бетонные стены, терновые ветви

      Приглушенный желтый свет от немногочисленных ламп мягко ложится на стены и кремового цвета шторы, создает атмосферу теплую, уютную и комфортную для толпы молодых людей, собравшихся в квартире без какого-либо стоящего повода, кроме, разве что, пятницы. Музыка играет достаточно громко, чтобы пришлось повышать голос для разговоров; повсюду парни и девушки, алкоголь, веселый смех, разговоры и, черт бы их побрал, целующиеся парочки, обнимающиеся парочки, влюбленные парочки.       Тэхен на все это смотрит скучающе со своего места на кремовом, в тон шторам, диване, лениво делая маленькие глотки из своего стакана — сладкое пиво, и такое любит только он, чтобы с яблочным вкусом и, может быть, немного с корицей. Облизывает сладкие губы, обводит взглядом помещение, а выражение лица — пустое, никакое, пресное.       Это его квартира. Его кремовые шторы и его кремовый диван. Здесь его стены, у одной из которых какой-то парень зажимает смущенную девчонку. Это его колонки, разносящие по квартире попсовые песни.       Это его вечеринка. Это его гости.       Но кто бы только знал, насколько ему на все это плевать, насколько все это безразлично и, слава господу, что не мерзко, иначе не устраивал бы. А зачем устраивает? Вопрос закономерный, а ответа и сам Тэхен не знает (или признать боится). Ему самому это все не весело, но нравится, что друзья его довольны и время от времени кидают на него взгляды, зовут присоединиться, пытаются вовлечь в его же вечеринку, а он и бровью не ведет, лишь безэмоционально наблюдая со стороны.       Про него говорят, он странный. А он, нет, не странный, просто, может быть, немножко не такой, как все. Так а кто «такой»? И что значит это загадочное «такой»? Он думает — все уникальны. Он вот тоже уникален, потому что у него, к вашему сведению, внутри в довесок к органам, позволяющим жить (или существовать, он и сам не знает), — застывший давно бетон.       На полном серьезе, без шуток и лишних красивых метафор. Просто бетон. Холодный, непробиваемый и такой же безразличный ко всему.       Возвращаясь к причинам устроенной вечеринки по совершенно бессмысленному поводу — единственная, но все еще не признанная Тэхеном, причина подобных мероприятий появляется в поле тэхенова зрения прямо сейчас, и он даже выдыхает прямо в стакан со своим яблочным пивом, позволяя уголкам губ слегка приподняться. Совсем немного. Почти и незаметно. Честно-честно.       Причина эта входит без стеснения, являя квартире улыбку во все тридцать два. Причина эта активно здоровается с друзьями, перехватывает по пути стопку текилы, осушая ее прямо на ходу, а затем, совершенно не морщась, закидывает в рот дольку лайма, чтобы прожевать, а после вновь широко улыбнуться. У этой причины настроение всегда такое — яркое, светлое. Об унынии эта причина и знать не знает, а Тэхен удивляется, и вы чуть позже обязательно поймете, к чему это удивление.       Тэхен не отрывает взгляда — все еще безразличного — от причины, снова глотает сладкое пиво и смотрит, смотрит, смотрит.       У причины волосы черные, всегда модно подстриженные, но небрежно уложенные. Причина шагает эффектно, причина привлекает внимание, причина ловит восхищенные взгляды, охотно в ответ улыбается и не скупится на ответные объятия и похлопывания по спине, плечу или ладони. У причины длинные ноги, обтянутые черными, господи боже, кожаными брюками, в которые заправлена изумрудного цвета рубашка, расстегнутая на три пуговицы сверху, отчего ключицы хорошо заметны и то, как их обвивают терновые ветви, видно тоже. Взгляда не отвести.       Тэхен и не отводит. И нет, не в восхищении дело, хотя толпа, наполняющая квартиру, именно восхищается и желает к этому, несомненно, прекрасному прикоснуться — в любом смысле. Тэхен смотрит, потому что не понимает. Все еще.       