Время — песок

В конце августа, сразу после конференции МАГАТЭ в Вене, Борису пришла повестка в суд. Его вызывали свидетелем по делу Чернобыльской аварии, где директору станции Брюханову, главному инженеру Фомину и его заместителю Дятлову вменяли обвинения в нарушении техники безопасности и злоупотреблении служебным положением. Судебный процесс проходил в Чернобыле, в доме культуры, — одноэтажном здании, похожем на барак. Побелённый известью, с высокой треугольной крышей, он разместился на тихой зеленой улице, сплошь состоящей из таких же одноэтажных домов. Улица заканчивалась небольшой площадью с мемориалом воинам-освободителям Украины и памятником Ленину. В первый день судебного заседания почти вся площадь оказалась заставлена автомобилями и автобусами. Зал дома культуры как раз и выбрали для того, чтобы вместить всех желающих. Борис приехал чуть раньше назначенного времени и занял наблюдательную позицию у окна в дальнем конце коридора, высматривая Валерия. Здесь его и поймал Шарков. Глава КГБ подошел как будто невзначай, шурша развернутой газетой. Неподалеку у стены маячил его заместитель Абрамов и кивнул Борису, но подходить не стал. Борис понял, что Шарков поджидает его, а Абрамов следит, чтобы им двоим не помешали разговаривать. — Вы только взгляните, Борис Евдокимович, что пишут! — сказал Шарков нарочито громко. — «На полях вокруг Чернобыля колосится пшеница. Климат здесь умеренный, поэтому только в конце августа выйдут на работу комбайны, чтобы собрать урожай». Думаю, у всякого разумного обывателя возникнет вопрос, а съедобен ли будет тот хлеб, что испекут из чернобыльской пшеницы? — Да нет там никакой пшеницы. Это обычная пропаганда. Вы же ее сами поощряли. А теперь критикуете? Решили впасть в другую крайность? — сказал Борис мстительно. — Почему в крайность? Это простое здравомыслие, — ответил Шарков. «Где было твоё здравомыслие первого мая», — подумал Борис, но смолчал, ведь это породило бы новые дискуссии, а он спешил закончить разговор. Коридор постепенно наполнялся людьми. Шарков взял Бориса под руку — тот привычно стиснул зубы от отвращения — и отвёл в сторону. — Значит, так. Действуем по договоренности, — сказал он, понизив голос, холодным деловитым тоном. — С Легасовым я все уладил, за него не беспокойся. Он будет говорить то, что нам нужно. Я слушал его доклад на конференции МАГАТЭ, — он действительно хорош во лжи, твой Валера. — Ты его не знаешь, — разозлился Борис. — Я всех знаю. Такая работа. Мы уже подготовили приказ о его назначении директором Курчатовского института. И обещали представить к званию Героя соцтруда в обмен на это выступление. — Не слишком ли высокая цена за рядовой судебный процесс? — сказал Борис. — Рядовой? Ну, не скажи. Тут иностранная пресса. И представители научного сообщества в количестве, а среди них немало легасовцев. Противников РБМК, — пояснил Шарков в ответ на удивленный взгляд Бориса. — Ты что, не в курсе подрывной деятельности твоего приятеля в ученых кругах? Вот видишь. А я — в курсе. Я, дорогой мой, собрал большое досье на нашего профессора. Он опасный элемент. Но несколько листов гербовой бумаги умерят его пыл… Тебя это должно порадовать. — С чего бы? — снова разозлился Борис. Шарков прикрыл глаза. — Я смотрю, вы с ним одинаково постриглись, — заметил он самодовольно. — Странный фасон. — А ты всё волосы помадишь? — вернул шпильку Борис, раньше, чем успел прикусить язык. Шарков окаменел лицом и, наконец, ушёл. Борис остался стоять у окна, собираясь с мыслями. Окно выходило на кирпичную стену какого-то гаража или сарая. Это зрелище вполне соответствовало тому, что сейчас творилось у Бориса на душе: он погрузился в мучительные сомнения. Не застила ли ему так глаза его влюбленность, что он за несколько месяцев потерял связь с реальностью и слепо пошел за Легасовым, преследовавшим, быть может, собственные цели? Например, внедрение на атомные станции соляного реактора, который он сам разрабатывал, вместо РБМК? Они никогда это не обсуждали. Борис неплохо разбирался