Едины памятью

— Этим займешься ты. И точка. Больше не спорь со мной, — детсадовец и тот выглядел бы взрослее, чем молодой человек, стоявший в полупустом кабинете своего начальника, заваленного бумагами и чудом находившего время на споры с подчиненным. Начальник, по совместительству еще и родной отец, чуть ли не насильно заставил своего молодого подчиненного сыграть в новом исковом деле решающую роль — переубедить сотрудницу их компании в необходимости этого самого иска. Дело касалось давления на одну из сторон, весьма грязный прием; если раскроются подробности участия в таком деле одного из юристов второй стороны, то это несмываемое пятно на карьере «везунчика», а также на будущем всей компании. И именно поэтому отец выбрал на роль «миротворца» своего сына. «Вот не будь я твоим сыном, пошел бы на такое?! Помни мою доброту, папа» Дело было достаточно тривиальное. Одна из сотрудниц получила на рабочем месте травму. Конечно же, профсоюз никак не смог оставить подобное дело без внимания и вооружившись трудовым кодексом, первой страницей поиска в «Гугл», а также самомнением и чувством собственной важности, настоял, чтобы эта сотрудница не пускала все на самотек. Эти бюрократы позволяют себе слишком многое — в корпорации ценится только ежедневные показатели, прибыль, да совет директоров, а чужая жизнь никак не сопоставима по важности с такими глыбами. Адвокаты уже продумали линию защиты. Ответы по исковым делам давались достаточно быстро и умело, но этот случай поднял небывалый интерес в СМИ. Общественность решила закопать компанию, которая из раза в раз откупалась от каждого обвинения в свой адрес. Чаша всеобщего терпения на волне политических беспорядков и экономического кризиса переполнилась. Людям нужно было выплеснуть свою боль и негодование. Подвернулся удобный случай, чтобы порох человеческого недовольства вспыхнул. У компании хватило бы ресурсов справиться с юридическими проволочками, откупиться от очередного сотрудника, который получил на рабочем месте травму по» своей» вине, а затем решившем получить от неприятности выгоду, не составило бы труда. В этот раз дело осложнялось тем, что травма была не такой уж и незначительной — у пострадавшей случилась амнезия. — Что от меня требуется? Одна из помощниц ответила кратко и быстро, а затем вновь погрузилась в какие-то отчеты. Ему предстояло переубедить истицу, заставить ее отозвать иск. Конечно, ей обещали и награду, и лучшие условия в больнице, а также восстановление после реабилитации на старом рабочем месте. Вот только как донести всю эту информацию до той, которая ничего больше не знала о компании, он не понимал. От помощницы же он узнал, что ее уже определили в хороший санаторий, который как раз был предназначен для такого рода пациентов. Все, что нужно было сделать, это хотя бы начать. Разузнать все на месте, а там уже двигаться в нужном направлении. Нужен план — четкий и понятный, чтобы разобраться со всей этой катавасией как можно скорее и вернуться от роли сиделки к нормальной работе. И как не подвести отца, если ему придется иметь дело с себя не помнящим человеком, да еще и среди людей в белых халатах? Трудность на трудности. Надо было стоять на своем, ну перебесился бы отец пару недель, а теперь ему эти пару недель предстоит мотаться за город и обратно, еще, и, совмещая это с основной работой, от которой его полностью не освобождали. Что может быть лучше? «Ты справишься. Всего-то и нужно, переубедить истицу. Проще простого, через неделю уже будешь свободен» Утешения не сработали, как и план разделаться со всем быстро и безболезненно. Он не смог предугадать одного — ему станет интересно. Доктора объясняли ее амнезию словами сложными и невыносимо умными. Такое не хотелось понимать, не было желания разбираться подробнее, не возникало абсолютно никакого интереса. Единственное, что он запомнил из всей подробной речи, прослушанной с деланно заинтересованным видом — спасибо парам в университете — пациентка не помнит ничего, предшествовавшее травме, но универсальные знания сохранялись. Такой вид амнезии мог быть в редких случаях вызван физической травмой, чаще всего причиной является травма психологическая. Белые коридоры с приятным мягким освещением вели в просторную комнату, отделанную светлым деревом. Здесь не было много мебели, но зато было много людей. Они размещались на стульях, полукругом стоящих рядом с окнами, сидели на полу, прижимая к себе подушки, тихонько прятались в оконных нишах. — Ее здесь нет, — вежливая медсестра провела его по рядам пациентов, раскрывая створки стеклянной двери, ведущей в сад, — она у озера, скорее всего. — Вы просто так позволяете пациентам находится на