Причину зовут Чон Чонгук. Он красивый, высокий, хорошо сложен и не обделен манерами. У него куча поклонников, любовные записки в кармане, университетская популярность и все такое.       А Тэхен — просто Тэхен. У него черные кучерявые волосы, природная худощавость и заметная родинка на кончике носа. Тонкие запястья и женственно длинные пальцы. Он не силен ни духом, ни телом. Внимание привлекает только своей бетонной холодностью, но люди его потому и сторонятся, хотя на вечеринки ходят с большим удовольствием, приветливо на них улыбаются и даже не теряют попыток завести разговор.       Просто Тэхен из тех людей, которые на фоне таких людей, как Чонгук, меркнут, словно старая лампочка в темном сыром подвале.       И вся ирония этой истории в безответной любви.       И нет, не Тэхена к Чонгуку, иначе это было бы не иронично вовсе.       Чонгук влюблен в Тэхена. Уже, кажется, третий год пошел. Безответно, слепо, глупо, но зато открыто и без стеснения. Они с Тэхеном, вообще-то, дружат даже и, как бы это странно ни было, Тэхен о чувствах друга-причины в курсе. Отсюда и непонимание.       Тэхен бетонный, а Чонгук его отчего-то любит. Странности, да и только.       Кстати, говоря об этом.       Бетон — совсем не поэтично и некрасиво, зато Тэхена описывает лучше некуда, он это сам придумал однажды и решил, что это куда лучше, чем сравнивать себя с камнем. Логика проста: камень — явление природное, появившееся из ветра и воды; бетон — создание человека, полученное путем смешения компонентов. Так и Тэхен — создание человеческое, полученное путем откровенно хренового отношения и, как это говорят в романтичных произведениях, разбитого сердца.       Это все лирика, конечно, какое там сердце. Теперь уже, конечно, никакого под слоем бетона.       Впрочем, если уж мы начали эту тему, то и бетон сначала был цементом. Это субстанция мягкая, податливая — лепи, что хочешь. Из Тэхена и лепили. Крутили, вертели, под себя подстраивали, а он и рад был.       Где-то вот в тот период, когда Тэхен еще знаменовал себя цементом (все еще не поэтично), Чонгук случайно свалился в эту субстанцию, не удержавшись на краю. Человек-причина барахтался, но из цемента не выплыть, вот он и бросил эти попытки, и никакие притчи про лягушек и кувшин с молоком тут не помогут. Из цемента масла не состряпаешь, как ни барахтайся, Чонгук и не стал.       А мальчик-цемент барахтался тогда в своей собственной любви, с которой познакомился на первом курсе, потерял голову и потерялся сам. Думая об этом сейчас, Тэхен считает свои опрометчивые чувства высшей степенью глупости, но тогда… Господи, как же он был влюблен! Прямо вот до дрожи в пальцах, коленках и где-то там еще, до бабочек в животе, тяжелого дыхания и звезд перед глазами. И все было так похоже на сказку, честное слово, да только Тэхен одного не учел: жизнь — далеко не сказка, а он до кучи плохо разбирается в людях.       Сказка закончилась, а сердце тэхеново — единственное хрустальное в цементном вареве — потрепали, да выбросили за ненадобностью.       Организм потерял много жидкости в виде этих дурацких слез, а потом внутри что-то щелкнуло, и цемент стал застывать с легкой руки самого Тэхена. Так, думал он, безопаснее. Бетон сломать сложно, в попытках его раскрошить сломаешься сам, а ему это только на руку.       Цемент застыл, превратился в бетон, и с тех пор Тэхен ни разу не испытывал больше этого разъедающего внутренности чувства — влюбленность. Сейчас, вероятно, даже не вспомнит, каково это и зачем.       Не чувствовать — вот его выбор. Бетон — вся его суть.       А для пущей убедительности он ржавым гвоздем на своей бетонной поверхности, как мантру, для себя выцарапал:

не привязываться

не доверять

не влюбляться

      Царапал старательно, чтобы точно запомнить.              Чтобы, говоря честно, никогда не забывать и трем простым правилам следовать. И все-то у него получалось идеально, пока на него признание свое Чонгук не обрушил. Тогда-то Тэхен понял вдруг, что, заставляя цемент внутри себя застывать, он не учел двух вещей.       Первая — бетон имеет свойство расщепляться и превращаться в пыль. Бетон, если очень постараться — ударить посильнее, надавить, приложить побольше усилий — тоже можно сломать или, как минимум, раскрошить. Вторая — когда его цемент застывал, Чонгук находился в нем. Чонгук в этом цементе застыл тоже, и его теперь из бетонного заточения не вызволить. И сейчас, в своей квартире с кремовыми шторами и кремовым диваном, бетонное изваяние, по паспорту именованное Ким Тэхеном, смотрит на горе-утопленника, который совершенно не выглядит несчастным и уверенно минует людей, стремящихся с ним поболтать. Минует их, потому что цель его — мальчик из бетона со стаканом яблочного пива в женственно изящной руке.       Тэхен бы и рад Чонгука спасти, из своего бетона вытолкнуть, чтобы не страдал и не мучился, но, как ни старайся, не получается. Человеку-причине все нипочем: безразличие, холодность, отстраненность, прямой отрицательный ответ на его чувства. Он продолжает улыбаться, дружить и мало просит взамен — просто чтобы не прогоняли, позволяли оставаться рядом и дружить. И никогда не просит вслух, зато всегда глазами — темно-карими, глубокими и глупо доверчивыми.       Человек-причина, как и всегда в подобные пятничные вечеринки, приходит с этой широкой улыбкой, непринужденно опускается на диван рядом и, ничего не стесняясь, забирает стакан с яблочным пивом и, сделав глоток, морщит нос, возвращая напиток хозяину стакана, вечеринки, дома и, как говорят в мелодрамах, своего сердца.       Тэхен не любит красивых метафор. Чонгук от них в восторге. — Никогда не пойму, как ты пьешь это, — говорит обладатель терновых ветвей на собственных ключицах и продолжает улыбаться. Обладатель же вечеринки, квартиры и чонгукова сердца только пожимает плечами и пьет — назло и вопреки. — Никогда не пойму, почему ты каждый раз приходишь, — звучит от бетонного мальчика, и он осушает остатки сладкого пива одним глотком, а затем облизывает сладкие губы. А за ним наблюдают глаза темно-карие, следят внимательно и, наверное, с вожделением — Тэхену боковым зрением видно плохо, а чувствовать для него с некоторых пор проблематично.       — Спрашивай меня об этом каждый раз, — в ответ, — и я с удовольствием буду отвечать, что причина только в тебе, капитан угрюмость. Уголки все еще сладких от пива губ немного приподнимаются, зато опускаются плечи — исчезает напряжение, до этого слишком тяжело оседающее на худощавом теле. Стакан оказывается на журнальном столике, потом туда же закидываются длинные ноги в свободно сидящих бежевых брюках. Тэхен откидывается на спинку кремового дивана и смотрит на человека-причину из-под длинных ресниц. Он знает, эти слова — очередная попытка посеять в его бетонном ограждении трещину. Он знает: каждое слово, каждый поступок, каждая секунда существования Чонгука — попытки. Этот парень упорный до мозга костей, умеет терпеть и все сносить: мало кто отважится набить терновые кусты прямо на тонких ключицах — слишком больно. Человек-причина боли не боится.       — Здесь полно твоих друзей, — замечает Тэхен, выбросив из головы тот факт, что он, в общем-то, сам их и пригласил. — А еще девчонок, готовых за тебя всерьез подраться. Удели время и внимание им.       Чонгук на это смеется, а затем, не стесняясь, ложится на диван, а голову свою с небрежно уложенными волосами укладывает Тэхену на колени. Бетонный мальчик к такому привык, для человека-причины не существует границ. А он, причина, смотрит снизу вверх, улыбается доверчиво и смахивает челку с глаз, чтобы обзор на лицо сверху — красивое, будто руками великого мастера вылепленное — был лучше. — Их я не люблю, — вкрадчиво, до мурашек по коже, — а вот тебя — да.       У бетонного изваяния мурашек не бывает, но пылинки оседают где-то в районе позвонков.       — В этом вся причина? — интересуется с привычным безразличием, и об эти стены из бетона любой другой непременно уже разбился бы. Столько стучаться — немыслимо, невозможно, невероятно, а обладатель терновых ветвей такой и есть — немыслимый, невозможный, невероятный.       До глупости влюбленный.       По глупости нелюбимый.       — В этом, — соглашается. — И в том, как упорно ты не подпускаешь меня ближе, но и не отталкиваешь совсем. Значит, у меня есть шанс, и это уже половина успеха.       Тэхену хочется рассмеяться от наивности, глупости, этой влюбленности и темно-карих глаз, глядящих с нежностью. Но он лишь усмехается и отводит взгляд.       На Чонгука смотреть — преступление. Надумает себе еще что-то в своей голове бесноватой, будет надеждами тешиться, а это никому не нужно. Бетонному мальчику точно не нужно. Все это — и любовь, и надежды. Ему бы спокойствия и чтобы пыль не сыпалась.       — Ты наивен, — а пыль все же сыплется.       — А ты красивый.       И замолкают оба, не зная, что еще добавить.       И молчат оба следующие минут пятнадцать.       Тэхен на гостей своих смотрит. На друзей, что веселятся и уже, видимо, перебрали, раз начали играть в карты на глупые желания; на целующиеся парочки смотрит и думает о том, что Чонгук его, наверное, тоже поцеловать хочет. Наверное, представляет, размышляет, фантомно чувствует и страдает от невозможности это исполнить, потому что Тэхен не хочет.       А не хочет, потому что знает — человек-причина целуется пьяняще, и губы у него на вкус, будто солнце, а, значит, тепло будет. Тэхен тепла сторонится. Вся его холодность в нем растает.       Откуда знает? Пробовал. Все по той же своей глупости еще во времена, когда называл себя цементом, из которого лепи, что хочешь. Из него и слепили впоследствии — вот этот кусок бетона, который ничего не чувствует и не хочет. Только колючей проволоки не хватает.