в людях, но некоторые мотивы Валерия так и не смог понять до конца. «Ему же надо делать карьеру, — подумал Борис, стараясь оправдать его. — Он еще не старый… И, даже с учетом болезни, протянет пару лет. Начальник Курчатовского института — хороший пост. Я сам так получил свою должность, понимаю, как это устроено… И любого бы назвал глупцом, откажись он от такого предложения… Любого… Но Валера…». Он с досадой колупнул ногтем краску на оконной раме и, ощутив рядом чужое присутствие, обернулся. К нему сквозь толчею шел Легасов, и Бориса удивило отстраненное выражение его лица. Он не выглядел как человек, который согласился на сделку с совестью — Борис знал, как в таком случае бегают глаза, как подрагивают руки. «Ну, нет, — подумал Борис в который раз. — Его не купишь этим. Что он задумал?» — Как ты? — спросил Валерий — они не виделись с момента отъезда Легасова в Вену. Борис ощутил привычную сладкую боль в груди, но сомнения, посеянные Шарковым, немного остудили его пыл. — Приемлемо, — сказал он. Легасов остановился рядом и достал сигареты. — Чувствую, это все надолго. Хочу успеть покурить. Открой, пожалуйста, форточку. Борис послушно опустил шпингалет, дернул присохшую раму. Валерий благодарно кивнул, чиркнул спичкой, выпустил струю дыма. Борис закашлялся. Это был какой-то дурной, сухой кашель. Прежде его не раздражал сигаретный дым. Но такие приступы в последнее время с ним уже случались несколько раз, а этот был особенно сильным — даже слезы выступили на глаза. Он никак не мог перестать, хотя Легасов моментально затушил сигарету. — Борис? Ты что? Сядь сюда… Я принесу тебе воды, — сказал Валерий, помогая ему устроиться на подоконнике. Борис достал платок и прижал ко рту. Валерий исчез и скоро вернулся со стаканом. Борис кое-как сделал глоток. — Всё… Нормально… — сказал он. — Ну да, — ответил Валерий мрачно. — «Приемлемо». Может, тебе стоит отложить на пару дней свое выступление и показаться врачу? — Нет, надо закончить с этим побыстрее, — сказал Борис, с трудом переводя дыхание. Он чувствовал, как по виску стекает струйка холодного пота. — Тогда обопрись на мою руку, — скомандовал Валерий. *** Они прошли в актовый зал, который превратился на ближайшие несколько недель в зал суда. Стол для судьи установили прямо на сцене, раздвинув тяжелый бархатный занавес. Участники и слушатели разместились в зрительской части, на креслах, сбитых по четыре в ряд. Дощатый пол был выкрашен свежей коричневой краской. В первом ряду на каждое сиденье положили таблички с фамилиями. С одного края в зале организовали скамью подсудимых. С другого выгородили места для прессы. Борис давно не видел такого скопления людей с видеокамерами, фотокамерами и магнитофонами в одном месте. Благодаря этому как-то особенно ощущалась значимость происходящего: после доклада Легасова в Вене авария получила широкую огласку. Пока они отыскивали свои места, с Легасовым постоянно кто-то здоровался. Борис понял, что Шарков не лукавил — у Валерия действительно было много сподвижников. Борис сел в свое кресло как раз в тот момент, когда из-за кулис появился судья. Суете и копошению в зале, казалось, не будет конца, но третий удар молоточка прозвучал уже в полной тишине. Потянулся долгий процесс, во время которого Борис не услышал ничего нового. За недели, проведенные в Припяти, он стал уже и экспертом по РБМК, и по ликвидации катастроф. Все процессы, происходившие на станции в ночь аварии, были известны ему досконально — они вместе с Легасовым читали сведения, добытые Ульяной. Сама Ульяна тоже была здесь и сидела между ними. Она оделась в строгий классический костюм, но пышная копна волос, свободно падавших по плечам, немного портила впечатление. Борис выступал первым, он коротко разъяснил присутствующим принципы работы реактора и продемонстрировал макет атомной станции, который был изготовлен специально для этого слушания и привезен из Москвы. Затем Ульяна пересказывала примерно то же, что было записано на бумажках. Адвокат и прокурор попеременно задавали