Время — песок

С самого утра в рабочую палатку Бориса заглянул генерал-полковник Пикалов с тубой в руках. Бросил на стол фуражку, тубу, сел напротив и закурил. — Оцепили по периметру десятикилометровую зону, Борис Евдокимович, — сказал он. — Принес вам карту. — Благодарю, — отозвался Борис, поднимая глаза от бумаг — он составлял отчет для Москвы. — Постойте, что с вашей прической? Военный бобрик Пикалова стал как будто еще короче. — Поступило распоряжение брить голову, — усмехнулся Пикалов. — А также усы, бороды — всё долой. — Я ничего не знаю. Откуда распоряжение? — От Валерия Алексеевича. — Ерунда какая-то, — сказал Борис, доставая из тубы карту и разворачивая ее на столе. — Он вам сам расскажет, — отозвался Пикалов. Кажется, у него больше не осталось никаких дел, но он неспешно курил и поглядывал на Щербину. — Кстати, я хотел забрать часть бойцов генерала Антошкина на дезактивацию территорий, прилегающих к станции. Это не в ущерб работе с реактором… Я согласую с Валерием Алексеевичем? — Да-да, конечно, — кивнул Борис. Он вполне доверял Легасову в организационных вопросах, где тот всякий раз проявлял себя вполне разумно. Пикалов хлопнул себя по коленям, поднялся и взял фуражку. — Скажите, Борис Евдокимович, — начал он, остановившись в дверях. — В тот день, когда вы прибыли на место аварии… Вы действительно пролетели над реактором? Бориса насторожило выражение его лица. — Да, а в чем дело? — спросил он. Пикалов пожал плечами. — Я впечатлен, — признался он. — Это был большой риск… И большая доза. С этими словами он ушел, оставив Бориса в недоумении. *** Военный лагерь наполнился шумом техники — в город отправлялись поливомоечные Белазы, присланные из Минска для дезактивации улиц и фасадов зданий: часть Припяти по-прежнему была недоступна для работы из-за того, что радиация там доходила до отметки в тысячу кюри. Кроме того, в районе станции погиб большой участок леса — деревья теперь стояли рыжие, иссохшие, будто покрытые ржавчиной. На них, как и на реактор, скидывали с вертолетов смеси, изготовленные в лаборатории Легасова. Борис направлялся на переговорный пункт с отчетом, когда Белазы, выстроившись в колонну, начали движение из лагеря к станции. Грунтовая дорога пылила. Борис остановился на обочине, будто провожал их на войну. Вслед за ним на шум явился Валерий. — Хорошие новости, — сообщил он, перекрикивая рев моторов. — Судя по последним данным, активные процессы в реакторе мы остановили. Сообщите в Москву? Можно начинать расчистку крыши машинного зала от графита. — Закажу бульдозеры, — кивнул Борис. Шум техники и отсутствие поблизости свидетелей сделали сейчас пятачок перед лагерем подобием нейтральной полосы. Здесь можно было бы поговорить о чем-то важном. Например, о том, как продвигается легасовское неофициальное расследование причин аварии. — Что за инициатива со стрижкой? — спросил вместо этого Борис. — Генерал-полковник сказал, будто это ваша идея. — Ни о каких стрижках я не говорил, — возразил Валерий, хмуро глядя на клубы пыли, поднятые автоколонной. — Речь шла о том, чтобы бриться наголо. — Час от часу не легче… Зачем это? — Я же объяснял на заседании у Горбачева, — напомнил Легасов. — Из-за изотопов йода 131 и 134. Они накапливаются в организме. Вытесняют естественный йод и разрушают щитовидную железу. Для всех, кто остается здесь, я ввел обязательное бритье головы и лица, а также ношение шапок… и респираторов, — добавил он. Борис сразу представил, как нелепо будет выглядеть обритым наголо, и поморщился. Мало того, что у него и так последовательно отбирали все атрибуты его статуса — дорогое пальто, галстуки, пиджаки, запонки… Заставили одеться в безликий костюм цвета хаки… Теперь еще и это. — Вы сами не носите респиратор, — сказал он Легасову. — Сбрить волосы все же придётся, — не повелся на подначку Валерий. — Ни за что! Кто после этого меня станет слушать? — Наденете шапку. — Я о Москве. Кто станет меня слушать — там? — Станут. И вы обещали со мной во всем соглашаться. — Обещал, — подтвердил Борис. — Но речь не шла о том, чтобы изуродовать себя. — Это вопрос вашей жизни, — перебил Легасов серьезно. — Нужна помощь? — Обойдусь, — пробурчал Борис. — Вы идете? Сделал шаг и обернулся. Легасов продолжал неотрывно смотреть на дорогу, будто за каждой пылинкой ему виделся поток радиоактивных частиц. Ветер теребил его волосы — разбивал на отдельные прядки красивую волну над его лбом. Борис вздохнул. Ему вдруг почти до слёз стало жалко — не себя, а эту рыжую непослушную легасовскую прядь. Легасов догнал его у ворот лагеря, на ходу доставая из кармана такой же, как у Бориса, куртки, сигареты и спички. Борис