не привязываться не доверять не влюбляться

      Все еще актуально.       Актуально, потому что Чонгук все эти пятнадцать минут с него своих темно-карих глаз не сводит, лицо исследует и открытую шею, и то малое количество открытых участков кожи из-за джемпера с угловым вырезом. Смотрит, любуется, изучает, чтобы еще раз запомнить, в память себе впечатать и наизусть выучить.       Он глубоко дышит и, спустя эти молчаливые пятнадцать минут, вдруг прижимает ладонь к тэхеновой груди, широко растопырив пальцы, и замирает.       — Ты что делаешь? — спрашивает бетонный мальчик с едва различимым возмущением, а рука его тянется к чужому запястью, чтобы ладонь горячую с собственной груди убрать.       Человек-причина руку перехватывает и к своей груди прижимает — в то же самое место. Там у обоих, не посередине, чуть левее, бьются сердца, и Чонгук вновь замирает, словно прислушивается. А Тэхен замирает тоже и смотрит только на человека-причину, так беззастенчиво творящего всякие глупости вроде лежания на коленках у бетонного мальчика и этой широкой ладони на его такой же бетонной, как он сам, груди.       — Чонгук, уб…       — Тише, — перебивает этот самый Чонгук со своей глуповатой улыбкой. — Тише, музыка и так громкая, ничего не разобрать.       — Что ты пытаешься разобрать? — спрашивает нарочно громче, назло, пытается свою ладонь с чонгуковой груди убрать, а ему не дают.       И в какой-то момент кажется вдруг, что терновые ветви, опоясывающие молочные ключицы, сейчас обязательно обовьют его запястье и утянут за собой — прямо в выемку между этих самых ключиц, а там, кажется, и до самого Ада недалеко, потому что грудь человека-причины внезапно горячая, словно в ней пожары без конца и начала.       Кто-то должен тушить пожары. Тэхен, к счастью или сожалению, по натуре своей не спасатель.       — Ритм твоего сердца, — отвечают ему сдержанно и ладонь прижимают еще ближе, словно желая сквозь джемпер, кожу, грудную клетку просочиться. А там спасения нет, из бетонного заточения все равно не выбраться, а в груди — там, где сердце, — небезопасно. Чонгук все еще не боится опасности, и слава господу, пусть так. Это для Тэхена небезопасно, а он опасности боится, и от нее в том числе в своих бетонных джунглях прячется.       — Ты такой глупый, — бормочет Тэхен и отчего-то вдруг сам ритм чужого сердца улавливает. Неровный, аритмичный, но быстрый-быстрый и, наверное, оглушающий, стучащий где-то в висках. Прежде чем стать бетоном, Тэхен не раз ощущал это на себе.       — Влюбленный, — его заботливо поправляют и прикрывают глаза, будто бы наслаждаясь. — Так ровно бьется.       — Я не влюблен и не болен, — напоминает негромко. — С чего ему биться неровно?       — Тебе совсем-совсем плевать?       — Да.       Жестоко. Это жестоко для того, у кого по ключицам змеями извиваются терновые ветви, и даже они — это не так жестоко, как равнодушное «да», звучащее из губ, которые до посинения хочется целовать. Из губ, которые редко улыбаются и почти никогда не улыбаются ему, мальчику с терновыми ветвями на ключицах.       А для него — бетонного мальчика — вовсе не зазорно отвечать честно. Правда может быть жестокой, зато так, он думает, Чонгук скорее переживет свою глупую влюбленность, отстанет от его бетонных стен и бросит попытки их сломать и пробраться в грудную клетку.       Только вот один из них слишком наивный, а второй слишком упорный.       Первый слишком холодный, а второй до безумия влюбленный и в своей влюбленности разгоряченный.       Они молчат, а на фоне — музыка, разговоры, крики, звон бутылок и заливистый смех кого-то из друзей. Они молчат, а вокруг — мягкий желтый свет, кремовые шторы и диван в тон к ним. Они молчат, а внутри — глухой бетон и оглушающие взрывы новых планет, еще никем не открытых.       Они молчат, а под ладонями — ровно бьющееся и запинающееся на каждом ударе.       — Хен?       Тэхен опускает взгляд, а Чонгук смотрит на него так же, как и всегда — доверчиво, с нежностью и вожделением. И ничего-то его не берет. Ни за что от своего не отступится.       А Тэхен, Чонгук уверен, это его. Вот так просто, без красивых слов и лишнего пафоса.       — Что еще?       Бетонный мальчик делает вид, что устал, хотя, может быть, это и правда, пусть ему уставать даже стыдно. От чего? Это Чонгук вот должен уставать, да. Безответно любить — та еще работенка.       — Давно хочу спросить, — мнется недолго, и пальцами ткань бежевого джемпера слегка сжимает, — почему ты меня всегда приглашаешь?       Человек-причина.       Причина пятничных вечеринок.       Причина, которую Тэхен боится признать.       Бетонная пыль оседает на кончиках бетонных пальцев.       Терновые ветви обвивают тонкое запястье, утаскивая, привязывая, не пуская.       Человек-причина думает, что ему кажется, когда сердце под его ладонью вдруг пропускает удар и спотыкается.