территории без присмотра? — О, вы сейчас сами все поймете, как только встретите ее. Она у нас уже почти месяц, но нет ни одного человека в этом здании, кто бы ее не знал. Наши санитары очень бы хотели следить за ней, но они нужны в гостиной, поэтому им приходится наблюдать издалека. Мы все ей сочувствуем, как и каждому наему пациенту. — Ведь вы не знаете, кем она была до травмы. Как вы можете ей сочувствовать? — Разве вы не ее коллега? — медсестра лишь мягко покачала головой и грустно улыбнулась. «Вот еще нашлась мать Тереза. О себе бы подумала, а не о незнакомой женщине. Терпеть не могу притворство. Все они здесь только и делают, что лебезят перед пациентами, ведь бедняков сюда не определяют. Да еще и не следят за ними толком! Какая халатность. Пришлось еще сказать, что я ее знаю. Да я бы ее даже не узнал, если бы не фотографии» — Мы работали в разных отделах. Они шли по мощеной дорожке в саду, оглядываясь по сторонам в поисках одного единственного пациента. Здесь не пели птицы, не росли прекрасные цветы, более того этот сад казался попросту заброшенным. Он простирался на нескольких акрах земли, занимая большую часть территории санатория. Ни единой души, кроме медсестры и его. Через какое-то время она оставила гостя, направляя его по единственной ухоженной тропинке в глубь сада, а сама ушла выполнять свои ежедневные обязанности. Он брел среди травы, диких цветов и густых кустов. Почувствовав себя совершеннейшим ослом, все еще не понимая куда идти, молодой человек раздумывал о своем будущем. Сколько назойливых мыслей шло в эту юную голову: будущее казалось ему таким эфемерным, таким зыбким. С горьким привкусом отчаяния снова пришло осознание того, что постепенно юношеский запал покидает его тело, а надежда и мечты, ставшие ненадолго смыслом жизни, отдаленным эхом звенели в голове каждый раз, когда отец отдавал ему очередной приказ — рутинный и бесполезный. Еще мальчиком он пытался во всем подражать отцу, даже на юридический поступил ради его одобрения и уважения. Но после первого года пришла мысль о том, что, возможно, это не так уж и хорошо, как казалось, а после окончания он со всей ясностью почувствовал себя самозванцем. Год шел за годом, а легче не становилось. Не было вкуса у жизни, которой он жил; не было удовольствия в его успехах. И как блистательно выглядела его судьба со стороны, так же жалка она была на самом деле. «О чем я только думал? » Ежедневная мантра — выцветшая и бессмысленная — уже потерявшая былую горечь. Как и все в его жизни, собственно. Не то чтобы он жаловался, это удел лишь тех, кто смирился. Но каждодневные попытки изменить хоть частичку в той адской машине, поглотившей его, шли прахом. От такого руки опустятся у кого угодно. Он не заметил, как свернул с тропы, блуждая между высоких деревьев. Его путь привел молодого человека прямо к пруду, заросшему камышом и какими-то неизвестными высокими цветами. Пруд лежал в небольшой низине, поэтому на него открывался отличный вид, как и на девушку, что собирала огромный букет цветов, скрывая ступни в воде. Одетая в больничную одежду, она сливалась с зарослями, неразличимая на их фоне, но заметная по отражению в воде. Легкими движениями девушка срезала длинные стебли. Он вспомнил, что уже видел эти цветы в приемном покое и в гостиной в санатории. На один миг он засмотрелся, вспомнив старые картинки из учебников или музеев. Он спустился к пруду, поприветствовал ее, представился. Она только улыбнулась, спросив, знали ли они друг друга. Он соврал. Но то была ложь милосердия человека, потому что в тот момент, как она спросила про их знакомство, он мог поклясться, что глаза ее загорелись счастливым огнем предвкушения. Как можно было быть таким бессердечным, чтобы отнять его? Он сказала, что ему нравятся цветы, и что они познакомились на работе, но были больше приятелями, чем друзьями. Он лжец, но ведь первоначально ему и нужно было лгать для того, чтобы она отозвала иск. — Ты первый, кто меня навестил здесь. — Разве нет семьи или друзей? — Я не помню. В личном деле говорится, что родители у меня умерли, других родственников нет. И если никто за месяц не пришел навестить меня, значит, и друзей нет, — она легко пожала плечами и снова отрезала стебелек. Вместе со звуком секатора внутри него что-то болезненно скрипнуло и сжалось. Он понял, о чем говорила медсестра. Он пришел на следующий день, и на следующий, и после них. И каждый раз она встречала его с улыбкой. Она не помнила совсем ничего из своей жизни: любимая еда, музыка, одежда или книги — все оставалось в прошлом забытым мертвым грузом. На его справедливые досадливые комментарии насчет депрессии и внутренних противоречий она отвечала