ей вопросы, далекие от сути дела как от Луны. Во время выступления Ульяны Бориса вновь разобрал приступ кашля, после которого он почувствовал противное головокружение и слабость. День тянулся невыносимо медленно. Солнечные пятна, двигаясь по дощатому полу, спинкам кресел и зеленому сукну на столах, перемещались с запада на восток, тогда как излучавшее их светило, напротив, отклонялось к западу. Борис следил за сменой их дислокации и почти не слушал Ульяну. Иногда, обернувшись, он выхватывал в толпе из зала какое-нибудь знакомое лицо. Особенно неприятно выглядел Шарков со своей презрительной ухмылкой. В его сторону Борис старался не смотреть вовсе. После небольшого перерыва, во время которого они едва успели выпить по чашке кофе, все вернулись обратно в зал. Там уже стало душно, откуда-то принесли и поставили в проходах несколько больших напольных вентиляторов. На них красной краской были выведены инвентарные номера. День продолжал тянуться своим чередом. А потом обвинение вызвало свидетелем Легасова. И все перевернулось с ног на голову. *** — Вы были направлены в Припять в качестве эксперта, — стандартно начал прокурор. — Да, это так, — кивнул Валерий. — Какие задачи вы выполняли? Пока Валерий говорил, в памяти Бориса всплывали все их наполненные волнением, спешкой, страхом, хлопотами дни. Горячие дни, в которые он чувствовал себя как никогда выбитым из колеи — и при этом как никогда живым. — К какому заключению вы пришли? — продолжал прокурор, поглядывая в бумаги. Он, наверное, у Шаркова тоже был куплен. Что же ему обещали? Место поближе к кормушке? Должность в Московском районном суде — вместо Чернобыльского? Борис готов был поручиться, у прокурора в бумагах и все ответы уже были. Во всяком случае, он не скрыл удивления, когда Легасов ответил ему не по-писанному: — Я пришел к заключению, подтвердившему мысли, которые я высказывал еще за несколько лет до аварии. Я неоднократно поднимал этот вопрос и у себя в институте, и на уровне министерства. У нас в стране отсутствует системность в подходе к вопросам энергетики. Согласно моим сведениям, на Чернобыльской АЭС за последние несколько лет не было проведено ни одного удачного испытания на выбег. Программа испытаний вообще не учитывала сброс излишков пара. В конечном итоге это привело к перегреву реактора, а затем — к взрыву. Прокурор бросил быстрый растерянный взгляд на Шаркова, лишь укрепляя тем самым Бориса в его догадках. — Выходит, любой реактор подобного типа может постигнуть та же участь? — спросил он осторожно. — Да, любой, — подтвердил Легасов. — В случае, если на нем будут проводиться испытания на аналогичных условиях. А они будут. Потому что условия испытательной программы у нас стандартны для всех реакторов РБМК. Я хотел бы это подчеркнуть. Борис увидел, как Шарков вытягивается, будто гончая, по стойке, и сам невольно выпрямился. — Благодарю, достаточно, — сказал прокурор. — Я не закончил… — смешался Легасов. — Перерыв! — зашипел Шарков со своего места. — Дайте ему договорить, — приказал Борис. Он встал во весь рост и оглядел зал, медленно и внушительно. — Пожалуйста, продолжайте, — сказал немного скованно судья. Валерий поймал взгляд Бориса и повернулся к судье. — Суд спрашивает моего экспертного мнения. Оно таково. Если бы исполнители на местах докладывали об авариях, а не только о своих выдающихся результатах… Если бы документировали и разбирали на заседаниях все конкретные случаи, а затем свели бы их в систему… И если бы при проектировании и строительстве станций не экономились средства на защитные куполы…. Даже и тогда эта авария могла произойти. Просто потому, что в истории с Чернобыльской АЭС имела место многолетняя халатность. В частности, исполнители, проводившие испытания в ту ночь, были не осведомлены об одной небольшой, но значимой конструктивной особенности РБМК. Борис увидел, как потемнел лицом Шарков. — Ближе к делу, — сказал судья. — Я как раз перехожу к сути, — голос Легасова как будто окреп. — Стержни, покрытые графитом, при опускании