не привязываться не доверять не влюбляться

      — Я скачал последнюю часть «Мстителей». Давай посмотрим вместе? Придешь ко мне сегодня?       — Зовешь на свидание?       — Нет, от свидания ты бы отказался. Просто фильм, как друзья. Все друзья так делают.       Тэхен забывает напомнить себе, что так делают те друзья, среди которых никто ни в кого не влюблен, а потому опрометчиво соглашается, думая, что разнообразить скучные выходные было бы весьма неплохо. И он идет субботним вечером к Чонгуку с попкорном и пивом, как полагается друзьям.       А потом они смотрят фильм, непринужденно разговаривают, Чонгук едва ли не пускает слезу, когда умирает Черная Вдова, приговаривая, что это чертовски трогательная сцена, а Тэхен — бесчувственный булыжник, раз ему настолько плевать. Ему в ответ хмыкают и спорят. Тэхен вообще-то не каменный, он бетонный. А это существенная разница.       Когда фильм кончается, время близится к полуночи, и обладатель терновых ветвей — теперь уже Тэхену они кажутся узами — разваливается на собственной огромной кровати и хлопает ладонью по месту рядом с собой. Бетонный мальчик не отказывается, но держит дистанцию, допивая свое сладкое яблочное пиво вприкуску с не к месту соленым попкорном.       У Чонгука комната типичного студента архитектурного отделения, потому что всюду рисунки, скетчбуки и творческий беспорядок. У него в брови пирсинг, волосы небрежно уложены, а на ключицах, выглядывающих из-под ворота просторной белой футболки, узоры терновых ветвей — обвивают, змеями вьются и благо, что не колючие и просто рисунки. Чонгук в домашних спортивных штанах и все равно красивый, уверенный, сияющий, он улыбается, складывает руки в замок за головой и рассуждает о чем-то непонятном.       Бетонный мальчик слушает, но не вникает. Человек-причина говорит что-то о планетах и о звездах, еще о Вселенной и о том, что читал где-то, будто звезды — это слезы ангелов. Сам же с этого смеется, рассуждает, что глупо, ведь звезды — это просто облако из газа и пыли, и все это простая физика, какие там ангелы. Чонгук в пух и прах разбивает все мифы, все объясняет наукой, а Тэхен никак в толк взять не может, что с этим парнем не так.       Обладатель терновых ветвей рассуждает о сложном, не верит в Бога, считает, что все возможно объяснить научным путем, стоит только изучить информацию, а потом твердит о какой-то любви, и ни слова о том, что это просто гормоны, химические реакции организма, а не что-то там воздушно-возвышенное.       Странный этот Чонгук — вот какой вывод делает Тэхен.       — Расскажи о любви, — и все же не удерживается от глупой просьбы.       — Что рассказать? — Чонгук оживляется, и у него глаза блестят пуще прежнего.       Странный.       — Скажи, что это химическая реакция. Расскажи подробнее про каждый вырабатываемый организмом гормон. — Тэхен глотает яблочное пиво и закидывает в рот соленый попкорн. — Потом примени эти знания к себе и уясни, что любовь пройдет, и это вовсе не волшебство.       Бетонный мальчик жесток ровно настолько же, насколько красив, а для Чонгука он красив бесконечно. И пусть слова его каждый раз больнее тысячи татуировок на ключицах — самой, кажется, болевой точке на чонгуковом теле — любовь его все стерпит.       Глупый Чонгук.       Странный и глупый — сочетание опасное. Как только Тэхен в этой опасности умудрился оказаться?       — Ты неправ, хен, — возражают бетонному мальчику с такой же бетонной уверенностью. — Так рассуждают те, кто в любви думают головой. Попробуй думать сердцем, тогда ты поймешь.       Чонгук все еще улыбается, а Тэхен крепко задумывается и даже про пиво свое забывает.       — Разве это не странно? — бетонный мальчик пускается в рассуждение и подбирается весь на чужой кровати, которая вся пропахла хозяином — стиральным порошком, резким одеколоном и грифельными карандашами. А еще уверенностью, упертостью и… получается, что любовью. — Правая рука в большинстве случаев главенствующая, ведущая. Мы говорим, что люди правы или неправы в каких-то суждениях. Правый по умолчанию верный и важный. И даже правое полушарие мозга отвечает за чувства и образы. А вот сердце у нас с левой стороны, и ты утверждаешь, что я неправ.       Бетонный мальчик позволяет себе улыбку, уверенный в своих размышлениях, но у его оппонента в руках, кажется, самая настоящая кувалда, которой он раз за разом ударяет — правда, все еще бережно, чтобы ненароком не сломать.       — Глупости, — звучит в ответ короткое. — Это никак не связано. Левое полушарие отвечает за логику и анализ, так? Если следовать твоим рассуждениям, то логика априори неверна, а анализы не дадут правильной информации. Но это не так, ты и сам понимаешь. Любовь есть любовь, хен, в ней нет логики и науки. Это просто чувство.       — Просто? Не уверен, что любовь — это просто. Уж ты-то должен согласиться.       — Я не жалуюсь. Мне нравится любить тебя и думать, что когда-нибудь я смогу до тебя достучаться, и ты ответишь мне взаимностью. Но пока тебе нравится считать, что сердцем нельзя думать, потому что оно слева, я просто побуду рядом и подожду, пока ты одумаешься.       