – Тебе надо было ресторан открывать, а не бар. – Да куда мне, – Олег снова улыбается. Слишком часто он это делает в последнее время. И почему-то именно в Серёжином обществе. Разговор не клеится, лучше бы помолчать. Наверное, оба так подумали, потому что в следующее мгновение Волков садится напротив, и на время, пока Разумовский ест, воцаряется тишина. Хорошо, когда есть человек, с которым хорошо молчать. Так, чтобы тишина не казалась напряжённой. Волков подпирает рукой подбородок и улыбается, сам того не замечая. А Серёжа забывает, что надо бы и Олегу предложить поесть. Оно и к лучшему, наверное: у Разумовского в квартире была только одна вилка, и та потерялась где-то сто лет назад. Где только Волков её нашёл?.. Они снова встречаются взглядами и в мыслях становится чисто. Не пусто, чего так боится Серёжа, а именно чисто: ни Птицы, ни страха, ни безысходности. Только глаза - синие и карие.