неизменно одно: «Я в один момент стала другим человеком. Могу прожить свою вторую жизнь. Разве могу я начинать ее с мыслей о том, что это неправильно? » С этим невозможно было спорить. Она смотрела ему в глаза прямо и бескомпромиссно, не ища поддержки или интереса, только изучая и запоминая, словно боясь потерять воспоминания об этом. Она ждала его каждый день, день за днем. Он сам не заметил, что его недельный план растянулся почти на месяц. Отец не оставлял от него мокрого места после очередного доклада о неудаче, но ему было все равно. Одно лишь желание поговорить с ней вело его вперед сквозь тернии ежедневной суеты. — Мы ведь с тобой незнакомы, — это не был вопрос, просто утверждение, которое она произнесла без тени злобы или холода в голосе, но у него мороз прошел по коже. Лжец был раскрыт довольно быстро, пораженный, словно молнией. — Я не сержусь на тебя. Но я поняла, что ты меня не знаешь. Ты больше спрашиваешь, чем говоришь. Он рассказал ей, зачем пришел на самом деле. Одна из медсестер, услышав их разговор, попросила его уйти, но она остановила охрану. Он приходил и дальше, день за днем. Врач говорил, что эти визиты благотворны. Возможно ли полностью восстановить память, даже он не брался делать прогнозы. Все зависело от того, как быстро она оправится от травмы. На резонное замечание, что прошел уже месяц и любая травма способна затянуться, врач ответил, что будь травма физическая, лечение уже дало бы плоды, но ее случай амнезии был вызван травмой психологической., и ему об этом уже говорили. Отец отстранил его этого дела, как только узнал о словах врача. Он думал, что это к лучшему. Этот иск принес ему одни только беды и встречу с ней. Не так все плохо, как кажется на первый взгляд. Но недоброе предчувствие все же не покидало его. Что-то во всей этой истории было не так. И очень скоро он это понял. Расспрашивать он никого не хотел, но однажды услышал разговор двух сотрудниц, которые обсуждали недостойное поведение одного из акционеров. Такие разговоры не были редкостью, но именно сейчас это насторожило его. Поручив своей помощнице собрать все известные слухи подобного рода, внимательно все выслушав, он свел в голове два и два. Тяжелее минуты для него не было. Амнезию вызывает травма — физическая или психологическая. И если от удара по голове оправится сложно, но можно, то шрам от психологического удара купировать почти нереально. Насколько сильным должно был быть потрясение, что бы мозг «отформатировался»? Наверняка сильнее, чем возмущение или гнев. На своей памяти молодой человек помнил, что сильнее всего страдает гордость, честь и доброта. В этот момент он понял, что не хочет узнать ее воспоминания. Ведь это означало бы, что ей придется пройти через весь тот ад снова. — Я не страдаю. Ты смотришь с такой жалостью, но я не понимаю, почему, — она улыбнулась. Снова на любое его угрюмое действие она отвечала мягкой улыбкой и словами утешения. Возможно, она сможет прожить без памяти. Те годы просто затеряются, как в черной дыре, безвозвратно. Как мог он рассказать ей о своих догадках? Он снова был лжецом, но лгал лишь надежды ради. — Как думаешь, мне нравились лилии? — Я не знаю, я ведь ничего о тебе не знаю. — Но как ты думаешь? — Я думаю, эти цветы тебе подходят Он опустил глаза. Все, что он мог для нее сделать, это приходить снова и снова. У нее был близкий человек, это очень важно, по словам доктора. Но кроме этого, что он мог? Он не герой, он не уйдет с работы, не выскажет все отцу, не набросится с кулаками на этого акционера, иначе вылетит без содержания на улицу. Он узнал, что содержание ее в таком санатории уже давно оплачивается с ее собственного страхового счета, но скоро это не понадобится, хотя в случае надобности он не был бы таким благородным, чтобы взять все заботы на себя. Скоро ее просто выпишут. А компания будет и дальше в бешеном ритме нестись по воронкам продаж, удерживаясь на плаву благодаря простым работникам медленно, но верно отрабатывающим свой долг перед системой. Он давно смирился с бессилием. Только теперь у него есть кое-что важное. Этот человек не сделал его жизнь более осмысленной, но точно менее тщетной. Все их общение представляло собой длинную вереницу дней борьбы с призрачной головоломкой. Они пытались восстановить ее, создать заново, переписать, перекроить. С чистого листа она начала свою жизнь после месяцев метаний потерянности. Без памяти, без наследия, без себя самой. С чистого листа он начинал свою борьбу с внутренним отчаянием и безнадежностью, неся за спиной багаж своего бессмысленного существования. — Я ничего о тебе не знаю. — А как мы можем узнать что-то о другом человеке, не зная себя самого?