У Чонгука улыбка светлая и мягкая, добрая даже. Бетонная пыль опускается по позвоночнику, и Тэхен едва сдерживается, чтобы не передернуть плечами.       Он привык к признаниям. Они оба привыкли к этой откровенности друг с другом, где один раз за разом говорит о любви, а второй снова и снова не принимает и отрицает. И этот второй, который привык, иногда чувствует себя невыносимо странно от таких разговоров, и кажется почему-то, что это он тут глупый и ничего не понимает.       А, знаете, может быть, так и есть, но кто ему судья? У него и есть разве что эти бетонные стены, которые он сам возвел, да мальчик с терновыми ветвями, отчаянно в них бьющийся без права на вход и выход. Застрял где-то посередине, не может выбраться и стучит, стучит, стучит.       А пыль крошится, крошится, крошится.       Тэхену начинает казаться, что его бетон по этой крошке разберут.       — Ты же знаешь, что дело не в том, что я думаю, — говорит Тэхен, вспоминая про яблочное пиво, — и не в том, как я отношусь к тебе.       — Знаю, — подтверждают ему, — поэтому терпеливо жду. Ты всего один раз ошибся, хен, мог бы и дать шанс кому-то еще. Это необязательно должен быть я, конечно, но, ты знаешь, я был бы признателен за возможность.       Улыбка во все тридцать два добавляет ребячества лицу человека-причины, и Тэхен позволяет себе усмехнуться, но прячет улыбку за горлышком стеклянной бутылки. Отчего-то Чонгук сейчас выглядит слишком домашним, слишком уютным, и это уже не тот парень из университета, перед которым толпа расступается, когда он идет по коридору. Нет, сейчас он — юный мальчишка с ребячливой улыбкой и растрепанными волосами, в футболке на пару размеров больше и немного покрасневшими глазами от переживаний за супергероиню с русским именем Наташа.       У него все еще терновые ветви на ключицах, все еще обвивают тонкие тэхеновы запястья, все еще тянут, а он, глупый, сопротивляется, прячась за своим бетонным укрытием. Чувствует, как все крошится, как пыль осыпается, как он сам рассыпается, но все еще держится.       Не упадет.       Не доверится.       Не сломается.       — Тебе совсем не страшно так любить? — интересуется с любопытством, рассматривая пирсинг в брови. — Очерствеешь, как и я.       — «Трус умирает много раз до смерти, а храбрый смерть один лишь раз вкушает», — декламируют с самым серьезными выражением лица, а потом вновь улыбаются. — Слышал такое?       — Ты цитируешь Шекспира? — и удивленно так, что даже ресницы трепещут.       — Ты слышал, — Чонгук пожимает плечами. — Я думаю, что страх — самая ненужная вещь, данная человеку. Если всего бояться, то и жить незачем. Можно умереть от страха еще в начале.       Тэхен готов от страха умереть прямо сейчас.       Терновые ветви тянут, тянут, тянут. А сил сопротивляться все меньше, меньше, меньше.       — Ладно, романтик, тогда расскажи о любви, как о воздушно-возвышенном, — просит бетонный мальчик, ставя бутылку на тумбочку. Устраивается удобнее на чужой кровати, голову опускает на пуховую подушку и едва заметно тянет носом, принюхиваясь. — Чем твоя любовь пахнет?       — Яблочным пивом, — очевидно, — звездной пылью, — необычно, — осенью, — неожиданно.       — Почему осенью?       — Я полюбил тебя осенью.       И слушать почему-то бетонному мальчику нравится — настолько, что он расслабляется в чужой кровати позволяет себе прикрыть глаза.       — А звездной пылью почему? Ты даже не знаешь, как она пахнет.       — Думаю, она пахнет, как ты.       Глупый Чонгук. Наивный обладатель терновых ветвей.       Как же ты эти стены бетонные рушить собираешься, такой одновременно нежно-воздушный и серьезно-сосредоточенный?       — Яблочным пивом, что ли?       — И осенью.       — Какой-то замкнутый круг.       — Жизнь и есть замкнутый круг. Всегда возвращаешься к началу.       Бетонный мальчик уже и не знает, где именно его начало. Наверное, там где-то, у подножия стен, что он так старательно возводил, чтобы не чувствовать.       — Я не думал об этом. Расскажи.       И Чонгук рассказывает.       Он вещает о вечной гонке по замкнутому кругу и о том, что из нее невозможно выбраться. Говорит, что мы всегда возвращаемся в разные начала — начало года, начало осени, начало пути. Человек-причина считает, что конца в жизни нет и даже когда человек умирает, это приводит его в начало — начало нового пути. Сумасшедшая гонка не прекращается, люди не останавливаются, из этого невозможно выйти.       А Тэхен слушает.       Внимательно, он вникает в суть и даже отвечает моментами, чувствуя, как на плечи усталостью наваливается сонливость. Пару раз зевает, несколько раз трет глаза.       Когда Чонгук вновь начинает рассказывать о любви, сначала обуславливая ее химическими реакциями, а затем разбивая эту теорию в пух и прах, Тэхен чувствует, что засыпает. Он не хочет, цепляется за остатки реальности, но когда ладонь человека-причины — теплая и широкая — опускается на его волосы, сон берет свое.       Бетонный мальчик засыпает, чувствуя, как на пальцах оседает пыль — не звездная, конечно, — а терновые ветви обнимают и прячут шипы.       Отчего-то спокойно.       Почему-то не страшно.       Говорят, уснуть при другом человеке — значит, довериться ему.