на таких высоких мощностях, сначала дают высокое ускорение, и лишь затем замедляют поток частиц. Это ускорение длится всего какие-то секунды, но и их оказалось достаточно. Взрыв последовал после того, как операторы, следуя инструкции, нажали аварийную кнопку АЗ-5. — В каком смысле, они нажали АЗ-5? — послышалось из задних рядов, где сидели работники станции. Судья постучал молотком. — Я не знаю, — сказал Легасов, — могу ли я отвечать на вопросы из зала. Но я отвечу. Информацию о порядке действий, минута за минутой, мы смогли восстановить благодаря опросу свидетелей — тех самых операторов, известных вам Акимова, Топтунова и Киршенбаума. Все трое подтвердили информацию о включении АЗ-5. Но в официальных документах суда вы не найдете упоминаний об этом факте. Потому что к расследованию не были вовремя привлечены эксперты. — Свидетель! Вы берете на себя роль прокурора, — гневно начал судья. — Беру, — упрямо сказал Легасов. — Потому что вот он, результат многолетней лжи, — он махнул рукой туда, где, в каких-то двенадцати километрах отсюда, день и ночь излучала радиацию покинутая станция. — Всего доля секунды, которая будет стоить нам десятков, сотен, а то и тысяч лет. По залу пронеслась, нарастая, звуковая волна. Борис видел лица ученых, обескураженные, гневные, возмущенные. — Неуважение к суду! — попытался было угомонить их судья, но не тут-то было. Даже милиция не справилась бы с таким количеством людей, пылающих возмущением. Судья схватил молоток и застучал со всей силы, рискуя пробить в столе дыру. Это, однако, не возымело никакого действия. — Хватит! Заканчивайте это, — рявкнул Шарков, прикрывая ладонью объектив ближайшей к нему кинокамеры. — Суд продолжится завтра. Прошу всех покинуть зал, — потеряв надежду перекричать этот хаос, сказал судья и ушел за кулисы. *** Бориса и Ульяну отвели в красный уголок и велели ждать. Снаружи у двери выставили чекиста. Оба молчали. Неожиданное выступление Легасова потрясло обоих. «Конечно, вам никогда не купить его, — думал Борис. — Потому что ваши обычные методы здесь не работают. Вы и понятия не имеете, что у него на сердце. А я знаю. Я спросил его в Припяти, на «нейтральной полосе», на крыльце гостиницы «Полесье», что для него самое важное. И он сказал мне тогда одно слово. Всего одно слово, составляющее самую суть Валерия Легасова. И это было слово «правда». Ожидание было тягостным, но страха за себя Борис не испытывал. Он знал, формально Шаркову нечего предъявить ни ему, ни Ульяне. Но Валера… Что будет с ним? Он ведь пошел против официальной версии, озвученной комитетом госбезопасности… Они же его сожрут, и даже не вспомнят о былых заслугах. Они могут инкриминировать ему измену родине. Борис закашлялся. В этот раз откашливаться стало проще — он почувствовал, как отходит мокрота, и закрыл рот платком. Ульяна сочувственно взглянула на него. — Вы сильно простужены. Вам следовало бы перенести выступление, немного подлечиться. — От этого я уже не вылечусь, — сказал Борис и показал ей платок. Он был в крови. Ульяна ахнула. — Мне… так жаль, — сказала она. Скоро явился Шарков. Лицо его было черным от злости. — Вы свободны, — коротко бросил он. — А профессор Легасов? — спросила бесстрашная Ульяна, и Борис посмотрел на нее с возрастающим уважением. Он был уверен, что Шарков проигнорирует вопрос, но тот ответил. — Этого человека больше не существует, — сказал он тихо, не глядя на нее. От его тона Бориса прошибло холодным потом. — Вы его никогда не увидите… Идите, ваш автомобиль стоит у парадного крыльца. Вас отвезут на аэродром. Возвращайтесь в Москву. Не чувствуя под собой ног, Борис прошел длинным, уже опустевшим, коридором и вышел наружу. Осень задерживалась: здесь, в отличие от Москвы, было ещё тепло по-летнему. «Что они с ним сделали? — пульсировало в голове. — Неужели расстреляли прямо здесь? Без суда и следствия?» У крыльца и правда стояла в ожидании черная правительственная «Волга». По тому, как бунтарка Ульяна спокойно села в автомобиль, Борис понял — она всё знала. Он