посмотрел неодобрительно, как он закуривает. — Спешите на тот свет? — Как и все здесь, — равнодушно сказал Легасов. — Что вы имеете в виду? — Мы здесь уже пять дней. Каждый день мы получаем дозу выше 25 биологических эквивалентов рентгена. Это я еще не говорю о полёте над реактором. — Вот заладили!.. Постойте, — Щербина вдруг по-настоящему вгляделся в лицо Легасова. — Вы серьезно? Легасов уронил сигарету и даже не заметил этого. Изумление в его взгляде сменилось мрачной обреченностью: — Борис, вы, вообще, представляете, как на живые организмы воздействует радиация? — Легасов снял очки и потёр глаза. Борис молчал. Легасов продолжил: — Когда реактор разрушился, из него вырвалось активное вещество. Пока не могу сказать, в каком объеме. Но, чтобы вам было понятно, каждый час здесь как будто взрывалась бомба, эквивалентная… двум взрывам в Хиросиме. Мы прилетели через двадцать часов после аварии — значит, сорок бомб. — Неужели…. всё это настолько серьезно? — ошалело спросил Борис. — А вы как считаете? Я своими глазами видел цифры — там было пятнадцать тысяч рентген. — Как вы могли видеть, если на борту не было дозиметра? — начал Борис и внезапно понял: — Вы были там. Вы были на станции, вместе с Пикаловым. Вот почему вам не нужна была карта. Вы знали, где эти склады. — Да, знал, — сказал Легасов. — Нужно было учесть все варианты. Вы тогда не слишком нацелены были сотрудничать… — Постойте, — отмахнулся Борис. Он вдруг разом вспомнил все мелочи, которым не придавал значения прежде, — раздражающую манеру Легасова не носить респиратор, его истерику по поводу эвакуации жителей города, утренние слова Пикалова про высокий фон… И он, наконец, нашел то, что искал, и повторил: — Постойте. Что же получается, я… убил… нас? — Нас убила радиация, — устало возразил Валерий. Он не смотрел на Бориса и не спешил надевать очки, словно вообще ничего не хотел видеть. Борис схватил ртом воздух — отравленный воздух, но другого здесь не было. — Когда мы умрем? — спросил он. Легасов повернулся к нему, смерил испытующим взглядом и снова отвел глаза. — У нас не больше пяти лет. — И что это будет? — Рак, — выдохнул Легасов. — Хотите знать подробности? — Я знаю подробности, — ответил Борис, вспомнив последние месяцы Раи. Смерть стала для нее избавлением. Неделями она непрерывно призывала ее, корчась в судорогах боли, которую не заглушали никакие лекарства. Он и предположить не мог, что его самого может ждать похожий финал. Все тело сразу налилось тяжестью, как будто он в одночасье постарел на много лет. — Куда вы? — окликнул его Легасов. Борис не ответил. Он не хотел сейчас ни с кем говорить, никого видеть и слышать. Просто шел, не разбирая дороги, шел долго, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь, пока не достиг границы зоны. Колючая проволока тянулась в три ряда влево и вправо от него, уходила за горизонт. Тяжело дыша, то и дело срываясь на рык, он бросался на ограду и лишь зря ранил о проволоку ладони. Связь с миром людей для него как будто в одночасье нарушилась — он чувствовал себя зверем, попавшим в капкан, из которого было не выбраться. *** Борис не помнил, как возвратился в лагерь. Может, кто-то подобрал его и доставил обратно. Может, он сам дополз, цепляясь израненными руками за развороченную землю в комьях мха и еловых иголках. Потом врач обрабатывал и бинтовал ему руки. Это он тоже смутно помнил. Кто-то принес и поставил перед ним бутылку водки и стакан. Один. Вот так, в одиночестве ему и напиваться, и умирать. Впрочем, нет, в лазарете была толчея. Где-то на периферии сознания он слышал голос Антошкина, раскатистый, но тревожный. — У нас во взводе кровехаркания начались, — говорил он. — Двое ребят сегодня с утра, и днём — третий. — Снимайте всех со смены, — журчала неторопливая речь доктора. — И сразу ко мне. — А это надолго? — возражал Антошкин. — У меня каждый боец на счету. — Да что вы, какие они теперь бойцы. Они теперь пациенты. Борис вздрогнул и очнулся. Он был в своей палатке, со стаканом в руках. Бутылка водки стояла початой. Он осмотрел себя — ни бинтов, ни ран, ни грязи на защитном костюме. Кажется, он что-то спутал. Руки он поранил в Финляндии. И там же получил контузию, о которой его спрашивал Легасов. Он не нашел ничего лучше, чем плеснуть себе водки и выпить залпом. Горло обожгло, в груди потеплело. Отчаяние стало отступать. Таков уж он был — не умел долго скорбеть, даже по себе самому. Сразу захотелось общества, человеческого участия. Подхватив бутылку и стакан, он выбрался наружу и пошел к Легасову. *** — Мне жаль, — сказал Легасов. — Я должен был догадаться, что вы не вполне понимаете всю