не привязываться

не доверять

не влюбляться

      А потом, уже ближе к середине зимы, в декабре примерно Тэхен ловит себя на том, что смотрит на розовые губы человека-причины, изучает взглядом узоры терновых ветвей, а после — запястья и широкие ладони. Бетонный мальчик нарекает Чонгука своим палачом и спасателем, когда стена, возведенная годами ранее, дает трещину прямо посередине.       В декабре Тэхен отчаянно цепляется за эту трещину, ищет пути отступления, спасения, бьется в попытках выбраться из терновых ветвей, так крепко его удерживающих, и не замечает, как только пуще запутывается и как трещина в бетонных стенах извергает пыль — все еще не звездную.       Когда Чонгук пропадает на полторы недели из поля зрения, Тэхен начинает скучать. Терновые ветви, опоясывающие теперь его запястья, тянут его к обладателю, владельцу, хозяину, а бетонный мальчик не может пошевелиться из собственного упрямства, желания не чувствовать, попыток склеить трещину канцелярским скотчем, медицинским пластырем. Перебинтовывает на скорую руку, не находит цемента, чтобы трещину залатать и молится — всем богам молится, чтобы его не крушили, не рушили, не… любили.       А потом понимает вдруг, что если человек-причина совсем-совсем исчезнет, и любовь его если исчезнет, то трещина расползется, сама его разрушит, поглотит, а потом выплюнет — пережеванного и тогда уже точно никому не нужного.       Когда Чонгук возвращается, город заносит сугробами, а кое-где слякотью. И если он — белый снег, мягкий, крупными хлопьями излучающий волшебство, то Тэхен — застывшая от холодов грязь, прежде бывшая слякотью, оседающей на подошве чужой обуви. И пусть так, господи, бетонному мальчику не привыкать уже.       Ему привыкать теперь только к мысли о том, что себя не уберег, что стены его бетонные крушатся, крошатся, сносятся. Подобно Титанику, столкнувшемуся с айсбергом, Тэхен сталкивается взглядом с темно-карими глазами и тонет. А бетон его тянет ко дну с немыслимой силой, и он уже не барахтается в спасении. Задохнется, утонет — тогда точно никаких вам чувств и гулко стучащего сердца.       Как же он ошибается, господи, знал бы — выплыть пытался.       Когда они с Чонгуком встречаются, Тэхену хочется отчего-то его обнять, спросить избитое «как дела?» и «где ты был?». А потом добавить все с тем же ровно бьющимся сердцем глупое «я так скучал по тебе» и «без тебя было пусто».       Какие-то полторы недели, а бетонному мальчику и правда пусто, пресно, никак.       Но вместо всех этих слов, вместо объятий, которым Чонгук был бы, несомненно, рад, Тэхен только дежурно здоровается и садится на свой кремовый диван в своей квартире, и все повторяется.       Пятница. Вечер. Человек-причина. Бетонный мальчик. Яблочное пиво. Рюмка текилы.       Разница только в том, что отсутствует толпа людей, нет громкой попсовой музыки, свет приглушен чуть больше, а бетонных преград стало чуть меньше. Терновые ветви скрыты за черным свитером с высоким горлом, а Тэхен видит их на своих запястьях, и тянутся они к ключицам, скрытым под шерстяной одеждой. Тянутся и тянут, тянут, тянут.       И вместо бетонного мальчика, человек-причина, своих желаний и любви своей не боящийся, лавину вопросов на Тэхена обрушивает и запечатывает в конце смелым:       — Я так скучал по тебе, хен.       А трещина растет, растет, растет.       Терновые ветви утягивают, утягивают, утягивают.       А Чонгук рассказывает сам, как ни в чем не бывало, пусть его и не просили, что был в гостях у друга, отмечали день рождения, и его там пытались свести с какой-то девицей чуть помладше и немного глупее, а он во всеуслышание сказал, что любит уже и, хоть безответно, счастлив все равно. Бетонный мальчик собственной пылью давится, задыхается, кашляет — внутри, конечно, снаружи сохраняя холодное спокойствие и отстраненное выражение лица.       От человека-причины пахнет снегом и морозом, свежей выпечкой и этими терновыми ветвями, что обвивают ключицы, скрытые под шерстяным свитером.       От Тэхен пахнет только бетонной пылью и канцелярским скотчем, который теперь отслаивается, подтверждая свою ненадежность.       — Если, — бетонный мальчик запинается, рассыпается, тянется, — если дам тебе шанс, заставишь меня почувствовать?       Человек-причина удивляется, глаза свои огромные распахивает, а потом улыбается и ближе двигается, чтобы терновые ветви еще пуще вокруг чужих запястий сплелись и обнимали ласково, трепетно.       Бетонный мальчик сам своему палачу и спасителю ржавый гвоздь в широкую ладонь вкладывает, а в глазах немая просьба зачеркнуть, вычеркнуть, выскоблить.       — Я не сделаю больно, — хриплым шепотом по бетонным стенам, теплой ладонью по тонким пальцам, — не обижу тебя, хен. — Пальцы сплетаются, терновые ветви связывают накрепко.       Терновые ветви, говорят, нельзя разорвать. Если попытаться, они выпустят шипы, ужалят, уколют, до крови измучают, кожу в пыль сотрут — не бетонную и не звездную. Больно будет немыслимо, а обладатель терновых ветвей это знает, но связать себя ими с бетонным мальчиком не боится. Человек-причина не страшится боли.       