Зерна под апельсиновым сиропом

      Слава вешался в торговом центре несколько лет, раздражаясь от постоянного сидения и возможности выйти покурить только гребанные три раз за смену, и то на каких-то пять минут. Вы, блядь, издеваетесь?       А на поесть вообще дважды, мол, приходить ты должен был уже поевши, да и ужинать как бы дома надо. «А я и так слишком добр к вам, бездельники, два перекуса! Благодарны должны быть.» Ага, да. Особенно, когда на поесть те же пять минут и на смене весь день, стабильненько, с десяти утра до десяти вечера без учета открытия и закрытия.       Машнов заебался, без преувеличений, и ушел с ремонтной компьютеров в…       В кофейню. Чтоб жизнь медом не казалась, как говорится. Зато курить выходить можно сколько угодно, пока людей нет или все уже обслужены, конечно. Да и кофеек — это жизнь, а на смене еще и бесплатный, хоть и один. Зато любой. Хоть мокко с маршмеллоу. Да и скидка постоянная на кофе и десерты. Пре-вос-ход-но!       В общем, Славчик был доволен жизнью, игнорируя недовольства Саши от уменьшения бюджета. Потом подумал, и решил брать дополнительные часы. Количество денег Машнова волновало от слова никак, а вот меньше времени быть дома и слушать недовольства — очень даже весомая причина. И все шло превосходно, пока не стал наведываться хозяин кофейни. Гребанный. Хозяин. Кофейни. Лысый, низкий, носатый еврей с гиперзавышенной самооценкой и взглядом хоть и с высоты пониже сантиметров на тринадцать, а свысока.       Самое ужасное, что надо терпеть, улыбаться и махать, а-ля пингвины из Мадагаскара. В общем, пялил тот постоянно и, кажется, только на Славку, да и придирался только к нему по поводу, который сам же себе и придумывал каждый раз. Реально, не видел бы Славчик владельца с яркой и очень красивой девушкой, явно при деньгах, каждые выходные с начала похаживаний того в именно эту, а не головную кофейню, подумал бы, что тот из пидорков, как минимум из-за придирок, как максимум из-за того, что только к нему, к Славке.       Хотя, как говорит Андрей:       — На тебя, Славян, даже самый отъятый голубок не взглянет никогда, колонча ты наша.       Говорил он это всегда с улыбкой и без желания обидеть, но иногда подправить его Замайству носик очень даже хотелось за такое. Хотя Машнова бы скрутили раньше, чем тот поднял достаточно руку, но не важно.       Важно, что это еврейское нечто снова здесь, снова пялит и явно придумывает, что там не так он опять якобы сделал.       — Машнов, а сделай-ка кофе на свой вкус, — он даже замирает. Ни тебе «эй ты, как там тебя» или хотя бы свистка. По фамилии. Запомнил даже, охуеть.       — Мирон Янович, вы уверены? — подбегает обеспокоенный администратор.       — Кыш, я не с тобой разговаривал, — дергает крылом своего боинга Мирон, мать его, Янович. — Я должен знать, на что еще способен работник, кроме того, что я обычно беру. «Ну да, даже тут выебоны вышли», — вздыхает Слава и готовит карамельно-клубничный раф с пятью ложками сахара, уймой сливок и карамельным и шоколадным сиропами.             Ехидная улыбка все лезет на лицо, но Машнов сдерживается. А вот у Его Величество, судя по скривленному ебалу, самосдержалка поломалася.       — Прекрасно, спасибо, — морщится тот, но берет напиток и идет на свое место.       И пьет его.       Реально пьет.       Вот прям до дна.       Слава даже зауважал мужика, пока не вспомнил все предъявы и взгляды косые и не очень. ***       Первые выходные без той самой дамы, зато с чуваком, лохмаченным, крашенным и татуированным, а еще высоким почти как Слава, упали на голову довольно неожиданно. «Таки из этих? Двухцветный что-ли или как же их там правильно?» — чешет затылок.       — Йоу, мэн, налей моему другану что-нибудь качественное. Только реально качественное, потом продолжим со всей этой бурдой, а моему лучшему другу нужно по максимуму охуенно, понял? — Машнов даже замирает с приоткрытым ртом, натирая стаканы, а потом берет себя в руки.       — Черный, с молоком или не классика?       — Не немой все-таки, — усмехается Янович, а Слава вспоминает, что действительно впервые заговорил с этим человеком, аж голос от удивления дал петуха.       — Так какой? — берет себя в руки.       — Ему что-то сладкое, но не слишком, — отвечает тот, и Машнов даже выпадает на мгновение.       «Этому? И сладкое? Внешность обманчива, хули», — пожимает плечами и идет делать моккачино. Через пятнадцать минут сам, потому что эти пидорасы-официанты свалили подальше, заприметив владельца, приносит его и тот же самый раф. — В тот раз вам понравилось, — улыбается, наклонив голову. — Приятного, — показательно откланивается и уходит.       Сразу курить.       Ибо ну пиздец.       Едва серое небо, тепло с легким ветерком, шелест ветра и щелчок зажигалки. Затянуться, выдохнуть, вслушаться в город, живой, яркий, дышащий. А дома пусто и холодно, дома шорох тапочек, ругань и выкинутая любимая Славина футболка, скинутая на диван подушка и сочувствующий взгляд кота. Дома не как дома, дома, как в гостях у дальней родственницы, которая считает тебя наркоманом-насильником.       На телефоне приглашение выпить от Замая и час до закрытия смены, Слава возвращается и продолжает работу, не смотря в сторону владельца и его товарища. ***       До мусорника буквально шагов двадцать, но после смены настолько лень, что хочется оставить этот гигантский пакет мусора где-то до калитки, отделяющей внутренний двор дома, за которой находится мусорный бак. Слава делает над собой усилие и все же дотаскивает и выкидывает ношу. Заходить домой сил нет, да и абсолютно не хочется, хоть и стоило бы переодеться, а то пропотелся на работе, как собака. Машнов машет на это рукой и даже не только мысленно, возвращается, чтобы забрать поясную сумку, и плетется в метро, опустив плечи.       — Тебя подвезти? — из двора выезжает черная машина и, да, Славка не особо в них разбирается, потому что и не интересовался, он больше по доступному в жизни, а на машину ему копить и копить и брать кредит все равно придется. Из опущенного окна выглядывает сначала нос, а потом уже и сам его и кофейни владелец.       — Нет, спасибо, — Машнов и рад бы гордо выпрямить спину и поднять нос, но спина горит так, что разогнуть плечи обратно — пытка.       — Садись, говорю, начальник предлагает, — с хриплым давлением чуть гнусаво в спину, и Слава плюет на эту наглую морду и садится на переднее сидение, потому что «хуй с тобой, пидорас, хоть деньги сэкономлю на подорожнике».       Машина катится мягко и усыпляюще, играет какой-то немецкий реп, который режет слух и от которого периодически дергается крыло носа. Но машина не его, да и бесплатно везут, можно и потерпеть. Чем ближе к месту назначения, тем медленнее, кажется Славе, крутятся диски колес. Дом за домом, балкон за балконом, тонкие сильные трещины зданий, выделенные, вырезанные светом фонарей, редкие горящие окна с блеклыми шторами с цветами, как у бабушки, как дома в Хабаровске. Машнову мягко, уютно, тепло, немецкий реп уже другого артиста звучит не так резко, мелодия пуховая — одеяло пушистое, и Слава засыпает. ***       Открывать глаза тяжело, но затем в голове всплывает с кем он ехал, и Слава резко дергается вперед, собираясь осмотреться, но в итоге врезается в чужой лоб. Точнее скорее нос, а затем уже лоб, и лишь одно это окончательно возвращает Славу в реальность и заставляет схватиться за пострадавшее место, матерясь. Краем глаза в сторону, где Федоров трет свой боинг, что-то бормоча под нос. Машнов и рад бы услышать, да и догадывается, про кого тирада, но в голове стоит такой звон, будто он уронил все стаканы с кофемашины.       — Вот и подвози тебя, конечно, — все же достаточно громко, чтобы перекрыть треск, сетует Янович и вздыхает. — На месте.       — Давно? — все же понимает ситуацию и стыдливо цокает языком: одно дело кофейком баловаться, другое — в ночи заставлять стоять абы где, потому что решил сжалиться, а чел уснул.       — Час.       — Бля, простите, я убегаю, — тараторит и выбегает из машины, быстрее пытаясь скрыться от неловкости, пока в спину прилетает «да забыли».       — Что за ребенок? — тихий смешок, и машина трогается с места. ***       В следующий раз Федоров один, и Слава делает ему капучино с амаретто, потому что все еще неловко, стыдно и благодарно одновременно. Официантов снова нет и нужно идти самому, но как только Машнов перехватывает блюдце с чашкой покрепче, владелец кофейни встает из-за стола и идет к нему сам. Смотревший все время на чашку Слава замечает это, только когда чашку забирают из рук прямо в дверях между рабочей зоной и залом.       — Ты у нас тут один работаешь или что? Почему никого нет? — недовольно цокает языком и проводит рукой по голове — толи привычка осталась со времени, когда носил прическу подлиннее, толи нервное, хотя с чего бы нервничать. По крайней мере ему.       — Не могу знать, — разводит руки в стороны.       — А админ где?       — Вместе с ними, наверно, — пожимает плечами и идет обратно за стойку, так и не посмотрев на Федорова.       Мирон не садится за столик, а встает у стойки и осматривает ассортимент. Почему-то это ложится на Славу грузом, будто он сдает какой-то экзамен, хотя вот уж кто сегодня явно ни одной ошибки еще не допустил. Федоров напротив как назло уходить за столик не собирается, но начинает рассматривать прилавок.       — Что предложишь?       — Сытное, сладкое? — сполоснув питчер.       — Давай сытное, — взгляд прожигает. Чего смотрит — не понятно, но под взглядом неуютно, и Машнов все больше кусает губы от этого ощущения и вновь просыпающегося стыда за недавнее событие.       — Возьмите круассан с сыром и травами.       — Давай, — кивает, и Слава укладывает выпечку на тарелку и разогревает, а когда поворачивается за приборами — на него все еще смотрят, и от этого настолько неуютно, что перекурить уйти хочется, аж губы сводит, но он итак стоит здесь один.       — Приятного аппетита, — протягивает, а Мирон, чтоб его, Федоров начинает есть прямо за стойкой, запивая кофе.       «Чего ж ему за столом не сидится?» — крутится в голове.       — Покурим? — вопрос повисает в воздухе, и кажется, что это провокация, но он не был бы собой, если бы не послал все и не положил полотенце, чтобы уйти за толстовкой. На улице прохладно, снова поднялся ветер и начал крапать дождик. Люди снуют торопливо, потому что владелец не курит с работниками у черного выхода, а встает аккурат перед входом. Посетителей пока нет, время не то, но даже если и объявятся — Машнову плевать, его вывел сюда владелец, покурить позвал сам, да и отдувался он перед этим за всех, причем в очередной раз.       На голову капюшон, руки от холодного ветра и капель, да и быть честным от усталости немного подрагивают, так что закурить выходит раза с третьего. Слава затягивается, поднимает голову и выпускает дым в серое плывущее небо. Шум от людей сливается в фон с каплями от дождя и машинами, в голове крутится от чего-то какая-то мелодия с пианино и гитарой, хочется просто замереть в моменте. Он успевает позабыть о человеке рядом и уйти в мысли, начать слегка раскачиваться в такт мелодии в голове и на улице, затем чуть затягивает шнурки капюшона, потому что ветер усиливается и задувает глубже, а он успел вспотеть на смене.       Заболеть совсем не хочется. Где болезнь — там сидеть дома, а где сидеть дома — там Саша, а там и очередной скандал на пустом месте.       «В лес бы в походик выбраться, воздухом подышать».       — Ты всегда так далеко ездишь? — раздается негромко рядом, и Машнов выплывает из мыслей.       — Не совсем, я на две станции метро ближе живу, к другу ехал.       — Понял, — врет конечно же, в метро несколько лет не бывал в Питере. — Кофе сегодня прекрасный вышел. В настроение попал.       Слава на это кивает тихо и курит дальше, почему-то становится спокойно. А потом это спокойно разливается на остальную смену, и он не слушает и не отвечает на вопросы о настроении начальства и о том, как покурили вместе, не слушает очередной выговор непонятно за что от администратора, не слушает причитания алкаша на улице у мусорника, не слушает крики и недовольства Саши дома. Слава приходит домой, раздевается, выкуривает на балконе сигарету и сам ложится спать на диван, хотя подушка по приходу лежала на кровати.       Там почему-то становится все холоднее спать. ***       Они расстаются через два месяца. Слава все же берет небольшой отпуск, чтобы сходить в долгожданный поход, выуживает его на свой день рождения и неделю вокруг. Настроение поднимается от этого настолько, что даже Саша кажется вновь теплой и уютной, а потом…       А потом они расстаются, и свой день рождения он встречает с друзьями у костра. Потом просит их уехать и все остальное время в походе живет один, готовит себе сам, купается в реке, лежит часами на камне, покрытом мхом и теплом от нагретого солнца, и наблюдает за закатом и стремительно чернеющим небом, а затем за каждой звездой, появляющейся на нем.       