смотрел в ее лицо, печальное и спокойное, как у Мадонны, и все яснее осознавал разыгранный у него за спиной эндшпиль, в котором пешка все-таки стала королевой. — Это вы его подговорили, — сказал он надтреснуто. — То, чего он не мог добиться много лет, вы смогли сделать одним ударом. — Я всего лишь помогла ему разрешить то, что его мучило, — ответила Ульяна тихо. — Ценой его жизни?! — А разве вы сами не заплатили ту же цену? — возразила она. — Но это еще не конец. Шестнадцать реакторов продолжают работать. И каждый из них — потенциальная угроза. Садитесь скорее, Борис Евдокимович. Вы привлекаете к себе лишнее внимание. К ним уже шел чекист, с равнодушным лицом, но при автомате — видно, поскорее удалить Бориса из Чернобыля входило в планы Шаркова. — Борис Евдокимович, — повысила голос Ульяна. Но что-то не давало Борису просто сдаться, какая-то невидимая сила управляла теперь событиями. Он замешкался и благодаря этому промедлению увидел, как из боковой двери появляется Легасов в сопровождении конвоя. «Живой», — только успел подумать Борис. Подошедший чекист вежливо и настойчиво коснулся локтя Бориса, подталкивая к автомобилю. Борис понял: это его персональный конвоир. Не было сейчас никакой разницы между ним и Легасовым. Они оба проштрафились перед системой. Она их обоих сочла дезертирами. И они оба до конца выполняли свой долг. — Я иду туда, — сказал Борис чекисту. — Можете стрелять, если посмеете. Он знал, что тот не выстрелит, даже если Шарков дал ему прямой приказ открывать огонь на поражение. Как уже было когда-то, он ощутил сейчас свою неуязвимость. И неуязвимым его делала правда. Была ли она чужой, легасовской, или уже его собственной, неважно. Он шёл к Легасову, потому что во всем свете не было у него иного пути. Потому что когда-то сказал ему: «Даже если ни один человек не встанет на вашу сторону — я встану». Позади что-то взволнованно сказала Ульяна, он слышал ее голос, но не понимал слов. Из дверей как раз появился Шарков: хотел лично проконтролировать отправку нарушителя. Борис своей самой уверенной походкой, нагонявшей страх на мелких чиновников в Доме советов, вошел в круг конвоя и остановился между Шарковым и Легасовым. — Мы уедем отсюда только вместе, — сказал он твердо. Легасов выглядел совершенно подавленным, поэтому Борис впервые легко оттеснил его назад. Это была не Валерина битва, свою он сегодня уже выиграл. Пришла пора и Борису разрубить собственный гордиев узел. Шарков успел удивиться, но не успел ничего сказать — из дверей дома культуры стали выходить ученые и журналисты. Привлеченные сценой с участием таких ярких фигурантов, они тянули шеи, вслушивались в разговор, и это лишило Шаркова контроля над ситуацией. — Ах ты, дрянь! — зашипел он, наступая на Бориса. — Ты, ничтожество, возомнившее себя кем-то значительным? Всё, что ты имеешь, тебе дал я. И я могу отобрать все это по одному лишь щелчку пальцев! — он вскинул руку, занеся ее, будто для удара. Борис даже не поморщился. В членах Шаркова давно не было былой силы, а в словах — былой удали. Отекший, с желтоватой кожей — при свете дня это стало особенно заметно — он выглядел жалкой копией, бледной тенью когда-то могущественного Шарка. — Я понимаю, — сказал Борис спокойно, продолжая закрывать Легасова собой на случай, если бы Валера собрался вмешаться. — Ты привык, что люди продаются и покупаются. Ты думал, любого можно купить, надо лишь забраться повыше и получить побольше. Ты и нашу с тобой дружбу превратил когда-то в рынок. Теперь я понимаю, ты просто не умел жить по-другому. Попробуй сейчас, Саша. Попробуй. Если захочешь моей помощи, я никогда не откажу. Лицо Шаркова исказила гримаса. — Убирайся, — просипел он. — Исчезни с глаз моих! Он махнул рукой, и у крыльца остановился уазик. Борис не стал ждать повторного приглашения: затолкал туда Валерия и следом забрался сам. — На аэродром, — приказал он водителю. Ученые и журналисты стояли рядом и пытались понять, что именно они сейчас услышали. Шарков ничего не мог сделать против широкой