Человек-причина страшится одного только — что бетонные стены никогда не сломаются.       — В тот раз, — Тэхен сглатывает, глаза на переплетенные пальцы опускает и смотрит, — когда ты меня целовал, было очень тепло. Ты любил меня тогда?       У Тэхена губы блестящие от сладкого пива, у Чонгука в ушах звенит от желания собственными губами собрать ту сладость.       — Тогда еще нет, — звучит в ответ. — Это было лето, август. Я полюбил тебя в сентябре.       — Тогда поцелуй меня сейчас, чтобы я почувствовал, — глухая просьба с опущенными вниз глазами, тенями от ресниц, ложащимися на фарфоровые скулы, с терновыми ветвями, опоясывающими ладони, пальцы, запястья. — Я ведь… я тоже скучал.       Следом — поцелуй, чтобы скрыть чужие пылающие щеки, смущение и лицо, впервые без маски холодности и безразличия. Губы к губам, руки к рукам, судорожный выдох бетонной пылью, и пальцы, путающиеся в черных волосах, всегда модно подстриженных, но небрежно уложенных.       Губы со вкусом яблочного пива, сладкие, мягкие, податливые. Человек-причина сладость собирает кончиком языка, чтобы потом отдать ее бетонному мальчику — тем же путем, через кончик языка. Терновые ветви сплетаются между тел, опоясывают шеи, плечи, просачиваются через губы, накрепко связывая и все еще тянут, тянут, тянут, чтобы прижаться поближе, целовать поглубже, чтобы пыль по пояснице мурашками — на этот раз, кажется, звездная.       От Чонгука пахнет морозом, свежей выпечкой и терновыми ветвями.       От Тэхена — только любовью, сладостью яблочного пива и еще раз любовью, осенью, звездной пылью и, господи боже, снова любовью.       А потом — короткая вспышка, подобная крошечному взрыву в одном из коридоров бетонного лабиринта. Не ослепляет, не делает больно, не рушит, не крошит, только трещину в бетонной стене еще больше делает.       Мимолетная вспышка, яркая, ослепляющая. Она где-то в районе солнечного сплетения, куда терновые ветви дорогу проложили, где подушечки чужих пальцев свои следы оставляют через ткань серого джемпера. Там, где заканчивается реберный счет, что-то взрывается, оглушительно и с грохотом, что-то рождается.       Вспышка салютами, брызгами, звездной пылью, планетами, галактиками, созвездиями. Терновыми ветвями. Чужими теплыми губами. Горячими губами. Чужими широкими ладонями. Бетонными тонкими пальцами. Салютом, салютом, салютом.       Звездочки перед глазами пляшут, танцуют. Бетонная пыль оседает на кончиках пальцев. Звездная пыль оседает на дне легких.       Всего на мгновение, а потом — тепло и терновые ветви. Чужие влажные губы. Язык и сладость яблочного пива.       Потом — глаза в глаза и с тяжелым дыханием. Бетонный мальчик хватает чонгуково запястье и к своей груди прижимает. Из-под ресниц смотрит и сглатывает. А терновые ветви все вьются, все тянут, тянут, тянут.       Сколько можно?       — Немного быстрее, чем обычно, — шепотом замечают, пальцами сжимая ткань серого джемпера, а потом вперед подаются и мажут губами по скуле, не сдержавшись.       Бетонный мальчик чужую ладонь еще ниже спускает — туда, где минутой ранее салюты, салюты, салюты, а потом — звезды, галактики и Вселенные.       — У меня вот здесь, — тяжело дышит, гулко сглатывает, — взорвалось что-то.       Человек-причина улыбается, взглядом снова рассказывает, как много, как сильно, как долго и так до бесконечности. Признание, признание, признание. И ему признаются сейчас тоже — взглядом, ладонью на солнечном сплетении, дрожащими уголками губ, красными от поцелуя губами, влажными от поцелуя губами, звездной пылью, бетонной пылью, ржавым гвоздем в руке палача и спасителя.       — У тебя там, — все еще шепотом, все еще доверчиво, глупо, осознанно, — Вселенные. Я люблю каждую из них.       А дальше бетонный мальчик сам целует, сам Вселенные выпускает, делится звездной пылью, бетонной пылью, и они между губ, на языках вкус этот смакуют. Пальцы по коже гуляют, терновые ветви — за ними. Пальцы в волосах путаются, терновые ветви — тоже.       А бетон крошится, крошится, крошится. И пыль под ногами остается, оседает слоями, в воздухе на свету переливается.       Губы влажные, пальцы теплые. И снова вспышка, снова в солнечном сплетении, снова галактики, планеты, звезды, Вселенные и черт знает, что еще. Снова тепло, горячо, обжигающе ласково, трепетно, нежно. А потом — еще раз, чтобы до исступления, истомы, глухого выдоха, языка, скользящего по кромке зубов, нижней губе. И опять — яблочное пиво, бетонная пыль. Для человека-причины не придумать сочетания лучше.       Для бетонного мальчика теперь, кажется, тоже.       Бетонные лабиринты сдаются, стены крошатся, от них со временем, наверное, ничего не останется. Терновые ветви обнимают, ласкают кожу, теряются в волосах, и на них звездная пыль рассыпается, чтобы после засиять и все заново — звезды, планеты, галактики, Вселенные в солнечном сплетении.       Ржавый гвоздь в руке палача и спасителя.       Бетонный мальчик в его руках, губах, дыхании плавится, растворяется, крошится.       Ржавым гвоздем на бетонной стене — зачеркнуть, вычеркнуть, выскоблить:

не привязываться не доверять

не влюбляться