Домой приезжает в абсолютную тишину, потому что Филя у мамы с отправки в поход, потому что пыль кругом и вещей стало процентов на 70 меньше. Пропали цветы, рисунки, мольберт, фотографии, украшения, поделки, пропали свечи и конфеты, которые стояли над телевизором, опустошились почти все полки в шкафу в спальне.       Зато дышать стало легче.       Слава открыл окна, лег на кровать, вдохнул полную грудь воздуха и улыбнулся, засыпая. ***       На работе стало проще. В первую очередь, потому что когда ты выспавшийся, а твой мозг не топтали пару часов кряду, ты ненавидишь людей все же чуточку меньше. Да и отношение администратора поменялось. Сначала Машнову было интересно почему, но потом это быстро вылетело из головы, сменяясь очередным приглашением на посиделку у Замая.       А во вторую…       Наверно дело было в том разговоре. В кофейне стало дышаться проще, возможный приход начальства не напрягал как раньше, скорее интриговал даже: какая в этот раз будет причина для шуточной перепалки? Какой сироп добавить в кофе? А что за базу взять, молоко или сливки?       Почему-то безумно захотелось апельсинового рафа, хотя раф-то и не любился от слова совсем, но захотелось жутко.       Машнов достал сироп, цедру, веганские сливки, молоко овсяное, непременно овсяное, у них с животным молоком дружба не завязалась. Слава ставит на пролив кофе на шестьдесят вместо сорока пяти, а потом ставит еще на пятнадцать, все же хочется покрепче, берет питчер, вливает сто миллилитров сливок и пятьдесят молока для более легкого вкуса, затем апельсиновый сироп двойную порцию. Взбивает аккуратно, под наклоном, затем вливает туда кофе и взбивает снова, вытирает сразу капучинатор, раскручивает питчер, ударяет легонько его дном по столешнице пару раз, вливает кофе в большую рабочую кружку ярко-красного цвета, рисует себе сиропом улыбающуюся рожицу и украшает цедрой апельсина и корицей.       — Красота, — тянут за спиной восхищенно, и Слава натыкается на нечеловеческие глаза, испуганно обернувшись от неожиданности.       — Простите, не заметил, как вы вошли, Мирон Янович, сегодня тухловато по посещаемости, — кивает и поворачивается обратно за кофе, решая, что не будет он уж ему выговор за него устраивать, когда в кофейне кроме них никого, остальные-то опять сдриснули, правда в этот раз раньше, чем пришел владелец — от скуки сигарета порядком вкуснее. Славка бы и сам с удовольствием затянулся сейчас, но выбрал кофе вперед и вот. Хотя так и так нельзя было зал без присмотра оставлять. Машнов делает большой глоток и довольно жмурится, затем ведет плечом от мурашек и снова смотрит на Федорова. — Я сегодня добрый, так что заказывайте, сделаю как надо.       — Дай попробовать, — предлагает неожиданно Федоров, и Слава немного даже давится.       — Веганский, — с явным ожиданием отказа.       — Я видел, — безапелляционно. Слава пожимает плечами, но кружку протягивает, не жадный, да и не брезгующий особо. Федоров делает небольшой глоток, задумчиво поднимает взгляд, а затем кивает, облизнувшись. — Давай такой же.       Машнов удивленно поднимает губу, но хмыкает и делает второй, пока мужчина успевает зайти и взять еще одну рабочую кружку, уже зеленую и с зигзагами, Слава мысленно шутит про Хогвартс, а затем, немного подумав, решает, что раз уж на него все еще не посмотрели как на дебила, то надо хотя бы причину создать самостоятельно и красивую:       — А что ж не красную? На слизеринца вы особо не тянете, Мирон Янович, — улыбается, закончив взбивать. Берет протянутую кружку и переливает в нее, вновь украшая, но уже без рожицы.       — А смайл? — поднимает бровь и даже будто обиженно поджимает губы.       — Если желаете, — смеется и делает смайлик с глазами-сердечками в шутку. — Так пойдет? — Мирон в ответ серьезно кивает, а Слава ставит перед ним кружку, с какой-то даже радостью подумав, что мужчина перед ним тоже довольно ребяческий, так знакомо. Федоров берет снова красную кружку, выходит в зал и дает денег на две кружки рафа. Машнов удивленно перевод взгляд с одного напитка на другой, затем пожимает плечами и рассчитывает. — Тут многовато.       — На две, — кивает на вторую кружку и улыбается, затем смотрит на часы. — Рассчитывай, бери свою и пошли курить, самое время.       — Нам посуду выносить нельзя.       — Со мной можно, — Слава смеется, закрывает два кофе в счете, берет напиток и идет следом, наплевав на куртку, больно погода хорошая.       Стоять молча рядом куря уже складывается в своего рода традицию, приятную, стоит признать, обоим. Машнов поднимает взгляд вверх, смотрит на облака и думает о том, что устроиться в кофейню явно было хорошим решением, приятные запахи и вкусный кофе, вот и начальник оказался не таким мудаком, даже приятным, хоть и чудаковатым. Хотя с другой стороны: кто нет? Слава, вон, сам далеко не взрослый ответственный мужчина по поведению, а скорее подросток с постоянными вписками и рассуждениями о смысле жизни. Взрослым, вроде как, обычно далеко не до всего этого. А вот ему, Славке, терять эту философскую ноту жизни не хочется, иначе, кажется, превратится совсем в другого человека, полуживого, живущего по вечному плану и торопящегося успеть все и вся, кроме саморазвития, дружбы и искренности. Почему-то никак иначе себя серьезного он представить не может, хотя знает, что далеко не все становятся такими, но от подобного себя, нарисованного мыслями и воображением, становится жутко и морозно, начинает мутить и хочется бежать все дальше и дальше, пока не перестанешь слышать собственные мысли с планами о планах. Машнов передергивает плечами и затягивается глубоко, выпускает в небо дым, с ним выдыхая ужасный образ.       — Сегодня домой? — раздается под ухом.       — Не, снова к другу, — почему-то вопрос «а зачем ему это?» возникает только опосля ответа, — а что?       — Подвезти? — хищные глаза смотрят с непонятным интересом в глазах, искрой хитрости и будто даже чего-то еще, Славе непонятного от слова совсем.       — Ну, если вам не сложно, я был бы за, — все же экономия — штука важная.       — Тогда заеду за тобой после закрытия, — Федоров заходит в кафе, выходит уже без кружки и, отсалютовав ладонью, идет к машине.       «Странный он все же», — проносится в голове, но Машнов возвращается, моет стаканы и принимается за работу вновь. Почему-то из головы не выходит непонятный хищный взгляд владельца кафе, но он упорно выкидывает его из мыслей, переключаясь на встречу с друзьями. ***       После смены усталость сковывает тело, но почему-то настолько легче, по сравнению со всем тем, что он чувствовал весь этот серый год, что хоть стой, хоть падай. Слава вдыхает полной грудью, достает сигарету, крутит в пальцах, мнет и убирает обратно. Невольно думается, что не приедет Федоров специально за ним, но именно в этот момент знакомая черная машина заворачивает в дома. Мирон паркуется рядом, выходит и встает напротив:       — Ты уже покурил?       — Нет, не успел как-то, — пожимает плечами, вежливо протягивая пачку, хоть и думается, что вряд ли Федоров будет курить что-то настолько дешевые, не всем быть настолько не привередливыми, как Машнов. Хотя дело скорее в экономии, конечно, но Слава предпочитает думать о своем умении курить все что угодно, чем о том, что он настолько запаривается о ценах, будто уже на пути к тому¸ чтобы стать тем ужасным образом в голове. Мирон неожиданно берет ту самую сигарету, немного с помятым фильтром, и Машнов хмыкает, все же вытаскивает себе одну и закуривает, подкуривая человеку напротив.       Горечь касается языка и губы резко пересыхают, будто вяжет моментом. Они курят молча, затем Слава долго смотрит в небо, втягивая прохладный воздух, плывет в улыбке от апельсиново-сливочного момента, спокойного, замершего. Уходит в себя, даже не замечая цепкого острого взгляда.       Через несколько минут приходит в себя, садится в машину и смотрит за окно, пока Федоров выруливает из дворов. Музыка совсем иная сегодня, что-то на английском, этот язык не кислит на языке, и Машнов довольно быстро улетает в полудрему, облокотившись на окно головой. Это становится уже привычкой и довольно комфортной. Пахнет сладко и свежо одновременно, в голове плавает космос, пока Слава не засыпает окончательно. ***       Его вновь не будят.       — Я снова уснул, сорян, — зевает Машов, вздрагивая, как только открывает глаза. Взгляд напротив будто танк, давит и лезет напролом. — Все хорошо? Я сильно проебался, да? — становится неуютно, и это почему-то так обидно, что губы сводит, эта машина была удивительно пуховой до этого момента. Слава суетливо дергает ремень безопасности, пытаясь ретироваться с места преступления, но его останавливают мягко рукой поверх его.       — Нет, все хорошо, Вячеслав, — от полного имени передергивает и хочется бежать, лимонно-желтое маячит в голове. — Могу я кое-что сделать? После можешь ударить, и я приму это как вполне адекватный отказ. Использовать работу я никак не собираюсь в своих целях, сразу говорю, об этом можешь не беспокоиться, Машнов сглатывает, абсолютно не понимая происходящее.       Мирон принимает это и решает действовать, двигается ближе, медленно наклоняет голову и касается губ напротив, замирает на пару мгновений, пока язык не царапает кислой безответностью.       — Извини, не стоило, — Федоров отодвигается, а Слава молча все же отстегивает ремень и выбирается из машины. Прямым шагом до парадной, наверх, в квартиру Андрея, стакан в руку и залпом. Машина стоит внизу долго и смиренно, а затем шуршаще покидает район. ***       Следующий месяц Мирон в кофейне не появляется, Машнов слышит, что начальство вновь облюбило головную кофейню, и облизывает губы.       Ситуация комично-горькая и немного обидная.       Это похоже на бегство.       Когда через месяц знакомый боинг все же показывается в их точке, Машнову хочется обиженно насыпать в кофе соли, но он удерживается. Федоров приходит с тем самым долговязым лучшим другом, почти не говорит, по сравнению с тем, что Слава видел и слышал раньше, и абсолютно не смотрит в его сторону.       Заказ приходит делать любящий сладкое компаньон, и это еще обиднее.       — Можно карамельный раф и капучино? — немного басит тот.       — Если он сам не подойдет, то я ничего делать не буду, — спокойно говорит Машнов, протирая стойку. Вряд ли его за это уволят. Парень отходит, чему-то усмехнувшись, и через пять долгих минут Мирон все же неровно встает у стойки и повторяет заказ. — Долго избегать меня будешь? — будто между делом бросает Слава, делая заказ.       — Не хочу мозолить глаза, — Федоров смотрит в сторону окна, избегая зрительного контакта.       — А у меня спросить не хочешь? — ставит перед ним раф.       — Я там вполне ясно все понял, спасибо.       — А если я скажу, что хочу попробовать, но это было неожиданно? — ставит вторую часть заказа на стойку, но не выпускает из рук, облокачиваясь и смотря в нечеловеческие глаза напротив.       — Наверно, тогда я предложу подвезти, — через долгую минуту шелестит неуверенно в ответ.       — Когда заканчивается смена, я думаю, ты помнишь, — отпускает чашку и спокойно возвращается к вытиранию рабочего пространства, на губах мягко лежит улыбка. Мирон долго смотрит на парня, осознавая посыл, делает глубокий вдох, улыбается уголком губ и идет обратно за столик, чуть не забыв заказ.       Следующие два часа Машнов перманентно чувствует мягкий взгляд, даже в шутку мысленно жалея, что сказал тому не перед их уходом, неуклюжесть возрастает. ***       — Сегодня вновь к друзьям? — невысокая фигура курит у черного хода, и Славу даже передергивает от остро-кислого испуга.       — Ну, пока что я только чуть нечаянно не уехал на тот свет, но вообще собирался домой, — встает рядом и принимает протянутую сигарету, крутит немного и возвращает обратно. — Спасибо, но надо бы бросать, — мягко улыбается Машнов.       — И то верно, постоянно себе это твержу, но не выходит, — Федоров протягивает пачку Славе, — может так выйдет? — тот в ответ кивает ребячески и выкидывает пачку в мусорку.       В машине уютно, Машнов адрес не называет и абсолютно не помнит, говорил ли когда Мирону про свой дом больше, чем «две станции ближе», думает, что тот мог и посмотреть в документах, хотя значения сейчас это почему-то не имеет. Они едут тихо, под тепло-оранжевую песню на английском, салон пахнет цедрой и немного отдает мятой и хвоей, видимо от парфюма владельца. Славе думается, что их пункт назначения не важен, что в жизни надо пробовать новое и что очень хочется апельсинового капучино.