опасность. Должен был еще в первый день сказать вам всё это. Они уже ополовинили бутылку. Второго стакана в лаборатории не нашлось, и Легасов пил водку из кофейной чашки с надписью «Ресторан». — Это все моя вина, — возражал Борис. — Я был самонадеян… Поделом мне. Но вы… вот что самое страшное… вы, лучший человек, которого… кого я знаю, — язык его заплетался, — тоже оказались в это втянуты. Я вечно так… я всегда как будто… как паршивая овца! — Борис, — мягко начал Легасов, но Щербина нетерпеливо вскинул руку. — Не перебивайте! Вы как-то спросили меня, что я не поделил с Шарковым… То, что я расскажу, вам не понравится, Валерий… Нет, не понравится… Но вы поймете, кто я, — он остановился, чтобы набрать в грудь воздуха. Слова вылетали сами, больше не сдерживаемые барьером стыда. — Шарков… В юности он был очень красив, глядя на него, нельзя было и помыслить, что он может быть жестоким и хитрым. У него были правильные тонкие черты, синие глаза, и весь он был словно пружина. Такой энергичный, во всем первый, всегда в белоснежной отглаженной рубашке, всегда уложенные волосы… Образованный, целеустремленный… Но детство его прошло в тени брата, сидевшего по уголовной, и он хотел отделаться, избавиться от этого пятна. В пятнадцать он сменил имя и фамилию, удрал из дома. Поступил в институт права. Он казался мне тогда таким смельчаком… Я думал — вот хозяин собственной судьбы. Блеск и мишура… они меня ослепили. Лишь теперь я понимаю — истинный хозяин своей судьбы — тот, кто принимает ее, а не бежит… Позже я узнал, что он профессионально играл на чужих слабостях. Использовал всех, ничем не гнушаясь: спаивал, соблазнял, предавал… Но сам уже слишком крепко к тому времени увяз в отношениях с ним… — Борис налил себе еще, выпил в один глоток, поморщился и продолжал: — В конце концов, он сам решил избавиться от меня. Уговорил ехать в Сибирь на комсомольскую стройку. А потом отозвал свое заявление — и я поехал один. Провел там два года, после началась война… Шарков снова всплыл через некоторое время, но уже не имел на меня того влияния… Сам я едва ли смог бы порвать с ним. Ведь я знал его тайну. А он… знал мою. Он утянул бы меня на дно. — Почему на дно? — не понял Легасов. — О чем вы говорите? — Он был мне как брат! — Борис едва не всхлипнул от вновь нахлынувшего чувства отвращения к себе самому. — Он был даже ближе. Только это не было чистым, высоким братством, нет, — добавил он, лихорадочно блестя глазами, и схватил Легасова за руку. — У нас была… связь. Соитие. Совокупление. Называйте как хотите. Это происходило много раз. Так он утверждал свою власть надо мной и держал меня на привязи. — А чем это было для вас? — спросил Легасов. Борис на секунду как будто протрезвел от понимания, что вручает ему свою самую грязную тайну, — и что это неправильно… но уже неотвратимо. — Мы были молодые. Много говорили о будущем. У него всегда был на всё ответ, имелись наготове красивые слова. Это притягивало. Я верил, я хотел верить. Хотел строить будущее, без голода, без разрухи и войны, потому что мы сильно голодали. Мне казалось, мы сможем, нам по плечу. Мне казалось! А он просто говорил слова, чтобы делать карьеру… Испоганил все самое лучшее, что бывает между людьми — дружбу, любовь… — он закрыл глаза рукой, тяжело опираясь на стол. — Когда я понял, какой он, — во мне сломалось что-то. Мне и всё, во что мы верили, стало противно, и я сам. Как будто я больше не достоин был делать что-то важное. Он выпил еще и с тяжелой головой уставился на Валерия. — Вы всё ещё здесь, — сказал он хрипло. — Вас не шокирует то, что я рассказал? — С чего мне судить вас? — пожал плечами Легасов. — Я ученый, а не политик. Я привык иметь дело с фактами, без оценочных суждений. — Факт здесь всего один. Я такая же дрянь, как и он. — Вы не дрянь, — сказал Валерий. В бутылке оставалась водка, но он решительно завинтил крышку и отодвинул ее подальше. — Вот те факты, что я вижу: вы воевали, строили... Работали. И сейчас тоже не прячетесь у себя в кабинете, за спинами исполнителей. Вы не побоялись остаться в самой горячей точке планеты, там, где больше всего нужны. Защищаете людей и рискуете своей жизнью. Вы снова на передовой, Борис. И Щербину вдруг отпустило, совсем. Он обнаружил, что вновь способен дышать. Как будто сбросил с себя старую кожу, а вместе с ней и все то, что нёс на своих плечах годами. — Дайте закурить, Валерий, — попросил он. Новообретенная свобода билась в груди, и от неё было больно и сладко. Именно в этот момент он впервые задался вопросом, посмеет ли хоть когда-то сказать Легасову, как счастлив просто быть рядом с ним — с тем, кто не страшится стоять на свету?