общественности. Птичка упорхнула. *** Когда уазик тронулся, Легасов, до этого не издавший ни звука, сорвал с себя очки и стал судорожко шарить по карманам в поисках платка. Борис протянул ему свой, забыв, что на нем кровь. Валерий развернул его и поднял взгляд на Бориса. — Сколько? — только и спросил он. — Не больше пяти лет, ты сам сказал. Легасов обхватил себя за плечи, как будто замерз. — Они всё делали очень грамотно, — начал он после непродолжительного молчания, хотя Борис ни о чем не спрашивал. — Заперли меня в помещении без окон, довольно тесном. Это была бывшая душевая или что-то подобное. Стены, облицованные плиткой… А на полу в центре — сливное отверстие. — Как кровосток, — выговорил Борис сквозь зубы. — Да, — кивнул Легасов. Борис взял его руки в свои и удивился, какие они холодные. — Я тоже первым делом подумал о кровостоке. Это производит впечатление, знаешь ли. — Не похоже, чтобы на тебя произвело, — фыркнул Борис. — Я не себя защищал, — сказал Легасов. — За мной был ты… Ульяна… вся страна. — Ты уже отдал стране жизнь. Разве этого недостаточно? — сказал Борис сварливо, но его сердце в этот момент сгорало и обугливалось от любви. Никогда еще он не любил этого глупого, самонадеянного и прекрасного человека сильней. — Нет, до сегодняшнего дня этого было недостаточно, — ответил Легасов и слабо улыбнулся. Всю дорогу до аэродрома они сидели, прижавшись друг к другу. Оба не знали, куда их на самом деле везут и чем все закончится. Но руки Валерия в ладонях Бориса постепенно согревались. — Все же это было очень неразумно, — сказал Легасов, с мягким укором взглядывая на Бориса. — Я заверил их, что речь на суде была только моей инициативой. А тут появляешься ты и так откровенно встаешь на мою сторону… — Я до последнего буду стоять между тобой и ими, — ответил Борис. — А если они поставят меня к стенке? — хмуро усмехнулся Легасов. — Встану рядом. *** Водитель высадил их на аэродроме. Солнце клонилось к закату. Взлетная полоса была пуста. Неподалеку прямо на пашне, оставшейся в этом году без посевов, стояли бок о бок три пузатых вертолета. — Ты подумал, когда кидал вызов главе КГБ, как мы будем добираться домой? — поддел Валерий. Борис махнул рукой: — Автостопом… как угодно. Или я реквизирую вертолёт. Он пошёл к ближайшей из трех машин, на ходу доставая удостоверение. После стычки с Шарковым ему нечего уже было бояться. Из кабины навстречу ему выбрался пилот. Борис узнал его издалека, но сначала не поверил глазам. — Лебедев! — воскликнул он. — Да не нужно корочек, Борис Евдокимович! — просиял улыбкой Валя Лебедев. — Валерий Алексеевич! — протянул он руку подоспевшему следом Легасову. — Куда летим? Борис молчал, не зная, что сказать. — Я ведь в каком-то смысле дезертир, — продолжал болтать неунывающий Лебедев. — Всех будут завтра развозить, а я не могу ждать до завтра. У меня в Москве девушка. Юлей зовут… Я хотел даже в самоволку удрать, но теперь вы меня спасёте. Скажу, что вас отвозил. Полетели? Борис обнял за плечи Валерия и кивнул: — Да. Пора домой. *** В Москве их встретила такая же черная правительственная «Волга», и вышколенный водитель без единого вопроса отвез их к дому Щербины. Небо уже почти совсем погасло, на бульваре зажгли фонари, там среди деревьев неспешно прогуливались парочки. Повинуясь импульсу, Борис увел Валерия туда. Они сели на скамейку под кустом сирени, с которой уже облетали листья. И, кажется, впервые оба по-настоящему перевели дух. Вечер был наполнен звуками живого, многолюдного города. Воздух, уже прохладный, можно было пить большими глотками. Рука Валерия лежала в его ладони. Фонарь бросал мягкий свет на лицо Валерия и на его отросшие волосы — надо лбом наметилась все та же непослушная волна, что так нравилась Борису. — Что будешь делать теперь? — спросил Валерий. Борис посмотрел в его глаза, потемневшие, как грозовая туча, и понял, что Легасов и не думал сдаваться. Это зажгло в его собственной груди потухший было огонь. — То же, что и ты, — ответил он. — Останавливать реакторы. Конец.